Доклад о вероятности Эй

— Я веду себя как дура, но тут уж не исправишь.

Эс стоял и смотрел на то, как четыре белые ленты сходятся на спине в один узел. Белое эмалированное ведро, теперь пустое, которое полная женщина несла в правой руке, казалось и белее и ярче фартука; кончики же лент и вовсе были слегка желтоватые и при этом помятые. Очень быстро она дошла до задней двери особняка, которую оставляла прикрытой; еще шаг — и она за дверью; мгновение — дверь закрылась за ней; Эс повернулся и, пригнувшись, шагнул в старый кирпичный каретный сарай.

IV

Поднявшись в комнату над главным помещением каретного сарая, Эс закрыл лестницу дверцей и, дойдя до середины своего убежища, остановился. Сверток, который был у него в руках, он положил на одну из полок, тянувшихся вдоль юго-восточной стены, рядом с маленьким бронзовым крокодилом.

На уровне его груди висел брезентовый гамак, оба конца которого стягивались веревками, прикрепленными к двум металлическим кольцам, прибитым к первой и второй поперечным балкам. С двух сторон этого гамака свисали серые одеяла, концы которых были обметаны красной шерстяной нитью; лежало там и два обычных мешка, сшитых садовой бечевкой. Положив руки на гамак, Эс согнул колени и прыгнул вверх и вперед, чтобы забраться в свою висячую кровать.

После того как он оказался в гамаке и тот перестал раскачиваться, Эс сел и развязал шнурки ботинок. Сдвинув с ноги левый, а потом правый ботинок, он уронил их вниз на пол, разукрашенный выбоинами, впадинами и выступами: доски в некоторых местах имели цвет соломы, в некоторых казались покрыты сиеной — там, где грязь въелась в дерево; в целом цвет, особенно если не вглядываться, чем-то напоминал золотисто-каштановый оттенок женских волос. Ботинки, упав на пол, перевернулись и легли один возле другого: их носы соприкасались под углом в девяносто градусов, левый при этом лежал подметкой вверх. В центре подметка протерлась до дыр, а ближе к краям была изрядно изношена. Носок правого ботинка сплющился. Оба ботинка лежали рядом друг с другом, образуя случайную фигуру на полу. Под ними золотисто-каштановые доски пола. Доски в положенных им местах касались стен, а в пазах они соприкасались друг с другом. Ботинки лежали прямо перед направленным вниз взглядом мужчины; потом он отвернулся и лег.

Под голову Эс для удобства положил что-то маленькое и продолговатое вместо подушки. Это что-то напоминало тело, было бежевого цвета и принадлежало игрушечному медведю, если судить по голове. Конечно, сейчас узнать В этом предмете медведя было труднее, чем тогда, когда его сделали или купили, поскольку в данный момент на голове не хватало обоих ушей и одного глаза. Туловище также подверглось необратимым изменениям: оно не только потеряло форму, но и лапы — передние и задние, места, где они были пришиты, зияли дырками в бежевом материале, из дырок торчали опилки и стружки. Мужчина уложил остатки куклы, служившие ему подушкой, поудобнее; и голова, точнее, затылок оказался прямо на дряблом животе медведя, от этого голова игрушечного зверя оказалась над головой человека — создавалось впечатление, что его единственный темно-коричневый глаз смотрит в комнату.

Взгляд его уперся в кровлю над головой: великое множество грубых тесаных перекладин спускалось к боковым стенам от центральной балки, поддерживая оранжевые прямоугольники черепицы. Некоторые из кусков черепицы треснули, некоторые соскользнули с определенного им места. Свет бил через трещины, проходил сквозь щели, расширяясь до ослепительных в своей яркости полос, которые мешали рассматривать саму оранжевую волнистую поверхность.

Взгляд мужчины становился все более рассеянным. Веки наползли на глаза, и он заснул.

Один раз во сне он шевельнулся, чуть склонив голову к правому плечу. Это движение привело к тому, что медведь тоже шевельнул головой. Дыхание человека замедлилось, и воздух заскреб, зашуршал по сухому нёбу, человек засопел, в полной тишине комнаты это было хорошо слышно.

Когда он проснулся и открыл глаза, он увидел печку, стоявшую недалеко от центральных стропил. Черную, хотя на заслонках, лючках, крышечках, патентованных устройствах — на всем лежал тонкий слой светло-серой пыли.

Эс повернулся, две ноги свесились с гамака, наконец он весь соскользнул со своего ложа, ноги оказались всего лишь в нескольких сантиметрах от ботинок. Он сел на пол, обулся. Завязал шнурки. Встал и подошел к передней стене, в кирпичной кладке которой сделано было круглое окно, разделенное четырьмя деревянными планками — две в одном направлении, а две другие перпендикулярно двум первым — на девять сегментов, центральный из них, конечно, квадратный. Остановившись, он посмотрел в окно.

Внизу прямо перед окном располагалась клумба для аспарагусов, состоявшая из трех меньших клумб — насыпей, сейчас голых, если не считать каких-то сорняков, торчащих на них; с одной стороны эти клумбы без аспарагусов окаймляла дорожка, посыпанная гравием, с другой — обычная, грунтовая. Дорожку, посыпанную гравием, окаймляла, в свою очередь, низкая живая изгородь из кустов бирючины. По этой-то дорожке разгуливал голубь, известный под кличкой Икс. Голубь при каждом шаге кивал головкой и чуть наклонялся вперед. За клумбами для аспарагуса узкая полоска травы: в северо-западном направлении она бежала к огороду и фруктовому саду, а в юго-западном — к участку, отданному цветам. За полоской травы стоял выстроенный на возвышении (если сравнивать со старым кирпичным строением, которое когда-то называли каретным сараем и держали в те времена в нем кареты) простой, квадратный в основании дом; стекла его окон в данную минуту сверкали, отражая солнечные лучи. Правое окно второго этажа выходило из ванной комнаты. Сквозь него было видно, что в этой комнате царит полумрак, но именно полумрак, поскольку в ванной комнате имелось и второе окно, не видимое для Эс: оно располагалось за углом на юго-восточной стороне дома. Слева от окна ванной комнаты — два других, выходящих из спальных комнат для гостей. И снова никакого движения. Эс моргнул, зевнул и принялся всматриваться в окна первого этажа. Под левым окном находилось кухонное. На подоконнике внутри за стеклом центральной, неоткрывающейся части этого окна стояла банка, ярко блестевшая на солнце; левая и правая части были открыты. Но никого не было в кухне. Рядом с кухонным окном — задняя дверь. На ступеньке под ней, нежась на солнышке, лежала кошка с черно-белой шерстью; дверь была закрыта. Справа от задней двери окно столовой, длинное, доходящее до земли, в любой момент оно могло быть открыто, чтобы выпустить сидящих в столовой людей в сад. Как и в ванной комнате, расположенной над столовой, в ней было два окна, но второе было скрыто от Эс углом юго-восточной стены дома. В свете, падавшем через два окна, можно было увидеть какую-то фигуру, одетую, по крайней мере частично, во что-то белое, она двигалась вокруг стола, — видно его, впрочем, было не целиком, — и то ли что-то ставила, то ли что-то раскладывала.

Отвернувшись от круглого окна, Эс пошел в другой конец комнаты, уклоняясь от столкновения со стропилами и двигаясь между печкой и гамаком. Вырез в полу у задней стены закрывала дверца, сделанная из того же дерева, что и доски, правда, она была почище, чем они. Эс поднял ее и начал спускаться по ступенькам. Наконец он оказался в пыльном, грязном помещении с полом, вымощенным булыжником, захламленным самыми разными предметами. Эс прошел мимо верстака, стоявшего слева, и кучи разных предметов, лежавших справа. В этой куче были обломки старого дерева, газонокосилка, бесчисленные коробки и коробочки самых разных форм и размеров, обломки старой мебели, включая старый умывальник с расколотой мраморной плитой; жестяная труба с куполообразной крышкой, на которой стояли инициалы 3. С. М.; садовый каток, большой кухонный каток устарелой конструкции; грубо сработанная птичья клетка и еще масса разных вещей, включая набор садовых инструментов, которые стояли или лежали у стены. Эс подошел к двум старым деревянным дверям, которые составляли почти всю северовосточную стену старого кирпичного строения; двери провисли, и их нижние края упирались в землю; двери слегка повело, так что лучи света могли спокойно проскальзывать через горизонтальные и вертикальные щели.

В левой из этих дверей была сделана маленькая дверца, которую Эс с легкостью распахнул. Высунув в дверной проем голову, он посмотрел в сторону юго-восточного угла каретного сарая, мимо которого бежала грунтовая дорожка, идущая от дальнего верхнего угла сада к мусорной куче за деревьями. Там, где дорожка сворачивала, из земли тянулись голые, изогнутые и тонкие отростки плюща, которые поднимались по кустам и, разрастаясь, закрывали часть одной из стен старого кирпичного строения. У этих-то отростков и стояла ржавая штормовая лампа.

Приоткрыв маленькую дверцу пошире, Эс шагнул на землю. Он двигался к своей лампе; шел Эс, оглядываясь через левое плечо на особняк. Вдруг в окне столовой он заметил какое-то движение. Кто-то наблюдал за ним из-за портьер.

Не дойдя до лампы, Эс повернул назад к маленькой дверце; скользнул внутрь, не тратя ни минуты, и пошел к задней стене угрюмого, старого каретного сарая, оставляя брошенные и сломанные вещи с левой от себя стороны. У задней стены находилась крепкая деревянная лестница, ведущая в верхнюю комнату. Эс взлетел по ступенькам наверх, закрыл дверцей лаз. Наклонив голову, он пошел к передней стене, избегая столкновений со стропилами, шедшими от стены к стене, и оставляя слева от себя старую печку с крышкой, покрытой железными буквами надписи «Стентория 1888» (эти буквы занимали почти всю поверхность крышки), а справа гамак, подвешенный к двум балкам.

Круглое окно, разделенное двумя горизонтальными и двумя вертикальными планками на девять частей, так что в центре оказывалось квадратное стеклышко, было сделано в передней стене старого кирпичного здания. Встав на колени, Эс прижался к кирпичной кладке с правой стороны окна. И, протянув руку к тому месту, где в кладке была впадина, достал оттуда сложенный телескоп не более пятнадцати сантиметров в длину, затянутый в кожу. Кожа потерлась и стала мягкой. Потянув за концы телескопа, Эс выдвинул три бронзовые трубки. В самой маленькой из них находился окуляр. Направив телескоп так, чтобы он смотрел наружу через маленькое боковое стекло круглого окна, он приблизил правый глаз к окуляру.

Передвинув левую руку, державшую телескоп возле кожи, которой была обернута самая толстая трубка, Эс направил свой инструмент в сторону особняка. Появилась кирпичная кладка, красная и расплывчатая. После легкого нажатия на один из концов зрительной трубы резкость увеличилась и стали видны прямоугольные кирпичи, окруженные не совсем ровными вертикальными и горизонтальными линиями цемента. Телескоп перемещался по кладке, пока из темноты, ограниченной трубками инструмента, не выплыло длинное окно столовой.

Стал виден угол стола, покрытый белой скатертью; в поле зрения оказались и предметы, лежавшие на ней. Свет заливал пространство столовой, проникая в нее не только через это окно, но и через другое, невидимое, скрытое углом и расположенное на юго-восточной стороне особняка. Благодаря хорошему освещению можно было определить, что длинные зеленые шторы, висевшие по обеим сторонам французского окна, которое, как дверь, может быть открыто прямо в сад, дрожат. Можно было также увидеть в нижней части левой из двух этих штор ботинок и часть ноги, покрытой темной тканью брюк, в средней части — плечо в пиджаке того же цвета, а над плечом, возможно, нахмурившуюся, левую половину лица. Телескоп задрожал. Соответственно разобраться в деталях стало сложнее, но казалось, что видны еще и пальцы — слабые полоски цвета человеческой кожи, — державшие штору на уровне плеча.

Движения телескопа стали хаотическими, он, не управляемый никем, пробежал по дуге вверх — короткий взгляд в окно ванной комнаты — и вниз к траве перед высокими окнами столовой. Левая рука, державшая портьеру, не шелохнулась.

Опустив телескоп, Эс оперся локтем левой руки на кирпичный выступ под круглым окном, а запястьем уперся в кладку сбоку от окна. Он прижал правый глаз плотнее к окуляру оптического инструмента, и как раз вовремя; для того чтобы заметить, что в столовой происходят изменения. Левая рука не сжимала больше штору. И та спокойно вернулась к исходному положению. Больше никакого движения в столовой не наблюдалось.

Эс отодвинул телескоп от глаза и положил его на пол прямо под круглое окно, так что тот почти касался стены.

— Ну, Ви, если это ты рассказала ему...

Эс поднялся с коленей. Отряхнул брюки, чуть приспустил их до нормального положения. Следя за тем, чтобы его тело не было заметно, он осторожно посмотрел в боковую часть круглого окна на особняк.

— Не знаю, что и делать...

За особняком голубое небо, усеянное облаками. Крыша особняка покрыта серовато-голубой черепицей, а углы ее обрамлены камнем. Балки также обрамлены камнем, и на каждом конце увенчаны декоративной каменной урной, урны выделяются на голубом фоне неба. Широкий дымоход заканчивается шестью похожими на бочки керамическими трубами, торчащими из того ската крыши, что обращен к каретному сараю. Вдоль края крыши тянется водосборный желоб. У каждого из двух видимых углов особняка водосточные трубы соединяются с желобом и устремляются прямо вниз к земле. Кирпичная кладка задней стены особняка разукрашена пятью окнами и дверью. Три окна на втором этаже, причем правое — первое окно ванной комнаты, второе же закрыто углом и находится на юго-восточной стене особняка. Под тем окном ванной комнаты, что можно увидеть из старого кирпичного строения, — окно комнаты, состоящее из двух высоких, почти дверных, створок, которые могут быть открыты кем-нибудь из сидящих внутри прямо в сад. По обеим сторонам этого высокого окна портьеры; портьеры неподвижны. Ни та, что с левой стороны, ни та, что с правой стороны, не шевелятся. Невозможно определить с уверенностью, есть ли там кто-нибудь, увидеть фигуру или часть фигуры. Эта комната — столовая; та часть ее, что видна наблюдателю, пуста. Ни единой живой души. Две длинные стеклянные створки окна разделены на шестнадцать частей, и ни через одно стекло из этих шестнадцати невозможно было сейчас увидеть кого-нибудь или хотя бы часть чьей-нибудь фигуры.

Второе окно первого этажа кирпичного особняка — эта окно кухни. Оно непохоже на другие: имеет металлическую раму и разделено на три части. Обе крайние части в данный момент открыты. В кухне царила фигура в белом, можно было увидеть, что она двигается.

— Не знаю, что и делать.

Фигура в белом видна была не всегда. Чаще всего она чем-то занималась в глубине кухни, и ее присутствие скорее предполагалось, чем наблюдалось; иногда она передвигалась в такие части кухни, что становилась полностью недоступной наблюдению. А один раз она наклонилась за чем-то, и исчезла в той части комнаты, откуда ее в принципе должно было быть видно хорошо.

Эс заморгал.

Его ноги подогнулись, он сел на золотисто-каштановые доски и коснулся поверхности дерева следующими частями тела: краем правой ягодицы, внешней стороной правого бедра, правым коленом, внешней стороной правой икры, правой лодыжкой и правой ступней, а левая нога, в свою очередь, повторила изгибы правой и накрыла ее, так что ее колено, направленное вниз, также касалось пола, а носок левого ботинка придавил заднюю часть правого. Ботинки покрывала пыль. Правое плечо Эс и часть тела с правой стороны были прижаты к кирпичной кладке стены у круглой амбразуры окна.

Он взглянул вверх — туда, где центральная продольная балка кровли встречалась с передней стеной старого здания.

Там, на стене, еще оставались обои с рисунком из букетов цветов, отделенных друг от друга садовыми решетками для вьющихся растений. Ближайший к продольной балке край обоев отошел от стены, завернулся и, таким образом, лишал весь рисунок цвета. Паук сработал свою паутину над одним из таких бесцветных сейчас букетов.

Эс отвернулся и посмотрел в круглое окно. Дорожка, начинавшаяся прямо под окном, может, чуть-чуть левее, была посыпана гравием и вела к особняку; эта дорожка граничила с изгородью бирючины. Кусты ее, росшие вдоль дорожки, выглядели по-разному: в одном месте, в нескольких метрах от старого кирпичного строения, они росли довольно редко. За этой частью из редких кустов бирючины было видно кошку с черным и белым мехом. Она кралась, прижимая голову к земле, а уши к голове; ее крестец, оказывавшийся выше головы, заканчивался хвостом, который дважды шевельнулся: первый раз — вправо, второй — влево, но оба раза нарочито медленно. Ее глаза были устремлены прямо вперед на что-то в метре с четвертью от самой кошки и, следовательно, к месту, которое было ближе к старому кирпичному зданию. На этом месте вразвалочку по неправильной окружности разгуливал голубь, периодически постукивая по земле клювом. Лапки и когти на лапках были красными, на одной из них болталось металлическое, видимо из олова, кольцо. Тело птицы покрывали белые и серые перья.

В одном из окон особняка что-то изменилось. Женщина, одетая в основном в белое, вышла из кухни. Ее формы стало видно через высокое окно столовой. Она двигалась у стола. Потом исчезла и чуть позже появилась в левой открытой створке кухонного окна.

Можно было заметить, что в кухне есть еще один человек, который, казалось, отдыхал за столом, стоявшим в центре кухни. Верхняя часть этой второй фигуры закрывали какие-то голубые одежды — видимо, джемпер без воротника. Волосы частично закрывали ее лицо (это все-таки была женщина) в те минуты, когда она поворачивалась к другой женщине, одетой в белое, чем-то занятой в углу кухни. Женщина в голубой одежде обошла стол и оперлась спиной о раковину, руки она опустила за спину, и кисти рук касались друг друга.

Не отрывая взгляда от окна кухни, Эс отклонился немного от кирпичной кладки стены. Чтобы его правое плечо не закрывало нишу с правой стороны от круглого окна. Он поднял левую руку и начал шарить в углублении, которое было сделано в кирпичной кладке. Его пальцы коснулись шершавой поверхности. Эс оторвался от окна и заглянул в нишу. Она была пуста. Зато на полу, прямо под круглым окном, лежал готовый к наблюдениям — все трубки выдвинуты — телескоп. Эс поднял его и направил в сторону дома Пытаясь поймать особняк телескопом, он случайно увидел внизу, почти сразу под окном, толстого голубя, вразвалочку прохаживающегося по дорожке, — голова и шея этой птицы при каждом шаге, казалось, сдвигались вперед. За голубем, частично скрытая кустами живой изгороди, кралась кошка с белым и черным мехом, прижимавшая голову к передним лапам, а уши — вплотную к черепу.

Эс чуть приподнял руку, прижав окуляр телескопа плотнее к глазу, чтобы осмотреть окно кухни. Через среднюю, неоткрывающуюся часть окна стало видно голову женщины, которая смотрела не в сад, а в глубину кухни. Между этой головой и глазом наблюдателя теперь стояли стекло кухонного окна, стекло круглого окна старого кирпичного здания, в котором когда-то его владелец, дворянин или просто джентльмен, держал свою карету, и четыре линзы телескопа. Вьющиеся волосы женщины были зачесаны наверх, почти на затылок, и заколоты красивым узорчатым гребнем. Правой руки за спиной уже не было: она согнула эту руку в локте и плавно водила ей из стороны в сторону, пальцы как будто что-то поддерживали на ладони, но казались расслабленными. У стола, недалеко от женщины в голубом, стояла еще одна полненькая женщина в белом переднике — ее было видно через правую незакрытую часть кухонного окна. Ее руки отдыхали на бедрах. Можно было заметить, что губы женщины в белом переднике иногда шевелятся.

Через некоторое время обе эти женщины начали менять свои позиции. Их движения хорошо были видны в телескоп. Та, что в белом переднике, пошла в левый угол кухни и наклонилась. Когда она выпрямилась, в руках ее оказалось большое блюдо. Она поставила его на стол и снова наклонилась над чем-то в левом углу помещения. Другая — в голубом — двинулась к столу с подносом. Поставила его на столешницу. Потом взяла большое блюдо и водрузила его на поднос. На большом блюде лежало что-то золотисто-коричневое. Затем эта женщина в голубом с золотисто-каштановыми волосами подняла поднос, повернулась и пошла; видно ее было только до тех пор, пока не вмешалась рама окна и присоединившаяся к ней кирпичная кладка.

Телескоп пополз вправо: по кирпичам особняка, оставляя окно кухни за пределами видимости и таким образом погружая его в темноту. Мимо задней двери с блестящим квадратным окошком из зеленого бутылочного стекла, снова по кирпичам, наконец он достиг высокого французского окна, по обеим сторонам которого в столовой висели портьеры из зеленой ткани; эти портьеры не двигались.

Телескоп замер как раз в тот момент, когда женщина с золотисто-каштановыми волосами вошла, она появилась в поле зрения с подносом в руках и тарелкой на подносе. Прошла в угол столовой, и ее движения стали не заметны, повернулась и, сняв тарелку с подноса, поставила ее на стол. Почти в ту же секунду в комнате появилась полненькая женщина с подносом в руках, на подносе стояло блюдо. Блюдо и поднос исчезли из поля зрения, когда эта женщина направилась в угол столовой. Потом она повернулась и опустила блюдо на столешницу перед собой. С краев столешницы свисали углы белой скатерти. У ближайшего к окну конца стола виден был стул со слегка изгибавшимися к спинке ножками. На другом конце стола можно было заметить верхнюю часть спинки другого стула, поскольку она возвышалась над поверхностью стола.

После того как женщина в белом переднике водрузила блюдо на стол, она снова отошла в тот угол столовой, где не видно было, чем она занималась. И вскоре, держа в руках два подноса, вышла из столовой.

Мужчина в темном костюме неожиданно появился в поле зрения, ограниченном трубками телескопа. Женщина с золотисто-каштановыми волосами шла следом за ним. Мужчина направился к окну. Он шел и смотрел через окно в сторону сада. В течение нескольких секунд, казалось, он всматривается в телескоп и глаз наблюдателя. Эс дрогнул, телескоп заскользил по кирпичной кладке, побежал по саду и затем снова вернулся к окнам столовой. Шесть стеклянных преград стояли теперь между наблюдателем в старом кирпичном здании и мужчиной в костюме.

Наконец мужчина в костюме, не останавливаясь перед окном, взял стул, стоявший у этого конца стола, за спинку и, пододвинув его, опустился на сиденье и оказался за столом. Женщина в голубом последовала его примеру и села за стол на другом, дальнем от окна, конце. В результате голова мужчины закрывала теперь лицо женщины. Спина его была обращена к окну. Она была длинная и темная. Кисти его зашевелились, поднимая какие-то предметы со стола. Локти согнулись и начали двигаться.

Эс опустил телескоп и потом, не складывая его, положил на пол под круглое окно. Ущипнул себя пальцами за переносицу. Поморгал и начал смотреть через боковые стеклышки круглого окна на особняк. В кухонном окне он мог увидеть полненькую женщину, сидящую за столом у открытой створки. На ней больше не было белого передника, и, вероятнее всего, теперь она осталась только в сером платье. Она склонилась над столом. И занималась едой.

— Они принимают пищу в особняке, — проговорил губернатор.

— Так точно, — подтвердил Домоладосса. — Процесс питания, обычное явление. И тем не менее, кто может поручиться, что их кишечная флора похожа на нашу? Кто может поручиться, что мясо, которым они наслаждаются — телятина, кажется? — не отравит нас?

— Есть многое, чего мы еще не знаем, — согласился губернатор. — А между тем все, что мы можем, это скрупулезно изучить каждое их движение.

— Если бы мы могли получать данные из первых рук, — вступил в разговор Мидлакемела. — Только бы нам проникнуть внутрь особняка.

— ОНА, по-моему, держит ключик ко всему. Я чувствую это даже костным мозгом, — пошутил Домоладосса, в очередной раз садясь на своего конька.

А за ним внимательно наблюдали два опознавателя, стоявшие на склоне холма. А за ними, в свою очередь, — группа мужчин, сидевших в одном из зданий Нью-Йорка.

Джо Гроулес занимался этим уже пять часов и потому немного устал. Повернувшись к конгрессмену Садлеру, он сказал:

— Ну, кажется, все идет как надо. Наш летающий робот материализовался в мире, где обитатели, как оказалось, наблюдают за другим миром, в котором, в свою очередь, обитатели заняты изучением доклада о еще одном мире, наблюдаемом ими.

— Я бы сказал, что мы залетели в нечто вроде отраженно-искаженного эффекта — воспоминания о будущем, как любят писать в воскресных приложениях.

— Может, и так. А может, разгадка всего в том докладе. Ха!.. Положим, доклад сообщает о реальном мире! Те парни читают его; другие, на холме, наблюдают за ними, мы — за этими другими, и все это — ложные миры, фазовые эхомиры... От такого мурашки по телу побегут?..

Конгрессмен возразил:

— Мы все-таки есть, и это факт. И слава Богу, нам не нужно решать, реальность это или нет.

Облака над домом начали сгущаться. Солнце постепенно скрылось за ними. Листья летели через клумбу для аспарагусов, некоторые, уже упавшие на землю, катились по поверхности трех широких грядок. Слева от клумбы толстый голубь замахал, захлопал крыльями и, поднявшись вверх, уселся на низкий куст живой изгороди, обрамлявшей дорожку, посыпанную гравием. Прятавшаяся за ветками бирючины черно-белая кошка встала и неторопливо пошла к особняку. Хвост у нее был черный, а на самом кончике белый. Он был поднят вверх, и белый кончик плавно раскачивался из стороны в сторону. Голубь поднялся в воздух и неуклюже полетел к яблоне, на которую и уселся.

V

Комната над главным помещением старого сарая не имела потолка, его заменяла крыша, которую поддерживали балки, соединявшиеся в перевернутую букву V, между балками видны были ярко-оранжевые плитки черепицы. Балки во многих местах затянула паутина, от пыли ставшая серой. В дальнем конце комнаты, в задней стене в нескольких сантиметрах над полом маленькое квадратное окошко. Толстые поперечные балки из потемневшего дерева, казалось, делили всю комнату на три части. Сейчас в ней царил полумрак. Между двумя ближайшими к Эс стропилами на веревках висел гамак из брезента. С края этого гамака свешивались мешки, сшитые садовой бечевкой, концы одного, а может, и нескольких одеял и часть головы игрушечного медвежонка. Нос его обозначала черная шерстяная нитка, которой был прошит центр бежевой головы. Рта у него не было. И только один янтарно-желтый глаз, который, казалось, смотрел вниз на Эс.

Тот встал на ноги и положил медведя так, чтобы голова игрушки не торчала Делая это, он подошел к первой из стропильных балок, к которым подвешен был гамак. Какая-то картина была прибита как раз с той стороны этой балки, к которой подошел Эс. Его рубашка зацепилась за угол рамы и завернулась. Он повернулся и уставился на эту картинку.

Черно-белая репродукция, хотя и бумага, и черная краска уже изрядно покрыты пылью. На ней мужчина и женщина, прикасающиеся друг к другу; мужчина в одеждах пастуха, женщина в чем-то, напоминающем сорочку, и в юбке; из этого, конечно, не следовало то, что ее нельзя было назвать неодетой. Пастушок, очевидно, пренебрег своими овцами, которые уже забрели на поле с пшеницей, ради девушки. Из картинки трудно было понять, увенчались ли его усилия успехом, поскольку в ее взгляде можно было прочесть как пренебрежение, так и тайное желание.

На вытянутой руке пастушок держал бабочку редкой разновидности, которую только что поймал. Но девушка не смотрела на бабочку, она смотрела на него. И невозможно было определить, в каком случае его шансы на победу над девушкой (если, конечно, это входило в его намерения) выше: в том ли, когда он оставит всякие надежды заинтересовать ее пойманной им бабочкой, возможно, дав этой бабочке улететь, и прибегнет к более прямым средствам убеждения — таким, как поглаживание ее золотисто-каштановых волос или комплименты; или в том, если он продолжит демонстрировать взятую в плен бабочку, расскажет в то же время нечто вроде лекции из природоведения и тем самым победит недоверие юной особы, что впоследствии поможет ему перейти к более интимному разговору.

Объективно говоря, ситуация, изображенная на картинке, таила вызов не только наблюдателю и зрителю, но и самому пастушку. Если же девушка к тому же была замужем за хозяином юного пастушка, все становилось еще сложнее. Ведь очень может быть, что под ее тяжелыми веками скрывался совсем не тот взгляд одобрения и поощрения, который мог приписать ей пастушок, в свободном порыве интерпретировавший его; он мог бы нежно погладить ее по волосам, таким мягким у шеи; он мог бы даже попытаться — и с возможным успехом! — поцеловать ее нижнюю полную губку, а она, в свою очередь, могла бы после этого побежать к своему мужу и рассказать ему обо всем, ввергнув, таким образом, пастушка в пучину неприятностей; или же, оказавшись в таком сложном положении, он мог сыграть отбой по той причине, что девушка может признаться своему мужу сама по своему желанию, или муж вынудит ее признаться силой. В результате он мог бы лишиться своей работы и навсегда утратить душевное спокойствие, как павшие духи после великой катастрофы.

— Еще одно обсуждение картины Холмана Ханта! — воскликнул Укрыватель Архивов, который выступал в качестве старшего десятки присяжных.

Он мягко прошел по затененной комнате и положил руку на плечо женщины, погруженной в транс, которая немедленно прекратила чтение доклада. Как только ее певучий голос перестал звучать, присяжные, казалось, ожили. Один из них, чья должность называлась «Пронизыватель Искривлений», коснулся своей лампы и заговорил:

— Так как, мне кажется, эта картина Холмана Ханта имеет не менее полное существование, чем тот мир, в котором сейчас находится наша Странствующая Дева, я осмелюсь предложить вам рассмотреть факсимиле данной картины, мой слуга Образ продемонстрирует его вам. Начинай, Образ!

Мужчина в бархате отделился от задней стены залы, в руках у него было живописное полотно, которое он по очереди продемонстрировал всем присяжным. Те изучали картину пристально, но все же с различной степенью внимания.

— Как вы видите, — продолжил Пронизыватель, — наша Странствующая Дева представила нам то, что мы в некотором отношении должны признать точным докладом об этом второстепенном и, в общем, ничтожном творении кисти, хотя я сам подчеркнул бы некоторые другие места, имеющие связь с обыденным символизмом картины, например: у молодого пастушка есть рожок из рога, свисающий с его плеча, возможно, это указание на измену мужу; или та же девушка — ведь она держит на коленях не только зеленые яблоки, но и книгу в переплете из коленкора под названием «Нижняя точка X», что также может свидетельствовать о состоянии ее ума; или то... Присяжные знали о том, что Пронизыватель может говорить очень долго. Поэтому Исполнитель Печали, прервав его, начал:

— Признавая определенные совпадения в этом... мм мире, который, судя по описанию нашей Девы, возможно, содержит картину, которая существует в нашем универсуме — довольно известную работу второстепенного художника с острова Англия, — я все же удивлен, Пронизыватель, каким образом вы приписываете этому миру ту же степень реальности, что присуща реальной картине, существующей в нашем универсуме. Мы знаем, что эта картина существует, но уверены ли мы в существовании того мира? Нет! Совершенно ясно, что наша Странствующая Дева описывает некий внутренний мир — ее собственный, — который не может быть признан ни реальным, ни актуальным только потому, что он содержит определенные отсылки вовне.

— Как же вы тогда объясните Домоладоссе и этого парня Гроулеса, господин Исполнитель? — спросил Укрыватель Архивов.

— Ну, сэр... Я думаю, сэр, их нужно понимать как своего рода фальшборт, которым наша Дева ограждает дорогие для себя образы; совершенно ясно, что если мы отказываем им в жизненной реальности, а нам это следует сделать, то мы закономерно приходим к выводу: все это только образы— и сам пресловутый «мир», содержащий Джи и Эс, и прочие причудливые фантазии.

Помахивая картиной из стороны в сторону, Побудитель Образов нетерпеливо возразил:

— Давайте не будем мудрить, чтобы не упустить главного. Странствующая Дева сообщила нам некоторые данные об ином универсуме, которые она едва ли бы могла почерпнуть из своего внутреннего опыта. Я приведу вам ряд примеров.

— К счастью, Пронизыватель Искривлений не единственный среди нас любитель живописи. Мне давно известно это изображение пастушка, и — в отличие от нашего уважаемого друга — я считаю его одним из самых замечательных, в общественно-философском смысле, в истории живописи. Оно — живое воплощение всех предрассудков Викторианской эпохи, таких, как стремление к естественной простоте природы и к высокой нравственности. В картине воплощается — возможно, мне следовало бы сказать: она демонстрирует — их тягостное ощущение заключенности во времени, с которым они не смогли разобраться, даже просто определить его границы, на теоретическом уровне. Так что их художники стали мастерами Неразрешенного момента, мастерами Ожидания Грядущего, например: дилеммы, вопроса, не имеющего ответа, неоконченного жеста, мгновения перед катастрофой, или, с другой стороны, самой катастрофы, отмщения, побуждающих задуматься над предшествующим моментом. Почти все живописцы и почти все лучшие картины Викторианской эпохи изображают именно это заточение во временных структурах, из которого, считали тогда, невозможно бежать, отчего подобные произведения и играли роль очистительного средства.

— «Наемный пастух», как и другие выдающиеся полотна того времени, является, таким образом, изображением психодинамической драмы неразрешенного времени, хотя и представленного в наглядном виде, в зримых образах. А то, что Эс, наверное, случайно видит в этой картине то же, что и вложил в нее Хант, позволяет нам определить его ситуацию как ситуацию, схожую с изображенной.

Так вот, Странствующая Дева в своем докладе только намекает на адекватное восприятие живописи Викторианской эпохи, которое, как я думаю, отнюдь не является ее достоянием; едва ли она на такое способна. Следовательно, доклад был воспринят ею от какого-то другого существа, возможно, от мистера Мери... или от его жены, поскольку, мне кажется, она имеет более решительный характер, — в общем, теми, кто действительно живет в том универсуме. Сказанного достаточно, джентльмены, чтобы показать вам — за этим что-то стоит.

— Все это чушь! — начал было Пронизыватель, но Судья Оснований перебил его:

— Мне нравится логика Побудителя, сэр. Я продолжу в том же направлении. Время здесь — самое существо проблемы. Разве этот доклад в целом не является отчетом о разломе во времени в этом особенном универсуме, универсуме Мери? Я думаю, вы согласитесь с таким названием, точно так же, как и с тем, что и нам может угрожать временной коллапс? И разве не факт, что эти люди на картине, о которых мы слышали, обречены на неподвижность и бессилие именно разломом времени? Укрыватель, прошу вас, индуцируйте нашу Странствующую Леди, чтобы она продолжила чтение!

Побелка под картиной была испещрена коричневатыми пятнами. Пол под картиной был неровным. Ботинки были пыльные. Брюки такие же. Эс похлопал по брюкам правой рукой.

Чуть-чуть наклонившись, он прошел под балкой к длинному сооружению из полочек и перегородок, которое стояло у стены за гамаком. На этих полочках разместилась целая коллекция разных предметов, принадлежавших Эс или им позаимствованных, включая три пустые банки из-под джема и банку с проросшими семенами фасоли; котелок, внутри которого лежал патентованный ингалятор для носа; изъеденная жучками ножка от стульчика для рояля; пластмассовая чернильная авторучка; бронзовая ручка от комода; катушка с хлопчатобумажной коричневой ниткой; пустой кошелек из свиной кожи; попорченный графин для воды; китайский подсвечник прошедших времен с изображением демона, выдыхающего огонь; книга в бумажной обложке под названием «Нижняя точка X», углы обложки завернулись вверх, обнажив серые страницы; разбитый каретный фонарь, лежавший рядом с тремя грецкими орехами; соломенная шляпа того вида, что обычно называют «канотье», с красно-голубой лентой на тулье; зонтик с ручкой в виде лисьей головы торчал из-под канотье; две эмалированные таблички с надписью «Осторожно — злая собака»; маленький наборчик столовых предметов и съестное; надтреснутая бело-голубая чашка, стоявшая рядом с неоткрытой баночкой сардин; маленький бронзовый крокодил; газетный сверток; эмалированный ночной горшок без ручки; бронзовая дверная петля и железный ключ; старый теннисный мячик, потертый со всех сторон; принадлежности для бритья в маленькой мисочке с растительным узором; портфель; скелет длинноухой летучей мыши без левого уха; глиняный тяжеловоз без головы; мышеловка, на единственный зуб которой все еще был надет кусочек сыра. Большую часть этих предметов покрывал изрядный слой пыли. Эс взял с полки газетный сверток и забрался в гамак.

Он натянул на себя два серых шерстяных одеяла и нечто вроде пледа, сделанное из мешков с проложенными в них газетами. Развернув сверток, он достал из него половину пирога со свининой, разрезанного так, что был виден ломтик яйца, сваренного вкрутую — желтый и белый, — спрятанный в мясной начинке. Эс взял эту половинку в правую руку и начал постепенно вгрызаться в нее, разравнивая в то же время левой рукой газету, лежавшую на импровизированном пледе у левой ноги.

Когда лист стал более-менее ровным, он поднял его так, чтобы свет от окна падал на его поверхность. И принялся внимательно изучать страницу с рецензиями на новые книги. Начал он с заметки, расположенной наверху левой колонки; речь в ней шла о книге «Этика языка», а начиналась она со слов: «С видимой неизбежностью каждая отрасль знания развивается по своим особым путям». Засунув последний кусок пирога в рот, Эс вытер руки газетой и уронил ее на пол.

Он уложил потерявшего отдельные части тела мишку поудобнее под голову и лег на спину, глаза его смотрели на куски черепицы, поддерживаемые набором крыши. Время от времени он моргал.

— Эй, ты там, я собираюсь домой.

Эс сел. Посмотрел налево, потом направо. Соскользнул с гамака и подошел к окну, наклонился влево и взглянул через круглое окно вправо. На улице было пасмурно, небо затянули тучи. Его глаза нашли грунтовую дорожку, идущую параллельно клумбам для аспарагусов, и полоску газона позади нее. Пухлая женщина стояла на этой грунтовой дорожке, одетая в необъятное мешковатое пальто цвета нефрита, на голове ее была шляпка с яркими, блестящими искусственными цветами. В левой руке она держала корзинку. Правой рукой женщина манила к себе Эс.

— Я сказала, я ухожу домой. Прямо сейчас. У меня своя работа дома, ты же знаешь, не как у некоторых. Вот твоя лампа стоит здесь. Выйди и забери ее, пока не начался дождь.

— Где они?

— Не думай ты о них. Когда я мыла посуду, они пошли в гостиную пить кофе. Собирается дождь, а мне хочется до него успеть домой, так что некогда было интересоваться.

— Он был при оружии?

— Что за глупости! Ты собираешься спускаться за лампой? Я наполнила ее, как ты просил, утром.

— Большое спасибо.

— Так спустишься ты или нет?

— Почему бы тебе не поставить ее около маленькой дверцы?

— Сам подумай, если он поймет, что я отливаю керосин, будут большие неприятности. Ты же знаешь, что такое мистер Мери. Ты спустишься до того, как я уйду?

— Спущусь через минуту. Я только что проснулся.

— Ты спал! Тебе понравился пирог? Ладно, я пошла. Дома куча работы. Времени нет. Дождь, того и гляди, пойдет.

— Я скоро спущусь.

— Тогда я пошла. Думаю, завтра увидимся.