Помоги проекту - поделись книгой:
— Аттестат испортишь, никуда потом не устроишься!
— А я и так не собираюсь! Ну мам, ну дай я пойду!
— Нет, никуда не пойдешь. Ты и так готова туда чуть ни каждый день бегать, как собачонка — по первому свистку этой своей, как ее там, а вот она что-то к тебе не торопится.
— Она занята!
— А ты нет, да?
— А я не занята!
— Значит, сейчас будешь занята!
— Мааам! — и Айлэмэ наконец-то разревелась. — Ну мам, ну пожалуйста!
— Чего тебя туда так тянет? Медом намазано? Не можешь дружить с девочками из твоей группы? Или там с тобой никто дружить не хочет? Ты только посмотри на себя — неужели трудно причесаться как следует, одеться аккуратно, на тебя же никто обращать внимания не будет!
— И не надо! Кому какое дело, во что я одета! — сквозь всхлипывания, размазывая по лицу слезы.
— Да кто тебя такую полюбит?! — всплеснула руками мать.
—
— Да я не про эту твою компанию… Кто знает, чем они занимаются? Кто эта твоя подружка? Работает она, учится, или что?
— Мааааа! Ну отпусти… — Айлэмэ было очень, очень страшно. Сейчас ее возьмут и не отпустят, и это значит, что она обречена на пустой, скучный вечер — конечно, на самом деле есть, чем заняться, но это значит — опять одна, снова одна. А там — там Лави… Там поют, там разговаривают, и там никто не скажет ей, что она не так выглядит, не так говорит, не так сидит… Здесь она не нужна. Только…
— Ну куда тебя несет, на ночь глядя… — совсем другим, усталым голосом проговорила мать, — Поздно же.
— Нет, ты что! — горячо заговорила Айлэмэ, — Всего-то пять, а тут недалеко, и приду я в… — запнулась. Не скажешь же — "в десять", а то еще не пустит в самом деле, — В девять приду! — "Девять пишем, десять в уме…"
— Ладно, иди уж, горе мое… — вздохнула мать, отходя в сторону и пропуская ринувшуюся за ботинками девочку к обувнице, — Только если задержишься — позвони обязательно, чтобы не волновались. И когда выходить будешь, тоже позвони.
— Ага, спасибо, ма! — все еще хлюпая носом, Айлэмэ проворно завязывала шнурки, — Обязательно!
Айринэ. Айринэ, Айрэнэ, Айлэмэ. Ахто. Аннатар. Цепочка имен — бисеринки на леске. Не так уж и много, если сравнивать с другими представителями тусовки — у иных счет можно было вести уже на дюжины… Хотя и не мало. Если считать так — то пять, а если этак — то шесть. Но этак лучше не считать.
Неяркая лампочка в абажуре из желтоватой рисовой бумаги, окно плотно задернуто темно-синими шторами, в комнате — беспорядок на посторонний взгляд, но сама хозяйка прекрасно помнит, что в каком углу валяется. Прибирать? А зачем? Все равно посторонние здесь не ходят, свои давно привыкли, да и не сунется никто без звонка предварительного, разве уж случится какое-нибудь совсем страшное ЧП, в чем Айринэ глубоко сомневалась. Да и звонить не по делу, пожалуй, поостерегутся…
Маленький монитор — всего пятнадцать дюймов, староват уже, да все никак не доходят руки сменить. Сама привыкла, а больше и стараться не для кого. Вот клавиатура хорошая, это важно… И мышка пока еще шустро бегает, тоже замечательно. В конце концов, хозяйка довольно много времени проводит за "электронным гадом", и это очень важно — чтобы все работало.
Тишина не нарушается даже сухим стуком клавиш. Худенькая девушка с темными пушистыми волосами, чуть косящая на левый глаз, задумчиво смотрит в экран, прикусив вьющуюся прядку. Иногда Айринэ вспоминает о сигарете, дымящейся возле нее на жестянке из-под кофе, досадливо стряхивает в банку наросший серый столбик пепла, делает глубокую затяжку и кладет сигарету обратно, выдыхая дым прямо в монитор. Время от времени девушка делает движение к клавиатуре — но каждый раз передумывает в последний момент и вновь откидывается в кресле. На экране — заготовка для письма. Пока пустая.
Как все изменилось… Еще года три-четыре назад все то же самое она бы делала — руками. Сама написала бы текст, выбрав из пачки бумаги лист побелее, сама начертила бы схемку, может быть, еще и завитушками какими украсила бы, или набросками — летящий профиль, взметнувшиеся волосы, огромные глаза, все — несколькими штрихами, но тем не менее — угадываются черты, и девочка, в чьи руки ляжет страница, будет гадать с замирающим сердцем — она это или нет, или просто похожа, или…
Ничего этого не будет. Ровные строки на экране, потом — провода телефонные, и те же строки — но уже на ее экране. А бумага могла бы помяться, пропахнуть дымом, на ней могли оказаться отпечатки измазанных в пепле или красках пальцев, а какое-нибудь слово было бы торопливо вписано поверх расплывшегося… Нет. Так было — или могло бы быть — давно.
Что осталось с тех времен? Непоминаемое и неиспользуемое имя — Аэниэвьель. А когда-то она так любила слушать, как та, Старшая, пела это имя, катала его на языке, наслаждаясь каждым звуком — Аэээээниэвьеллллллль… Мягкость последнего слога заставляла сердце биться часто и неровно, и вызывала в памяти казавшиеся такими реальными картины.
Что было вымыслом, что разыгравшимся воображением, что правдой, да и была ли там правда? Нет, имя просто должно — обязано! — было быть настоящим, иначе не было бы того резонанса, когда все существо откликается в унисон, тянется, отзываясь — "да! это — я!"
Но помимо? Кто знает… Та, другая, Старшая — может, она бы и сказала, да не хватит сил спросить. А если бы и хватило — разве можно поверить хотя бы единому ее слову?
"Как все было просто! Аэниэвьель, Филавандрель… Там — одно, тут — другое, трагическая ошибка, кошмар… Узел, панимаишь, карррмический…" — не удержавшись, последнюю фразу произнесла вслух, звонко раскатив это издевательское "карррррррр…", — но разве ж это может помешать Предназначению? — слова источали яд, — Предназначение… Связаны… Дрянь…
И снова, будто все произошло только вчера, прячется в ладонях горящее лицо, в горле ком, и подступают слезы. Сдавленно:
— Ты… Дря-а-ань… — но еще не закончив говорить, уже чувствует, что слова фальшивы.
Те старые листки убраны подальше, с глаз долой, но сил нет избавиться, выбросить, и иногда Айринэ снова вытаскивает их на свет — из дальнего угла, из старой потрепанной сумки, покрывшейся слоем пыли. Пыль стоит столбом, девушка отчаянно чихает и жмурится. Высыпаются другие, ненужные бумажки; летят какие-то старые фотографии — уж и имен не вспомнить; вываливаются и раскатываются по полу бисеринки от порванных фенечек. Вот оно — картонная папка, завязанная выцветшей ленточкой. И дрожат руки, и перед глазами уже заранее все плывет, но девушка развязывает ленточку, достает исписанные листы и конверты и, бормоча: — …развлечение из разряда "сам себе мазохист"… И хорошо и делаю… — начинает читать.
Сейчас нет настроения вытаскивать на свет пыльную сумку — да и зачем, ведь она знает все записи наизусть. Наверное, надо ту, другую, даже поблагодарить — оставила такие превосходные образцы, можно сказать, руководство к действию, и осечки ни разу не было, все срабатывает идеально. Сейчас надо дописать и отправить, в голове уже готов текст, мало чем отличающийся от стандартного, набить — займет пару минут, не больше… Но Айринэ снова закуривает и откидывается в кресле.
— Что ж, девочка моя… — Филавандрель, строгая и печальная, присела на ручку кресла, нервно щелкнула зажигалкой, закурила, — Видишь, как оно обернулось…
Айлэмэ — нет, теперь уже Аэниэвьель, отныне и навсегда — опустила глаза на листочек, все еще подрагивающий в ее руке.
Простенькая, от руки начерченная схемка.
"Муж — Филавандрель"
"Жена — Аэниэвьель"
Дети…
Ну, не до детей сейчас, тем более, что карандашиком рядом приписано (косой быстрый почерк): "Информация пока неточная". А вот остальное… После схемы — сплошняком текст.
"…мы уходили в
Однажды она сказала, скривив губы: "Они — как черви. На сколько кусков разрубишь — столько появляется новых…"
Страшные слова — особенно от нее, бывшей раньше воплощением солнца и радости…
Но мне не стоило так удивляться — в конце концов, я видел, как ее стрелы били без промаха, впивались в горло, в сердце, в глаз… В спину. Я видел, как она вырывала стрелы из мертвых тел и переживала только из-за попорченных наконечников. Как перерезала горло тем
Что уж тут удивляться словам…
Я знал, что могу полагаться на нее — и в бою, и просто в жизни… Но с тех пор, как она надела берет с беличьим хвостом и начала убивать, солнце отказывалось золотить ее волосы, а в глазах, зеленых как молодая трава, больше не играли искры смеха. Я никогда не отводил взгляда от ее глаз — хотя мне казалось, что юную зелень пожирает тлеющий огонь, а за ним остается только черная выжженная земля. И с каждым разом черноты становилось все больше, а зелени — все меньше.
Мы уходили, поддерживая друг другу, перевязывая не желающие заживать раны, оставляя на траве нашу кровь. Кровь эльфов. Кровь
Нас было так мало… Кроме нас двоих — еще только трое.
А в ту ночь, когда до безопасных — сравнительно безопасных! — мест оставался всего суточный переход, мы любили друг друга. Мы не касались друг друга очень, очень давно, и я успел забыть вкус ее губ…
Она искусала меня, исцарапала мне спину, плакала — беззвучно, как привыкла за это время, прижимала меня к себе так, что у нас обоих перехватывало дыхание…
А когда она с тихим вздохом откинулась на траву, я заглянул в ее глаза и впервые увидел, как неохотно, мало-помалу, под напором юной зелени отступает выжженная чернота.
Тогда я плакал. И в ту ночь мы любили друг друга.
Наутро Аэниэвьель…"
Текст продолжался, но Аэниэ не стала переворачивать страницу. За вечер она уже успела не раз все прочитать и хорошо запомнила прочитанное. Запомнила — но с трудом осознавала.
— Как ты? — тихо спросила… нет, спросил Филавандрель.
Аэниэ зачем-то кивнула, не поднимая глаз — в горле стоял ком, горели щеки, а на глаза опять наворачивались слезы.
— Что с тобой, пушистая? Лучик мой солнечный… — Филавандрель бросила недокуренную сигарету, подсела к девочке, невесомым касанием обняла за плечи, — Ты недовольна чем-то? Ты не рада, что я наконец-то нашел тебя? Или…
Аэниэ горячо перебила, вспыхнув еще сильней:
— Что ты! Просто… Так неожиданно! Я… я просто не ожидала! Я… — и девочка расплакалась. Филавандрель крепко обняла ее и начала, чуть раскачиваясь, гладить по волосам и шептать утешения, периодически сбиваясь с русского на то, что, как поняла Аэниэ, было Старшей Речью — до тех пор, пока девочка не успокоилась.
— …я сразу почувствовал, когда увидел тебя. — они сидели за столом на кухне. Филавандрель — слева от девочки, облокотившись на стол и придвинувшись к Аэниэ почти вплотную. Перед Аэниэ — чашка раскаленного чая с лимоном, перед Лави — пепельница, в которую она нервно стряхивала нарастающий на тонкой сигарете пепел. — Словно толкнуло что-то — и такое ощущение, будто я знал тебя уже сто лет. С тобой так легко — сразу стало легко… И светло. А ты?
— Мне тоже, — прошептала Аэниэ, — и я…
— Вот видишь… Потом я стал смотреть, искать тебя. Пришлось полазать, поглядеть, даже по башке получил пару раз — ничего, нормально все, — а нашел — прямо под носом! Аэниэвьель, пушистая моя… — Лави покрутила головой, снова взглянула на девочку огромными потемневшими глазами, — Как же здорово…
Несмотря на все надежды матери, в училище у девочки так и не появились друзья. Группа попалась не очень дружная — больше половины блатных, остальные какие-то все "подхалимистые и шестерные", как определила их для себя Аэниэ. К тому же Аэниэ сама вовсе не горела желанием сходиться поближе с дхойнами-цивилами, а посматривала на них презрительно и даже с некоторой жалостью: ну что с них взять, братья наши меньшие, низшая раса, одно слово — люди.
Девочка приходила на занятия, отсиживала положенное время, и все ее общение с сокурсниками сводилось к нескольким необходимым фразам — передать что-нибудь, уточнить что-то, переспросить, если не расслышала преподавателя, и все такое в этом роде. Несмотря на то, что вокруг была "презренная раса", одной было все-таки тоскливо, и иногда Аэниэ ловила себя на том, что с завистью посматривает на народ, собирающийся в кучки и что-то радостно обсуждающий. "Ну ничего, скоро уже, скоро," — утешала себя девочка и считала время, оставшееся до очередного сбора у Лави. Единственная отдушина. Единственное место, где ее любили и принимали, где она могла быть среди своих — таких же эльфов, как она сама.
Вот проползает понедельник, проходит вторник, еще два дня проскакивают быстро, еще два — пролетают моментально, и вот уже воскресенье. С самого утра невозможно усидеть на месте, Аэниэ тормошит мать, уговаривая ее не только отпустить-разрешить-позволить, а еще и приготовить с собой что-нибудь вкусненькое — угостить своих. Иногда получается, иногда нет, иногда сам собой разрастается скандал, когда сестренка пытается утащить что-нибудь — Аэниэ коршуном кидается отнимать, сестра — в рев, мать встает на защиту младшей…
Все это наконец-то позади, Аэниэ мчится со всех ног, взлетает по ступенькам, звонок в знакомую дверь:
— Мяу всем!!!
— Мяу, мяу! — откуда-то из недр квартиры отзывается Лави. — Заходи, пушистая, я сейчас…
И Аэниэ раздевается, скидывает обувь, вбегает в комнату — и прикладывает героические усилия, чтобы не выдать себя, но радостная улыбка сползает с лица, словно потекшая краска. Лави валяется на кушетке, одной рукой придерживая страницы в потрепанной книге, другой — обнимая блаженно прикрывшую глаза Дарки.
— Пуши-истые пришли! Пойдем чай пить! Дарк, ты тут посиди пока, ага?
Дарки мурлычет и потягивается, обнимает эльфку за шею и чмокает в щеку.
— Я сейчас… Руки вымою… — Аэниэ скрывается в ванной, пускает воду, и с силой — до наливающихся кровью следов — впивается ногтями в ладони.
Одеяло сбито в кучу и подоткнуто со всех сторон. Оставлена только крохотная щелочка для носа — струйка свежего воздуха в духоте. Особенно тщательно Аэниэ подтыкает ноги — ведь когда ноги не накрыты, это очень, очень страшно. Кто-то стоит в углу — и какая разница, что ее постель — на втором ярусе кровати, что никто не дотянется под потолок? В любой момент холодные пальцы могут ухватить босую пятку — и тогда не вырвешься, сколько ни брыкайся… Что-то смотрит сверху, кто-то таится внизу, и никакие уговоры не помогут — разум уползает в отдаленный уголок, и от девочки остается только дрожащий сгусток страха. Страшно шевельнуться, страшно открыть глаза — и страшно их закрыть. Свернувшись в клубок и вжавшись щекой в подушку, девочка неслышно всхлипывает, слеза из левого глаза медленно стекает в правый, из правого — на подушку. Щеке мокро, но как шевельнуться и переползти на сухое? Девочка беззвучно глотает слезы. Как хотелось бы, чтобы рядом был кто-нибудь, кто прогнал бы тварей… Или хотя бы лампу настольную включили, так нет, помешаешь спать сестренке… Сестренке не страшно. Сестренка сопит носом внизу. Ей все равно.
Чтобы отвлечься, Аэниэ пытается думать о Лави. Снова и снова представляет ее — красивую, уверенную, сильную. Добрую.
"Лааавиии…" — беззвучный крик кривящимися от боли губами. — "Лави… Зачем ты даришь им себя? Разве ты для них — единственное счастье? Они не умеют тебя ценить… Подари мне взгляд — я буду вспоминать неделю… Только коснись, даже больно сделай, что хочешь делай — только позволь быть рядом… Я буду сидеть у твоих ног, буду твоей собакой, тенью, я тебе не ровня, я хуже, я… Но я же люблю тебя… Звезда моя, единственная моя… Мой лорд, моя королева…"
Аэниэ покрепче зажмурилась, представляя себя и Лави — вместе… Нет, не тут, не в настоящем… "Между нами слишком много всего… Как странно — там мы были мужем и женой, а здесь… Здесь я для него — почти никто. Так, одна из толпы, одна из… Все, что у меня есть — это воспоминания о счастье…" — девочка шмыгнула носом и закусила губу, — "Нет, не надо об этом, не буду… Лучше вспоминать…"
Еще раз убедившись, что одеяло надежно укрывает ее с головой, она сосредоточилась и попыталась вызвать образ Филавандреля — такого, как сам Филавандрель и рассказывал…
Беловолосый, стройный эльф с льдистыми синими глазами…
Кидается на кого-то с мечем, кричит…
Перевязывает кому-то плечо…
С озорной улыбкой поправляет берет…
Смеется — васильковый венок съехал ему на нос…
Его лицо — близко-близко, какие огромные глаза, какие длинные ресницы…
Склоняется к ней…
Аэниэ спала.
Темная кухня. За окном в бледных столбах света от фонарей сеется мелкая морось.
На фоне окна — два черных силуэта. Один стоит, прислонившись к холодильнику, второй — сидит на подоконнике.
— Чего ты ждешь? Она же уже ради тебя готова прыгнуть хоть под колеса самосвала… — смешок. — Хоть в постель.
— Еще рано.
Поделиться книгой: