Тут и стало ясно, что налетчики едва не совершили смертоубийства из-за деревянной книжицы...

- Точно вытащили? - не поверил ушам Колесников.

Стенька распахнул тулуп:

- Вот тут лежала! Чуть меня, сироту, не удавили из-за этой блядской грамоты!

Осознав случившуюся нелепицу, подьячие как-то сразу замолчали...

- А грамотка-то непростая... - молвил Аникей.

- Еретическая, говорят тебе! .. - не слишком уверенно добавил Протасьев.

И тут в полной тишине из угла раздался бас:

- А мне-то как быть, батюшки, кормильцы? Товар стоит не прибранный, все разворуют!

Это напомнил о себе всеми позабытый Васька Похлебкин.

Коршунами налетели на него подьячие:

- У тебя в санях тело нашли! Что за тело? Не знаешь? Должен знать! Через это твое тело чуть людей не убили! ..

- Да не знаю я ни черта! ..

Ругались и разбирались допоздна.

Кто ни заглядывал в приказ - все слышали возмутительную повесть о нападении. И где! В трех шагах! На Никольской! ..

Так этого дела оставлять нельзя.

Проучить налетчиков следует - чтобы всей Москве неповадно было!

Пусть знают, каково Земский приказ задевать!

Когда Деревнина отправили домой на извозчике с Аникеем Давыдовым, когда заново отобрали сказку у Похлебкина, старые приказные орлы, Протасьев с Колесниковым, усадили Стеньку перед собой и так принялись допрашивать бедняга вспотел.

- Одно из двух, - сказал Протасьев. - Либо тот еретик, Арсений Грек, догадался и своих людишек за вами выслал - грамоту отобрать, уж больно полюбилась, либо, Степа, кто-то еще на торгу приметил, как ты ее в приказ понес, и шел за тобой, и вас с Деревниным попросту выследил.

- Да Грек же! - воскликнул Стенька. - Он старичишка драчливый, все бы ему воевать! Я и в келье-то у него насилу ту грамоту отнял!

- Не вопи. Ступай-ка лучше домой, время позднее, да берегись, как бы вдругорядь не напали. А завтра пойдешь туда, где вся эта докука приключилась, поспрашиваешь. Может, кто вокруг того места крутился, и торговые люди его приметили?

- Безнадежная затея, - не одобрил Колесников.

- У тебя что получше найдется?

Пора было расходиться. Стенька вышел разом с Протасьевым.

Странно было видеть пространство у крыльца Земского приказа пустым. Тут обычно с раннего утра народ толокся. Они отошли немного.

- Что ж это Емельян застрял? - спросил Семен Алексеевич.

Стенька оглянулся.

Никто не спускался по ступеням - зато некая черная тень взлетела по ним торопливо и толкнула дверь.

- Кого еще черт на ночь глядя несет? - спросил Стенька.

Но не возвращаться же было.

- Может, Емельян с кем условился? - предположил Протасьев. - Мало ли из Верха кто? Такой человек, что и днем ему приходить невместно, и к себе позвать не может? Дела-то разные бывают. Вот как-то у государыни из покоев чарка пропала - тоже ведь и нам потрудиться пришлось...

И они побрели дальше.

* * *

Треклятый Голован опять отличился.

- Данила!!! - заорал Богдаш, но было поздно. Парень уже летел в одну сторону, а ведро с водой - в другую.

Богдаш кинулся помогать приятелю.

- Кость-то цела?

Данила ощупал бедро. Больно было чуть ли не до слез.

- Цела вроде...

- Что ж ты не поберегся? - принялся поучать, стоя рядом на корточках, Богдаш. - Знал же, что это за песья лодыга! Я гляжу - он ногу-то к пузу подтягивает и на тебя косится, а харя такая скверная! И как лягнет вбок! Сколько живу - ни разу не видывал, чтобы лошадь вот так, от пуза вбок, копытом била!

- Это он мне что-то припомнил, - Данила вздохнул, припоминая. - Может, что я ему вчера не первому корм задал? И кусаться он лез намедни, да по губе схлопотал...

- Возьми кнут да и поучи его, - велел, подойдя, дед Акишев. - Не то вообразит, будто он тут главный! И будешь ты с ним горькие слезы проливать.

Данила поднялся, взял протянутый кнут, хромая, подошел поближе и пару раз оплел Голована по крупу. Тот подался в сторону, глядя так разумно, будто словами выговаривал:

- А все равно я тебя сильнее уел, чем ты меня!

- Ну, что с ним станешь делать? - спросил Данила. - На мясо разве пустить?

- Коли всех норовистых бахматов на мясо - кого седлать будем? Аргамаков, что ли? - полюбопытствовал Богдаш. - Так они свой жир еле волочат! Ну, сам идти сможешь? Или на закорки тебя брать?

- Сам управлюсь! - Данила не любил принимать помощь. То есть, от Тимофея Озорного или от Семейки Амосова - еще мог бы, но не от языкастого и ядовитого Богдана Желвака.

- Как знаешь.

Богдаш пошел по проходу меж стойлами - высокий, едва не головой под самый потолок, и кудри его, удивительной желтизны, были в полумраке как широкий огонек свечи.

- Ишь ты - государевы аргамаки жир еле волочат... - неодобрительно проворчал дед Акишев.

- А то нет? - удивился Данила. Красавцы-то они были холеные, с лебедиными шеями, и знатно выступали под боярами, звеня заменяющими поводья гремячими цепями, бубенцами на запястьях и даже цепочками в два-три звена на подковах, но коли погнать взапуски любого из этих коней с Голованом, то на первой же версте и станет ясно, что против бахмата им делать нечего.

- Сейчас я тебе, дураку, растолкую, что есть подлинный аргамак, - дед Акишев пошел меж стойлами, даже не глядя, ковыляет ли Данила следом. - Ты в бессмыслице своей полагаешь, будто аргамак - это когда грива по земле метет? Когда хвост хоть веревкой подвязывай? Такого коня под боярыню седлать, бабьим седлом - видал? Вроде креслица! И ездить на нем шагом! Вот - аргамак!

Он указал на сухого, поджарого, хотя корм на государевых конюшнях был хороший, недавно приведенного и еще не изученного конюхами ладного конька.

Позвал:

- Байрам! Байрамка!

Конь повернул голову, посмотрел деду прямо в глаза своими - огромными, темными, пока - спокойными.

- Байрамушка, дитятко... Гляди! Головка у него легкая, малость горбонос, но это еще не примета. Уши длинноватые - вот примета! Холка высокая еще примета. Зад висловатый... ну, это не главное... А, вот! Щеток у него нет!

В доказательства дед нагнулся, ловко ухватил и, сгибая, приподнял конскую ногу.

- У аргамака грива и хвост небогатые, да их и впотьмах пальцами узнаешь как шелк. Потрогай!

Данила прикоснулся к черной гриве гнедого конька.

- А вот выведем погулять, осветит его солнышко, и еще примету увидишь. Шерстью он золотист. Бояре не все в конях толк знают. Этого аргамака под себя не взякий возьмет. А он-то и есть самый нестомчивый! Им главное были бы бока крутые. А для наших дел толстобрюхие не надобны...

Даниле загорелось - взять этого Байрамку да и попробовать, прогнать по льду Москвы-реки, где совсем скоро, на Масленицу, выгородят из снега место для конских бегов. Да какое там! Голован так двинул - ногу до стремени не задрать, больно!

И промаялся Данила два дня, растирая больное место всякой вонючей дрянью, пока не удалось сходить в баню и распарить бедро. И то еще наутро боль чувствовалась.

- Ну, что, убогий, хорошо тебя Голован подковал? - осведомился дед. Ну да я тебе работу придумал. Ступай в шорную! Будешь там сидеть и трудиться, а оттуда - ни-ни!

Данила уж было обрадовался - наконец хоть кто-то поучит сбрую шить и чинить. Но дед, отлучившись, вернулся со своим любимым лукошком, в котором лежало доверху разного добра, завернутого в холстинки и разложенного по ларчикам.

- Давно пора тут разобраться, - ворчал дед, выкладывая на узкий стол все это имущество. - Вот кто бы мне объяснил, с чего серебро чернеет? Не от сырости же? Вдруг назавтра государь в поход подымется - а у нас не серебро, а хуже грязи подзаборной...

Он стал выкладывать конские оголовья, решмы, бубенцы, что цепляют для звона на конские запястья, гремячие цепи из крупных колец, заменяющие поводья, отдельные чеканные бляхи от ремней.

- И вот чем мы государю сбрую-то украшаем... - дед Акишев открыл ларчик. - Вот его любимые подвесочки.

Данила не понял - за что их любить? Невидные, не блестящие, что-то тускло-коричневое в серебро оправлено... С острыми кончиками...

- Медвежьи когти это, дурень, - беззлобно объяснил дед. - Сам государь зверя добыл. Большой зверина попался, чуть рогатину не сломал. Государь велел когти в серебро обделать и к сбруе привешивать. Гляди, когтищи-то! Матерый был медведь!

Данила даже рот приоткрыл - оказывается, государь и на медведя хаживал! А он-то думал - все лишь соколами балуется.

- Стало быть, почистишь серебро-то, чтобы сверкало. На оголовье видишь орел? Чтоб от него искры сыпались!

И все утро Данила добывал эти самые искры...

Ближе к обеду решил поискать Тимофея.

Аргамачьи конюшни были невелики, особо спрятаться негде, притом - на кремлевских задворках, где не только трудились, но и жили в хибарках государевы людишки - пекари, мовники и мовницы, птичницы, весь кухонный чин, даже иные истопники, а истопник в государевых покоях - лицо важное, он не только печами заведует, а и у дверей стоит, стражу несет. Там же в крошечных избушках ютились и местные нищие - чтобы не так далеко было бегать к папертям кремлевских храмов. Один такой домишко, совсем закопченный, занимали Тимофей и Семейка. Чтобы туда перебежать, и одеваться не нужно было - он стоял прямо в конюшенной ограде. Однако бегать сейчас Даниле было несподручно - и он накинул на плечи тулупчик, тот самый, которым год назад снабдили добросердечные девки с Неглинки, и не за услугу, а потому, что стал богоданным крестным сыночка их подружки, Федосьицы.

У самых дверей он увидал Богдана Желвака. Тот нес Тимофею лубяной короб, откуда торчали досточки.

- Принимай гостей! - велел Богдаш, отворяя дверь.

- Принес, что ли? - буркнул занятый делом Тимофей. - Ставь-ка сюда.

Конюхи всякие ремесла знали, не только сбрую - кафтан могли сшить, были такие, что книги переплетали. А иные промышляли изделиями из слюды.

Конечно, изготовить преогромный церковный выносной фонарь-иерусалим, размером поболее ведра, целый терем со слюдяными стенками, с налепленными на подкрашенную зеленым и рудо-желтым слюду прорезными железными кружочками, не всякий умелец мог - да и не так много тех иерусалимов требовалось. А окошко соорудить - это умели многие, и особо удачно трудился Тимофей Озорной.

Данила с Желваком как раз и застали его за делом - Тимофей на доске будущее окошко выкладывал, небольшое, в высоту не выше аршина. Посередине он замыслил круг из многих частей, вписанный в сетку из прямоугольных кусочков, и вот теперь подбирал все это добро по размеру.

- Безнадежное твое ремесло, - сказал Данила, насколько мог, прямо, ведь он только учился разговаривать со взрослыми мужиками на равных, и иногда получалось не совсем учтиво. - Через пяток лет никто о слюде и не вспомнит, все стекло в окна повставляют. Вон государь в Измайлове стекольный завод затевает - и кому на Москве тогда твоя слюда понадобится? А черный люд так и так бычьим пузырем или деревянной задвижкой обходиться станет.

- Никакое стекло тебе такого блеска не даст, как слюда, - отвечал Тимофей. - Иной кусочек, как поглядишь, радугой играет, неяркой такой, легонькой. И нежность есть в слюде...

Данила даже голову набок склонил и рот приоткрыл, услышав от Озорного вовсе неожиданное слово про нежность. А тот, сочтя, что высказал все необходимое, опять занялся слюдой, бережно перекладывая кусочки толстыми, темными, с обгрызенными ногтями, пальцами. Эти пальцы могли так зажать конские ноздри, что здоровый жеребец, от резкой боли теряя сознание, валился к ногам конюха. Они без особой натуги выправляли погнувшееся кольцо сбруи. И они же, поди ты...

- Ничего более не скажешь? - как бы напомнил Желвак.

- А чего тут говорить? К вечеру прошу откушать, чем Бог послал! с неожиданной учтивостью предложил Озорной и объяснил удивившемуся было Даниле. - Именины у меня. Апостол Тимофей сегодня.

- А ты не в честь Тимофея ли Сицилийского крещен? - почему-то забеспокоился Богдаш.

- А коли бы и так? Не к добру это?

- Меж ними два дня разницы всего. А святого своего праздновать нужно, строго сказал Богдаш. - Тебе-то хорошо, у тебя святой правильный...

- Да будет тебе причитать, - одернул подкидыша Тимофей.

Желвак потому и звался Богданом, что это имя давали парнишкам от неведомых родителей, выкормленным в богадельнях и отданным на воспитание приемным отцу-матери. И места были в Китай-городе для такого богоугодного дела - три крестца, Варварский, Никольский и Ильинский, где накануне Семика бездетная чета могла выбрать себе из стайки младенцев подходящее чадо.

- Так коли у тебя именины... - начал было Данила радостно, и тут Богдан несильно дернул его за рукав шубы, он и заткнулся.

- Пойдем, не станем мешать, - велел Желвак. - Тимофей к пятнице сделать подрядился, а я ему только сейчас весь приклад для переплета принес.

Они вышли на морозец. Данила вдохнул полной грудью - все же в избушке было и тесновато, и душновато, да еще Семейка что-то мастерил из кожи, так что кислятиной хорошо подванивало.

- Ходить-то можешь, убогий? - грубовато осведомился Богдаш.

- Да кое-как волокусь, - не проявляя к самому себе ни малейшей жалости, отвечал Данила. За жалость Богдаш бы уж наверняка сказал что-нибудь этакое...

- До торга дойти?

Данила сообразил - следовало купить в подарок имениннику хотя бы большой калач. Тащиться через весь Кремль ему совершенно не хотелось, но выглядеть в глазах Желвака (когда были прищурены - прямо ледяной стынью от них тянуло, так казались светлы и беспощадны) неженкой и болезным дитятком Данила не смел.

- Дойду, чего уж там!