Трускиновская Далия

Деревянная грамота

Далия Трускиновская

Деревянная грамота

Часть первая

Масленица была уж не за горами!

Стенька неторопливо шел по торгу, по некрутому горбу Красной площади, от родного Земского приказа к Василию Блаженному, но не прямо, а углами, норовя пройти все торговые ряды. Вот уж где он чувствовал себя как дома! Ему нравился лихой, разухабистый шум, сплавленный из выкриков и прибауток торгового люда, из громкой, но беззлобной ругани покупателей, из всяких стуков и скрипов, и этот шум был такой пестроты, что в ушах рябило.

А лица! Из-под надвинутых на брови меховых шапок и шапочек, со сверкающими глазами, с пылающими щеками, с веселыми громогласными ртами! Вот где восторгу-то - идти сквозь такую толпу, ловя взгляды молодых баб, приветствуя знакомых мужиков, наслаждаясь этим суматошным миром, без вина пьянящим, и за такое блаженство еще и денежки получать! ..

Земский ярыжка Аксентьев шел по торгу хозяином. Все видели его толстую дубинку. Огреет вора - долго вор помнить будет. Все слышали его звонкий голос. Особенно женкам и девкам сладко было оглянуться на статного молодца...

Опытным ухом Стенька уловил шум драки и поспешил, распихивая толпу, прекращать безобразие.

- А ну, наддай! А ну, еще! - подзуживали зрители, которых для такого случая всегда набиралось довольно. - Ого, дядя! Здоров! Ты к Масленице подкормись-то! На Москве-реке биться будешь!

Стенька несильно двинул крикуна положенной по чину дубинкой, сшиб в сторону и занял его место.

На пятачке меж рундуками два мужика как могли отчаянно тузили друг друга, но толстые тулупы сковывали движения, гасили удары - и драка, начатая вполне достойно, обратилась в тупую возню. Это радовало зрителей почище представления скоморохов, и даже торговцы, прикрывавшие товар руками, искренне веселились.

- Стоять! - гаркнул Стенька, замахиваясь сразу на обоих дубинкой. Р-р-разойдись, сволочи! Кто велел на торгу буянить? Сейчас вон в приказ сведу!

- А сведи! - выкрикнул один из драчливых мужиков. - Только чтобы обоих! Пусть там разбираются - кто прав, кто виноват! Я батогов не боюсь!

- И я не боюсь! - встрял второй. - Веди нас в приказ! Уж я-то на него, на сучьего сына, челобитную подам!

- Это я на тебя подам! Государю в ноги брошусь!

И они опять полезли друг на дружку, оба здоровенные, в заиндевевших бородах одной длины, в похожих шапках - как есть близнецы!

- Тихо вы, тихо! Не то стрелецкий караул позову - он вам бока-то обломает! Пошли в приказ!

С немалым трудом Стенька довел их - все порывались вступить в новый бой, ругаясь хотя и матерно, однако уныло. Стенька знавал мастеров-матерщинников, которые не просто загибали, а складно и ладно, не хуже скоморохов, считавшихся знатоками этого дела. А ругань пойманных им мужиков была так же тупа и несуразна, как их драка.

В Земском приказе обоих поставили перед свободным на ту минуту подьячим Колесниковым.

- Кто таковы, сказывайте! - велел он, выложив перед собой чистый лист.

- Служилый человек Ивашка Шепоткин, - представился один.

- Торговый человек из Суздали Никишка Ревякин.

- Ну и какого же черта на торгу сцепились?

Сказал он это так, что драчуны ощутили себя малыми детишками, что досаждают взрослым нелепой возней и визгом.

- Мы по-честному, - буркнул Ивашка. - В бороду не вцеплялись, по срамному месту не били. Мы - на кулаках!

- Ах, вы, стало быть, кулачные бойцы? - с издевкой спросил Колесников. Торг с Москвой-рекой спутали? Или в календаре заблудились? Масленица еще не настала!

- Да нет же! - прямо-таки застонал служилый человек Ивашка Шепоткин. Меня, сироту, обидели!

И рухнул здоровенный сирота на колени, задрав при этом бороду и с нечеловеческой надеждой заглядывая в глаза Колесникову.

- Сказывай! - велел подьячий.

- Да этот сирота сам кого хошь обидит! - возмутился торговый человек из Суздали Никишка Ревякин и тут же схлопотал от Стеньки по шее.

- Не галдите вы там! - подал голос от своего края стола Деревнин. Сказку отбирать мешаете!

Он вполголоса совещался с низко к нему нагнувшимся попом и время от времени что-то записывал.

- Вот этот стервец жену мою продал! - Ивашка снизу ткнул перстом в Никишку.

- Ну, сказывай, - Колесников изготовился писать.

- Поехал я по государеву делу в Касимов и чаял там пробыть с полгода, не вдаваясь в подробности, доложил Ивашка. - А денег на дорогу не было, прожился, и там мне бы деньги понадобились. А он, страдник, вор, из Суздали своей приехал, а своего двора на Москве у него нет! И мы сговорились - я ему женишку свою, Марфицу, за пятнадцать рублей заложил!

- За пятнадцать рублей, - повторил подьячий, записывая. - Не продешевил?

Ивашка, которому было не до шуток, уставился на подьячего с глубоким непониманием.

- Ты сказывай, сказывай! - напомнил ему Стенька. - Мы тут с тобой до ночи возиться не станем.

- Женишку свою Марфицу заложил, и пятнадцать рублей с него получил, и в Касимов поехал, а он с Марфицей жить остался...

- Ты откуда такой вылез? - напустился на него Колесников. - Ты что, в церковь Божию не ходишь, проповедей не слушаешь? Сам патриарх учить изволил - нельзя, грешно жен закладывать, чтобы чужой человек с ними сожительство имел! Жену в блуд вводишь, дурак!

- Всегда так делалось! Я-то со двора поеду, а она-то одна останется, так хоть присмотрена да сыта будет! - возразил Ивашка. - И вот женишку свою Марфицу этому аспиду заложил, и пятнадцать рублей получил...

- Знаю, знаю. Когда приехал - что обнаружилось?

- А то и обнаружилось, что он ее другому человеку передал, как зовут не ведаю, а прозвание ему - Пасынок! И она с тем Пасынком ныне живет!

- Ты кого, Степа, привел? - устало спросил Колесников. - Этих подлецов не к нам! Их к патриарху на суд надобно! Пусть бы их в Соловки к святым отцам всех на покаяние отправил! На хлеб и воду! Вас, сучьих детей, для того венчают, чтобы вы женами торговали?

- Выслушай, батюшка! - тут и торговый человек из Суздали, сучий сын Никишка Ревякин бухнулся на колени. - Он точно мне женишку свою на полгода заложил, до ведь вовремя не выкупил! И я еще лишний месяц ее кормил-поил! А я для чего ее в заклад взял-то? На Москве я, сирота, человек чужой, своего двора не имею, покормить-обстирать меня некому...

- Гляди ты, сирота на сироте едет и сиротой погоняет, - заметил Колесников. - Стало быть, ту Марфицу вовремя не выкупили, и ты счел себя вправе ее переуступить?

- Хорошему человеку, богобоязненному! .. А тут этот аспид, скорпий бешеный, и вернись!

- Я - домой, а домишко-то мой заколочен стоит! Я - на торг, узнавать, тут мне на него и указали!

- А что же - двери нараспашку оставлять? Я своим двором разжился, Марфицу туда увел, а твой-то и запер!

- Благодетель! - отметил Колесников. - Степа, позови приставов. Пусть сходят к тому Пасынку, заберут от него бабу и вернут мужу. Со всех троих по полтине в казну! Так и записываю - видели, блядины дети? И - все! А коли кто из них из всех о тех пятнадцати рублях заикнется - я ему покажу пятнадцать рублей! Живого места на нем не оставлю!

- Пошли! - Стенька разом потянул обоих сирот за ворота шуб. - Ваше дело решено. Кто таков тот Пасынок? Где проживает?

Оставлять вдвоем Ивашку с Никишкой нельзя было. Ивашку Стенька отправил вместе с двумя приставами - вызволять жену, а Никишку отпустил, лишь убедившись, что посланные уже довольно далеко отошли.

Никишка плакался - ведь Ивашка обещал по-честному у него жену выкупить, вот деньги и пропали! Да и Пасынок за возмещением убытка к нему, к Никишке, явится.

- Да сам же ты и взял с Пасынка деньги, когда бабу ему отдавал! - не выдержал вранья Стенька. - Ступай Христа ради, пока я тебя, вора, дубинкой не пришиб!

Потом Стенька, как ему полагалось по должности, вернулся обратно на торг. Время близилось к обеденному, но морозец раньше времени заронил в душу мечту о дымящемся горшке со щами. Стенька невольно облизнулся.

Хотелось пусть бы не щей, а горячего пирога, да не хотелось за него переплачивать. Стенька гордо прошел мимо деда с богатой торговлей - его пироги ехали перед ним на санях в большом укутанном коробе, и на крышке короба он производил расчет с покупателем. Стенька деда знал - тот сам пек, сам и продавал, причем за полушку готов был удавиться.

Дед на Стеньку и не взглянул - а толкнул свои санки прямо под ноги прибивающейся через торг сочной бабе, ведущей за руку паренька.

- А вот пирогов, пирогов! - крикнул он прямо в лицо мальчишке.

Баба шарахнулась от него и потащила дитя прочь.

- Го-ордая! - послал дед в спину несговорчивой бабе острое словцо. Как поклонится - так три фунта грязи отломится!

- Эй, стой! - Стенька ухватил за плечо парнишку с большим лукошком, подвешенным спереди. Лукошко было укрыто холстиной, из-под которой выходил пар.

- Пирогов с пшеном? С зайчатиной? - еще не по-привычному бойко, а с натужной бодростью спросил парнишка. - А то - с вязигой? Или кислых пряженых с маком?

- Ну тебя с пряжеными! - возмутился Стенька. - Весь в масле извозишься, пока съешь! Ищи потом - где руки вытереть! Ты мне лучше с рыбой, коли есть.

- А как не быть!

Стенька мог бы и не заплатить, да пожалел парнишку. Тот, видать, был еще новенький, даже кричать не выучился, и за отданный безденежно пирог ему бы досталось от батьки, или от хозяина, или кто уж там послал его на торг.

- Ты втихомолку не распродашь, - сказал ему Стенька, отдавая деньгу. Ты зазывай. Слышишь, как все глотку дерут? "Эй, шевелись, подходи, не скупись! " Вот и ты тоже.

Парнишка улыбнулся благодарно.

Обзаведясь пирогом, Стенька пошел туда, где мог бы запить его сбитнем. И вскоре услышал разлюбезное, призывное:

- Вот сбитень горячий! Мед казанский, сбитенщик астраханский! Сам хохлится, сам шевелится, сам потрогивается!

Стенька пробился сквозь народ и оказался у лавки, на которую хозяин выставил кувшины и кружки.

- Эй, молодец, не пей пива кружку, выпей сбитня на полушку! приветствовал его знакомый сбитенщик. - С нашего сбитню голова не болит, ума-разума не вредит!

- А налей! - позволил Стенька.

- А полушка?

- А кто тебе два кувшина спас?

Дело было давнее - не допустил земский ярыжка, чтобы у знакомца мошенник пустые кувшины уволок. И с того Стенька пробавлялся дармовым сбитнем почитай что третий годок. Правда, не злоупотреблял - не каждый день хаживал.

Он принял кружку с ароматным горячим напитком, отхлебнул - дыханье перехватило, столько сбитенщик грохнул туда перцу. Но и меду не пожалел, и корицы, и всего того, что давало сладость и приятный вкус.

- Дай Бог дальше не хуже, - с тем Стенька вернул пустую кружку и зашагал дальше, а вслед неслось разудалое:

- Кто наш сбитенек берет, тот здрав живет! Под горку идет, не спотыкается, на горку ползет, не поперхается!

Стенька и впрямь шел уже в гору...

- Что не заглядываешь, Степан Иваныч? - раздалось из шалаша. Стенька повернулся на голос.

Из непривычно низкого окошка посреди небольшого бревенчатого сруба установленного образца - две с половиной сажени в длину да две сажени в ширину - смотрела веселая бородатая рожа сидельца.

- Милости прошу к нашему шалашу! - продолжал он.

- А чем угостишь? - Стенька подошел.

- А вот к постному дню! - предложил радушный сиделец. - Есть белорыбица, есть семга провесная, есть и спинки стерляжьи! Осталось десять белуг самых добрых, непотрошеных, три десятка осетров, самых добрых! Стерляди мерзлые по аршину с четвертью! Три пуда семги соленой, икра зернистая пресная - опять же - самая добрая! Есть и залом!

Стенька едва не облизнулся. Если белорыбицу и стерлядь случалось едать, то про залом он только байки слышал. сказывали - рыбина в аршин длиной, солоноватая, но на самом деле - холодного копчения, добывается в Астраханском море, и вкусу изумительного...

- Так угостишь, что ли?

- Хочешь - снетков в кулечек положу? Сухих, псковских, самых добрых?

Снетки - не семга провесная и не залом, грошовая рыбешка, но Наталья уж найдет, на что употребить, подумал Стенька и протянул руку. Приятель-сиделец выдал совсем маленький кулек, на который пошел лист исписанной вкривь и вкось бумаги.

- Да похвали же хоть что-нибудь! - прошипел он.

- Ах, стерлядка! Ну, что за стерлядка! - на весь торг завопил Стенька. Такую и к боярскому столу подать не стыдно!

- Семгу похвали... - подсказал сиделец.

- А вот, гляжу, семга у тебя! Был я недавно на крестинах у подьячего, богато подавали, а такой семги там не видывал! - громогласно продолжал Стенька, и тут на него вдруг накатило озорство. - Такая семга подьячему-то, поди, не по карману! А разве одному боярину Милославскому!

И отскочил от шалаша.

В толпе засмеялись. Государев тесть Милославский был на Москве одним из богатейших бояр.

Довольный, что и людей порадовал, и сам повеселился, Стенька направился было в дальнейший обход, но тут повалил снег. Да еще какой! Ни с того, ни с сего словно ангелы преогромную перину ножичком распластали да и вывернули на Красную площадь.

В тех рядах, где бабы торговали рукодельем, послышался радостный визг весело ругаясь и перекликаясь, торговки прибирали с лавок и с рундуков свое шитье. И если бы Стенька мог улыбнуться еще шире, он бы непременно постарался. Однако шире просто уж было невозможно.

И тут стряслось-таки неладное.

Стенька не мог бы объяснить внятно, что такое он услышал, что разобрал в общем галдеже. Однако вошла в душу тревога - не так звучали невнятные голоса, ох, не так! Он развернулся и поспешил к краю площади - туда, где стояли распряженные сани, укрытые рогожами, туда, где тяжеловесно суетились, склонившись над передком одних саней, люди.

- Расступись! - гаркнул Стенька. - Что за шум? О чем лай?! .