Побег из «Школы искусств»

– Это что? – осведомился Черноусов, принимая ключи.

– Это ключи от квартиры, – ответил он. – Вернее, от дома. У меня друзья уехали в Питер. На две недели, к родственникам. А это ключи от их дома. Оставили мне.

– И где они живут?

– В Лазурном. Володя и Нина Земляникины. Не помнишь?

Виктор не помнил.

– По-моему, я вас знакомил, – сказал Женька. – Ну неважно. Можешь отдыхать. Сколько угодно – в пределах двух недель. То есть, уже не двух недель, а полутора. Все равно.

– Спасибо.

Подарок был весьма кстати. На корреспондентские командировочные особенно не разгуляешься. Учитывая вчерашний загул, который пробил в них чувствительную брешь. Черноусов спрятал ключи в карман, подошел к холсту, только что законченному Верещагиным. Как и следовало ожидать, на холсте изображена была юная красавица с зазывной улыбкой, а по верху шел текст: «Вперед, к победе Комунистического труда!». При взгляде на красавицу хотелось вперед. Правда, не к той победе. Черноусов подумал, что если бы в стране разрешены были публичные дома, то плакат пришелся бы вполне к месту. Впрочем, соблазнительное видение публичного дома с Женькиной красавицей над входом быстро исчезло. Виктор сказал:

– Слово «коммунистический» пишется с двумя «м».

Женька поперхнулся пивом.

– Опять?! – с отчаянием в голосе воскликнул он.

– Не опять, а всегда писалось. Проверочное слово не «кому-не», а «коммунизм».

– Да нет, я… – он быстро поднялся, подошел к плакату. – Вот зараза, – сказал он. – В третьем плакате делаю одну и ту же ошибку.

– Надо было учить русский язык. В школе.

– Коммунистический – это не русский язык, а издевательство… – буркнул он, энергично замазывая вторую половину слова.

Черноусов спросил:

– Женька, а что за парень приходил с тобой вчера?

– Парень? – Женька озадаченно нахмурился. Потом лицо его прояснилось. – А, это Леня. А что?

– Ты его хорошо знаешь?

– Ну как… – Женя пожал плечами. – Нормально знаю, – и он продолжил свое занятие.

Черноусов удержался от остальных вопросов, вовремя вспомнив: «нормально» на Женечкином языке означало, что он выпил с человеком от одной до пяти бутылок водки. «Хорошо» – от пяти до десяти. «Отлично»… Ну, и так далее, по возрастающей. Словом, вчерашнего знакомца Маевский почти не знал.

– Ясно, – Черноусов вздохнул. – Красная выигрывает, черная проигрывает…

Маевский непонимающе посмотрел на него.

– А что? – спросил он с легкой тревогой. – Ленчик вел себя не по делу?

– Лицо показалось знакомым, – Черноусов улыбнулся, похлопал гениального друга по плечу и двинулся дальше.

Времени по-прежнему оставалось навалом. Удивительно! Когда его не хватает, оно несется с бешеной скоростью, а сейчас, когда человеку ну совершенно нечего было делать, оно словно застыло. После выхода из дома прошло всего лишь полтора часа. До вечера было ого-го как далеко.

Можно было пойти в кино. Недавно начал идти «Вокзал на двоих». Черноусов скептически окинул взором красочную афишу, малеванную кем-то из коллег Маевского. В изображенных фигурах с трудом угадывались Олег Басилашвили и Людмила Гурченко, да и то – благодаря подписям. Артистам следовало бы подать в суд на модерниста-самородка.

Нет, в кино Виктору не хотелось. Тем более, что «Вокзал на двоих» они договорились посмотреть вдвоем с Натальей.

Он забрел в «Нинкино кафе», как его называли по имени барменши, взял чашечку кофе, лениво подумал – не многовато ли на сегодня? – и пошел к высокому трехногому столику в углу. У соседнего стояли двое, со знакомыми примелькавшимися по «Нинкиному кафе» физиономиями крымской поэтической молодежи. Черноусов раскланялся с ними холодно – по причине взаимной нелюбви – и уткнулся в чашку, а юные поэты вернулись к прерванному было разговору. Виктор против воли прислушался. Шел традиционный окололитературный треп. В разговоре мелькали имена Евтушенко, Вознесенского и двух-трех местных литературных мэтров.

– Это ведь эксперименты, – говорил один, помогая себе жестикуляцией, на взгляд Черноусова – чрезмерной. – Ломка ритма, неологизмы. В конце концов, новая образная система, она необходима сегодня.

– Пижонство, – отвечал второй сдержанно. Сдержанность его выглядела столь же нарочитой, что и бурный темперамент собеседника. – Дешевые трюки. Представь себе: человек идет, погруженный в собственные мысли. Идет по пустырю. Утрамбованная земля, ничего не растет, все ровно, все гладко. Ни споткнуться, ни взглядом зацепиться не за что. Пройдешь – и не вспомнишь даже, был ты там или нет. А потом приезжает твой Вознесенский – или еще кто-нибудь – ночью на бульдозере, и ну лопатить этот пустырь. Перепашет до основания. Потом будешь ходить и спотыкаться. И уж запомнишь этот пустырь точно. Но ведь пустырь все равно останется пустырем, понимаешь?

– Ну хорошо, – возразил первый, – но вот Бродский… – он оглянулся на меня и понизил голос. Второй тоже оглянулся. Понятно, ругать Андрея Вознесенского можно вслух, а вот поминать Иосифа Бродского – нежелательно. Особенно, в присутствии сомнительного типа. Черноусов хмыкнул. Никак он не мог понять причину, по которой вот эти литературные мальчики связывали его с всесильным КГБ.

В центре он зашел на главпочтамт – получить перевод, потом в магазин «Союзпечать», где миниатюрная блондинка Валечка, неравнодушная к Черноусовской мужской стати, порадовала его припрятанным «Новым миром» с повестью Уильяма Голдинга «Чрезвычайный посол». Виктор немного поболтал с ней и отправился дальше.

В общем и целом он прошлялся по городу еще около трех часов, бездарно расходуя драгоценное отпускное время, и наконец добрался до редакции. Здесь уже почти никого не было. Только из кабинета ответственного секретаря доносился треск электрической пишущей машинки. Он миновал пустую приемную и постучал в дверь с табличкой «Редактор».

– А, приехал! – по лицу шефа трудно было понять, рад он приходу отпускника или нет. Взглянув на часы, Лисицкий кивнул и поднялся. – Проходи, здравствуй еще раз.

Черноусов пожал протянутую руку и сел в указанное кресло.

– Как в отпуске? – спросил Николай Степанович.

– Лучше, чем на работе, – честно ответил Виктор.

– Да, завидую, – сказал он. – Я вот третий год никак не вырвусь, – он вздохнул.

Черноусов сочувственно хмыкнул. «Вот в чем дело, – подумал он, – шефу нужна жилетка для соплей. Вот и вызвал после работы – поплакаться, пожаловаться на жизнь. Сейчас вытащит из сейфа початую бутылку коньяка, и просидим мы с ним до утра в обнимку, распевая душевные украинские песни…»

– Что собираешься делать? – хмуро спросил Лисицкий.

– Еще не знаю, – ответил Черноусов. – Думаю на недельку съездить к морю. А потом – потом видно будет.

– Понятно… Скажи пожалуйста, ты знаешь Григория Николаевича Василенко? – спросил вдруг он.

Вопрос показался Виктору праздным. Г.Н.Василенко занимал пост заведующего отдела печати ЦК. Странно было бы корреспонденту молодежной газеты не знать его.

Он кивнул.

– У него есть к тебе личная просьба, – сказал Лисицкий.

Это показалось еще более странным, если не сказать подозрительным, чем вопрос. До сих пор Виктор жил в полной уверенности, что Г.Н.Василенко понятия не имеет о существовании В.М.Черноусова. То есть встречались, конечно, но встречи эти были весьма условны, поскольку Черноусов сидел в зале и даже не в первом ряду, а завотделом ЦК, естественно, на сцене в президиуме.

– А подробнее нельзя? – спросил Виктор.

Лисицкий пожал плечами.

– Подробности он тебе изложит сам, – ответил он. – В личной беседе.

Черноусов чуть обалдел, потому что решил – его сейчас отошлют в Москву подробно беседовать с начальством о начальственной просьбе. Через минуту сообразил, что речь идет о телефонном разговоре. Все-таки после пьянки с сообразительностью туго.

Пока он в очередной раз предавался мысленному самобичеванию, Лисицкий снял телефонную трубку и набрал номер.

– Алло, – сказал он. – Григорий Николаевич? Добрый вечер. Он здесь, у меня. Передаю трубку.

Виктор взял трубку, вопросительно посмотрел на шефа. Тот кивнул.

– Добрый вечер, – сказал Черноусов искусственно-бодрым голосом.

– Здравствуй, Виктор, – Василенко сразу перешел на «ты». Это могло быть признаком пренебрежения и признаком доверия. Поскольку нужен был ему Черноусов, а не он Черноусову, Виктор решил, что последнее вернее. – Ну что, как дела? Как там у вас работа с молодежью?

– Нормально, – ответил Виктор. – Работаем с молодежью. Пишем о молодежи. В общем, все в порядке, – труднее всего отвечать на идиотские вопросы. Еще труднее то, что вопросы такие обычно задает начальство. А отвечать на идиотские вопросы начальства, это… Виктор подумал, что продолжение разговора подобным образом может вызвать внеочередное желание, по окончании его, нарезаться вдрызг. Для, так сказать, душевного баланса. А это уже чревато. После вчерашнего.

– Ну, я рад, – сказал заведующий отделом ЦК жизнерадостно. – Я вашу газету люблю, вы у нас на особом счету. И твои статьи читаю регулярно. Вот недавно, помню, «По велению сердца». О ваших земляках на БАМе. Да.

Божьи мельницы мелют медленно. Недавняя (по мнению Г.Н.Василенко) статья была написана Виктором что-то около года назад, тогда же и напечатана. Что же, начальство достаточно внимательно к трудам молодой журналистской поросли, мог бы вообще сослаться на публикацию о жизни университетской комсомольской организации, десятилетней давности. Хотя вряд ли, это какую же надо было бы иметь память…

В разговоре возникла небольшая пауза. Большой Человек не знал, как съехать с профессиональных рельсов на личные. А Черноусов не знал, как ему в этом помочь.

– У меня к тебе просьба, – сказал он наконец. – Николай Степанович сказал, что ты в отпуске. Собираешься к морю, с девушкой, да? Море, солнце. Ты же у нас холостяк. Правильно?

– Почти, – осторожно ответил Виктор. – К морю собираюсь. Но без девушки. В одиночку.

– Тут деликатное дело, – сказал Василенко, и Черноусов вдруг с удивлением услышал странную неуверенность в его начальственно-оптимистическом баритоне. – У меня есть дочь, Светлана. Студентка. И ей, понимаешь, захотелось отдохнуть… как это называется? Дикарем, вот именно. Надоели ей, понимаешь, дома отдыха и так далее. Пансионаты, турбазы. Она у меня вообще самостоятельная. Не желает подчиняться распорядку. Ну, ты сам молодой. И вот такое дело, понимаешь, что выбрала она ваши края.

Черноусова раздражали его постоянные «понимаешь», к тому же он, пока что, ничего не понимал.

– Так вот, – сказал Василенко после продолжительной паузы. – В общем, едет она отдыхать к вам. Самостоятельно. А мне неспокойно. Я ее обычно никуда не отпускал. Мало ли. Хулиганы там, или еще что похуже. Тем более – на курорт. Ну вот, хотел бы я, чтобы ее опекал кто-нибудь. Девушке двадцать лет, красивая, понимаешь… А Лисицкий сказал, что ты вполне надежный хлопец, и вот, стало быть, я и прошу, – после этого он с явным облегчением вздохнул. – Чтобы ты ее опекал. Ясно?

– Ну, не знаю, – промямлил Виктор в полной растерянности. – Как-то это все неожиданно… Не знаю даже. А вдруг ей не понравится то, что могу предложить я?

– А ты ничего особенного ей не предлагай, – посоветовал Григорий Николаевич. – Ты сними ей квартирку где-нибудь там, у вас. В Лазурном, например. Лазурное, это же на море, да?

– Да, – ответил Виктор. – Под Ялтой. В сторону Мисхора.

– Ну вот. И сам там недалеко расположись. Последи, чтобы не попала в компанию какую-нибудь. В нехорошую компанию. На вечера ей программу продумай. Сам понимаешь. А потом, через недельку проводи на самолет. Насчет денег не беспокойся, – добавил он. – Да, я слышал, ты мечтаешь поработать для московских газет?

– В общем да, конечно, – тут Черноусов покосился на Лисицкого. Тот делал вид, что занят какими-то прошлогодними гранками. – Было бы неплохо.

– Мы это устроим, – сказал Василенко. – Я поговорю с людьми. Так как же с моей просьбой?

– Я могу, конечно, только вот как с условиями для дочери? Знаете, Лазурное – деревня деревней. Может быть, ей найти что-нибудь получше? Поинтереснее.

– Не я выбирал, – ответил он раздраженно. – Значит, договорились?

– А когда она приезжает?

– Завтра. Самолетом. В девять-тридцать. Ты ее встреть и сразу же вези на море. Звони при каждом удобном случае.

Василенко дал отбой, так что «до свидания» Виктор сказал в уже замолчавшую трубку.

Устраивать скандал Лисицкому, индифферентно правившему чью-то статью во время всего разговора, не имело никакого смысла. Черноусов только спросил:

– Что за роль вы мне приготовили?

Он аккуратно отложил карандаш и сказал:

– Не исключено, что жениха, – при этом лицо его оставалось абсолютно безмятежным, даже наивным. Дескать: «А что такого я сказал?» – Знаешь, наши партийные начальники почему-то любят родниться с интеллигенцией. Так сказать, с прослойкой.

– Д-да… – выдавил Черноусов. – Да здравствует новая историческая общность людей – большой бутерброд. Хлеб – крестьяне, колбаса – рабочие, а мы вроде тоненького слоя масла между ними. Интересно, кто этот бутерброд лопает?

– Что? – Лисицкий нахмурился. – Ты это к чему?

– Ни к чему, просто так, – рассеянно ответил Черноусов и поднялся из кресла. – Не морочьте мне голову, Николай Степанович. Интеллигенция, прослойка… Ерунда какая-то. Может, по-человечески объясните?

– Можно и по-человечески… – Лисицкий задумчиво посмотрел в сторону. – Вообще-то я тут навел справки. Позвонил кое-кому. Так вот, Виктор, не исключено, что ты выступишь в качестве психотерапевта. Видишь ли, Григорий Николаевич тебе не все сказал. У его дочери, Светланы, которую ты будешь опекать, некоторое время назад случилось несчастье. Нервный срыв. Около полутора месяцев она пролежала в клинике. Подробности мне неизвестны.

4

Разговор с Василенко и его просьба настолько поразили Черноусова, что конечно же, он забыл о Наталье. То есть, о том, что она должна была позвонить. И вспомнил об этом только подъезжая к дому. Вернее, на троллейбусной остановке, напротив дома. Настроение у него испортилось окончательно. Вообще ситуация выглядела сомнительно – если не сказать большего. Что бы там Лисицкий ни говорил, но фактически вместо нормального человеческого отпуска Черноусову предлагалась роль няньки при психически ненормальной дочке московского шишки. «Почему я? – уныло подумал он. – Почему в такие истории вечно влипаю я? В конце концов, неужели у такого папаши не могло найтись кого-нибудь поближе и понадежнее, чем провинциальный журналист, которого он никогда не знал? Его упоминание о статье, конечно же, связано со Лисицким. Позвонил, спросил…» Об отношении к нему редактора тоже можно было сделать малоутешительный вывод – если из всего, написанного и опубликованного корреспондентом Черноусовым он сумел вспомнить и назвать только прошлогоднюю статью о БАМе.

Виктор остановился у подъезда и задрав голову посмотрел на окна пятого этажа.

В его квартире горел свет. Поскольку ни у кого, кроме Натальи, не было вторых ключей, он бодро направился к лифту, готовясь к легкому скандалу по поводу отсутствия в назначенное время (интересно, какое время следует считать назначенным?).

И снова остановился. Допустим, сегодняшнее свое поведение он объяснить сможет, но как ей растолковать скоропалительный завтрашний отъезд к морю с неизвестной девицей? Только дура поверит объяснениям товарища Василенко Г.Н.

Или дурак. Вроде товарища Черноусова.

Виктор раздраженно забренчал ключами в кармане. Ключей оказалось неожиданно много. Он вытащил связку, долго и тупо разглядывал два лишних, причудливой формы ключа, прикрепленных к общему брелоку. Ключи напоминали то ли штопоры, то ли отвертки, и Черноусову никак не удавалось идентифицировать находку. Пока не вспомнил о сегодняшнем Женькином подарке. Вот не было печали… Он готов был застонать в голос: так все складывалось замечательно – и на тебе.

Вообще земное притяжение связано с внутренним состоянием каждого человека. Но по-разному. Сегодня сила тяготения давила на Черноусова все сильнее – по мере подъема по лестнице. То есть, по мере приближения к двери собственной квартиры.

Наконец, он обреченно нажал кнопку звонка. Ошибки не было: это действительно оказалась Наталья. Что было неожиданным, так это ее вид. Новое платье, слишком эффектное для обычной встречи, новая прическа. Она приняла удивление Черноусова за восхищение, крутнулась на каблуках.

– Как?

– Обалдеть, – Виктор вошел, закрыл за собою дверь и заставил себя улыбнуться. – Во всех ты, душечка, нарядах хороша.

– Да пошел ты… – обиженно сказала она.

– Я серьезно, – он подошел к ней и они поцеловались.

– Где ты пропадал? – спросила она смягчаясь. – Я звонила, звонила. Ты что, не мог предупредить?

– Извини. Так получилось. А… – Черноусов обвел взглядом комнату и не поверил собственным глазам. Все сияло чистотой. Стол был застелен чистой скатертью, в центре стояла бутылка шампанского, два хрустальных фужера (у него таких отродясь не было), рядом лежала коробка конфет. «Птичье молоко». – С ума сойти, – пробормотал он. – Откуда великолепие?

– Шампанское и «Птичье молоко» из обкомовского буфета. Я сегодня там была, готовила материал о партактиве, – ответила Наташа. – Фужеры – из «Кристалла». Просто я подумала: если есть хорошее шампанское, почему бы не выпить его из красивых новых фужеров?