АКТ. Это касается музыки, это внешний фактор. Давайте все-таки поговорим немножечко о «кухне», то есть не о художественных проблемах, а о профессиональных. Например, о жизни человека, который 350 дней в году работает в пиар-агентстве, а 15 дней в году пишет свободные, отвязные, живые статьи, например, для журнала «Контркультура». Вот в этой практике все ли тебя устраивает?
СГ. В том, что касается пиара, что может не устраивать? Если заказчик слишком глуп, или у него слишком плохой вкус… И когда вещь на заказ сделана слишком совершенно, он заставит тебя переделать ее так, чтобы она соответствовала его вкусу, и лишь потом оплатит проделанную работу. Вот такие моменты, связанные с пиаром, конечно, огорчают. А в «Контркультуре» огорчает скорее то, что современная музыкальная реальность, как Макс уже говорил, несколько противится попыткам проникнуть в нее честно и глубоко. И поэтому, чтобы издавать такие журналы, как «Контркультура», приходится прикладывать феерические усилия. Когда мы закончили последний номер, я чувствовал себя так, как будто перед этим вагоны разгружал. Когда-то приходилось мороженное мясо разгружать… Только это и не устраивает – что противиться реальности очень тяжело.
АКТ. Кто-нибудь из здесь присутствующих читал журнал «Контркультура»? Поднимите руки. Человек десять. Почему не читали, Гурьев?
СГ. Видимо, потому, что журнал сделали в некоторых контрах с принципом реальности, то есть получалось, что он делается не для того, чтобы его читали, а для того, чтобы самовыразиться и выплеснуть какие-то свои чувства. У него и цена на последний номер очень высокая, так что нормальный человек просто не должен был его купить.
АКТ. Какая?
СГ. В магазинах, например в «Зигзаге», в двухстах метрах от нас, лежит за 270 рублей. Правда, вместе с диском. Кроме того, он запечатан, его даже нельзя полистать, и на обложке не написано, что внутри этого журнала. То есть он рассчитан на то, чтобы его приобретал человек, который хочет приобрести некий эзотерический продукт. И надеется на то, что этот продукт его не разочарует.
АКТ. А кто из присутствующих НЕ читал журнал «Афиша»? Один человек. Вот и вопрос к Максиму Семеляку: что в практике глянцевых журналов сильно не нравится?
МС. Не нравится, что картинка, образ начинает преобладать над словом. И все журналы, наверное, закончат тем, что превратятся в такие каталоги, а тексты будут играть роль подписей под фотографиями. Тексты, насколько я наблюдаю людей вокруг себя, читать никто не хочет.
АКТ. Видите, вот это уже очень грустно. Вам надо над этим задуматься. Но я продолжу задавать свои вопросы. Наверное у вас существуют какие-то сведения о том, как люди вообще представляют себе музыкальную журналистику, а также жизнь и похождения музыкальных журналистов. И наверняка имеются какие-то стереотипы, касающиеся музыкальной журналистики. Типа: секс, халява, то да се. Вопрос – сначала Гурьеву, как человеку более опытному – какие из стереотипических предположений о музыкальной журналистике по твоему мнению верны, а какие – нет.
СГ. Музыкальный журналист действительно получает большое количество халявы. Если он может должным образом себя позиционировать в глазах всевозможных компаний, выпускающих пластинки, то он в результате будет бесплатно получать гораздо больше альбомов, чем рецензировать. Кроме того, за рецензии он будет получать гонорары. Не говоря уже о всевозможных презентациях этих пластинок, где, ради того чтобы тебе впарить пластинку, еще напоят водкой, а то и текилой, накормят мясом или на худой конец салатиками. В этом плане, конечно, большое количество всего есть. Ну а что касается секса, это у каждого индивидуально.
МС. На самом деле все это ерунда, никакой халявы нет. Те пластинки, которые присылает лейбл, вызывают интерес крайне редко. А те, которые вызывают интерес – их всегда надо покупать. Я всегда так считал.
Единственное, что музыкальная журналистика дает – это поломанную психику, которая возникает у такого впечатлительного человека, как, допустим, я, при соприкосновении с каким-то героем, которого слушаешь с детства. И такое же поломанное здоровье, сопряженное с алкоголизмом.
АКТ. Это в чей огород камушки?
СГ. Концентрация всего этого – экзистенциальный панк. Вот там приближаться к предмету любви особенно опасно.
АКТ. Мне звонил сегодня Ник Рок-н-ролл, сказал, что они с Ксенией поженились. Если знаете, кто это такой, – имейте в виду. А как обстоят дела в музыкальной журналистике с тем, что называется свободой творчества, самовыражения, самореализацией? Понятно, что главное для любого человека, будь он музыкальный журналист, автоматчик или кто угодно – это самореализация. Надо, как писалось в произведениях, проживать свою жизнь так, чтобы не было скучно. Скажем, если бы у нас был мастер-класс по политической журналистике, думаю, что я этого вопроса задавать бы не стал, поскольку понятно, что свободы слова в политической журналистике у нас за последние два-три года не стало, и в общем-то говорить о свободе творчества и о том, что происходит какое-то честное самовыражение, не приходится. К счастью, в сфере культуры эта свобода осталась. Может быть, я наивен, но мне так кажется. Я, по крайней мере, пишу все что хочу, хотя бы на своем интернетовском сайте, и до сих пор, в отличие от 82-го года, никто меня за это дело не повязал. Но я хотел бы обратиться к коллегам с тем же самым вопросом: как со свободой и с самореализацией?
МС. Свободы, по-моему, вполне достаточно. Я не знаю, как насчет самореализации, потому что она предполагает, что человек пишет, чтобы себя каким-то образом реализовать. А я не вполне уверен, что у меня есть что реализовывать.
СГ. Ну раз у меня есть возможность издавать свой журнал, то, естественно, со свободой тоже никаких проблем нет. Туда можно писать абсолютно все что угодно. Другое дело, что мне кажется, что судьба творческая Макса и судьба творческая у меня сложились особенным образом. И сотням, а может быть тысячам музыкальных журналистов такая судьба вряд ли может быть уготована. И в массовом плане все будет складываться у музыкального журналиста намного более прозаично и грустно. Но, может быть, я и ошибаюсь.
АКТ. Сейчас у нас будет маленький перерыв, поскольку поступило огромное количество вопросов.
4. СПРАШИВАЙТЕ – ОТВЕЧАЕМ
АКТ. Больше всего вопросов касается инструмента «казу». Пишется не кОзу. Как делать кОзу, я вам сейчас покажу. Можете делать ее вот так – повторите это движение в нашу сторону! Вот. А делать кАзу в общем-то ненамного сложнее. Берете расческу, желательно с мелкими, близко посаженными зубьями. Не деревенскую, деревянную, для девушек с густыми волосами. А такую частокольную расческу. Берете кусок фольги. В принципе – любой. Ну, скажем, от любой конфеты. Желательно, чтобы фольга была потоньше. Потом обертываете расческу этой самой фольгой, потом дуете, издаете звук. Я думаю, как предаться звукоизвлечению с кАзу – это вы уж сами должны научиться, это несложно, ей-богу! Так, на два вопроса мы ответили таким образом сразу. На вопросы о конкретных группах, которые поступили и Гурьеву, и мне, мы, естественно, отвечать не станем, поскольку занятие у нас вводное, основополагающее. Вот серьезный вопрос: как вы считаете, какими знаниями должен обладать музыкальный журналист, чтобы профессионально писать о музыке?
СГ. Так как мне всегда хотелось ввести музыкальную журналистику в культурологический контекст, главное, по-моему, это культурный кругозор. У кого сколько поместится – чем больше, тем лучше. Тем больше всевозможных ценных ассоциаций можно приводить.
МС. Говорят, что нужно знать музыкальную грамоту. Но я сейчас вам скажу ужасную вещь – я не знаю нот.
АКТ. Я тоже не знаю музыкальной грамоты. Но мне это никогда не мешало.
5. ЯВЛЕНИЕ ГАСПАРЯНА
АКТ. Та-ак. В центр садись. Значит, это Артур Гаспарян. Нам стало достоверно известно, что Артур опоздал не в силу собственной забывчивости, хотя, конечно, без нашего звонка не вспомнил бы о встрече. А по причине аварии, приключившейся с ним по дороге в Москву.
Мы сейчас перейдем к шкурным вопросам. Я начинал заниматься музыкальной журналистикой давно, еще в середине 70-х годов, когда существовало не то чтобы представление, а фактически такое положение в Советском Союзе, что только люди, получившее высшее или среднее специальное образование по данному направлению, вообще имели право им заниматься, то есть, скажем, людей без высшего музыкального образования не принимали в Союз композиторов. Более того, считалось, что их песни нельзя исполнять по радио, в кабаках и так далее. От этого страдали всякие талантливые ребята – причем я говорю не о Макаревиче или Гребенщикове, – такие парни, как Юра Антонов, у которого не было музыкального образования, притом что это был виднейший советский поп-композитор. Ему во многих благах было отказано. Это касается и многих других. И музыкальной журналистикой заниматься тоже особо не давали. Так вот, мне тогда приходилось иметь дело с профессионально образованными в консерватории, ГХесинке, где-то еще музыкальными журналистами. Более скучной публики, с более заштампованными мозгами я не встречал вообще никогда. Так что я считаю, что поскольку мы тут все поп-журналисты, то, для того чтобы быть поп-журналистом, знание музыкальной грамоты или владение сольфеджио абсолютно не обязательно. Я пошел в обучение даже к такому Игорьку Сеульскому, сыну известного и недавно почившего композитора Юрия Саульского. Он меня учил этой самой музыкальной грамоте, параллельно играя на клавишах в «Машине времени». Но в общем ничего полезного из этого занятия я не извлек. Я считаю, что для того, чтобы заниматься музыкальной журналистикой, надо, во-первых, уметь писать, во-вторых, слушать много музыки и знать общую историю, связанную с этой музыкой, и в-третьих, на мой взгляд, очень важно иметь собственное мнение по поводу того, что вы прослушали и о чем вы пишете. Я бы сказал, что больше ничего и не надо, а эти три вещи – они элементарны. Артур, а ты как считаешь? У нас говорят сидя.
АГ. Нет-нет! Большая аудитория – я должен стоять. Как настоящему артисту мне нужны зрители, мне нужны глаза, мне нужны чувства, эмоции. Во-первых, хочу сразу извиниться за свое опоздание. Ужасно не люблю опаздывать, выступил в роли самой дурной звезды, Елены Кипер, автора всех известных хитов группы «Тату», которая заставила журналистов в нашем пресс-центре ждать себя два часа, но она просто проспала, а я из Владимира никак не мог доехать. Подписываюсь под каждым словом, сказанным Артемом. Как говорилось в советское время на партийных собраниях: «Целиком и полностью поддерживаю предыдущего оратора». Более того, если бы я был музыкантом во времена Советского Союза, то мне, видимо, запрещено было бы заниматься профессией, потому что я – не знаю, единственный здесь? – у кого нет музыкального образования.
АКТ. У НАС У ВСЕХ НЕТ!
АГ. Ноты я читать до сих пор не умею. Более того, у меня нет профессионального журналистского образования…
АКТ. НИ У КОГО НЕТ!
АГ. А что вы тогда тут делаете все, собственно говоря? Конечно, был в детстве и в юношестве некий такой фанатизм музыкальный, и был энтузиазм, который оказался выплеснутым в виде некоторых предложений на бумагу. И это как-то покатило, поперло, как говорится в нашей среде. Молодежной. И стало переть дальше и дошло до такого совершенно непотребного уровня. Уже вопросы?
АКТ. Вопросы идут все время. Значит, смотри, Артур. Поскольку ты опоздал, я тебя изобразил в виде фантомного силуэта, на котором обозначил некоторые характеристики. Газета – это то, где ты, в основном, работаешь, интервью, репортаж – это то, что у тебя лучше всего получается, поп или мейнстрим – это та музыка, на которой ты более-менее специализируешься, определение твоего статуса – Макс был модный, Гурьев – культовый. Ты будешь успешным. Сейчас, ребята, мы затронем одну тему, которая очень важна. Это – тема денег.
6. ПРОЗА ЖИЗНИ
АКТ. Шестым пунктом в характеристике наглядных пособий будет уровень заработка. Я не прошу уважаемых экспонатов, чтобы они давали всем отчет о своей финансовой деятельности, тем не менее я приблизительно прикидываю, кто сколько зарабатывает. Для вас это должно быть важно, поскольку, если вы хотите, чтобы это было вашей профессией, вы должны сразу думать, что вы себе сможете на эти деньги купить, куда поехать, сколько выпить. Гурьева, как культового, я оцениваю в 1 000 долларов в месяц. Комментарии не обязательны. Семеляка как модного я оцениваю примерно в 2 000 долларов в месяц. Гаспарян – успешный. Его я оцениваю в 3 000 долларов. Себя как ископаемое я оцениваю в 10 000 долларов. Устраивают ли вас такие заработки?
АКТ. Да, ребята! Именно столько я получил за последнюю рецензию в «Cosmo». А сейчас мы спросим наших героев. Устраивают ли вас заработки музыкальных журналистов?
АГ. Если бы мы жили чуть западнее границы бывшего Советского Союза, то наши доходы были бы примерно таковы, как их определил навскидку Артемий, правда, не знаю из каких критериев. Официальная зарплата в газете «Московский комсомолец» на порядок ниже, чем было озвучено. И этих денег элементарно не хватает для удовлетворения физиологических надобностей. Не говоря уже о духовных потребностях. Понятно, что надо быть супер-успешным, чтобы исключительно журналистским трудом обеспечивать себе достойный уровень проживания. Для меня журналистика казалась всегда (и в Высшей комсомольской школе, и впоследствии, когда я уже 17 лет работал в «Московском комсомольце») не средством зарабатывания денег. Я нашел, другие источники зарабатывания денег, которые меня обеспечивают достаточно хорошо. Для того, чтобы я мог в свое удовольствие заниматься журналистикой. Мой совет, если подвернется такая возможность – купите себе нефтяную вышку.
АКТ. Я специально пригласил трех журналистов из абсолютно разных… Как это называется? Сфер? Тусовок? Насколько мне известно, может быть, единственное, что нас всех четверых связывает – это я. У меня есть контакты и с Гаспаряном, и с Семеляком, и с Гурьевым. Имеется также какой-то контакт у Семеляка и Гурьева. С Гаспаряном, скорее всего, они не общаются. Мне интересно было бы узнать ваше мнение о том, как вообще складываются и существуют ли взаимоотношения в том, что можно считать цехом, общиной, комьюнити. В общем, в этой самой большой музыкально-журналистской тусовке. Каждый сам за себя, или существует какая-то солидарность? Что происходит в среде музыкальных журналистов? И имеется ли вообще эта среда как нечто цельное и гомогенное? Это был вопрос.
СГ. На мой взгляд, среда, конечно, не целостная. Она разбивается на клубы по интересам. Если музыкальные журналисты интересуются одним и тем же артистом или кругом артистов, то и общаться им приходится друг с другом чаще, чем с теми, кто паразитирует на другой музыке. К примеру, наш с Максом общий интерес к фигуре Егора Летова и к группе «Соломенные еноты» заставляет иногда обмениваться мнениями на этот счет.
АКТ. Макс! Вхож ли ты в среду музыкальных журналистов и видишь ли ты ее? Как ты ее оцениваешь? Я на самом деле задаю этот вопрос, имея в виду ваше светлое будущее, потому что выбор профессии или выбор специализации в этой профессии во многом зависит от того, насколько комфортно вы себя в ней чувствуете. И вот то, о чем я сейчас сказал, к этому самому ощущению комфорта имеет прямое отношение, потому что одно дело все против всех, а другое – братская взаимопомощь, солидарность, общее веселье и т. д.
МС. Как такового общего веселья я не наблюдаю.
АКТ. То есть какой-то общины музыкальных журналистов у нас нет?
МС. Может, она и есть, просто я в нее не вхож.
АКТ. Значит, ты в нее не вхож, я в нее не вхож, Гурьев – сомневаюсь. Артур?
АГ. Ну во-первых, я, пользуясь случаем, хотел бы сказать спасибо Артемию Кивовичу. Во многом толчком к тому, что жизнь круто изменилась и я превратился не в модного, не в культового, но в успешного журналиста – вина вот этого человека. Потому что в детстве и юности я трепетно вырезал и коллекционировал материалы о рок-музыке, которые просачивались в советские газеты и журналы. А главным монополистом во всей этой теме был Троицкий. Именно его статьи были в журнале «Ровесник», в некоторых газетах. Чтение его статей, помимо информации, которую я выуживал, доставляло мне еще и эстетическое удовольствие, наслаждение.
АКТ. Спасибо большое, а теперь давай все-таки по теме.
АГ. Я просто не знал, удастся ли мне все это высказать. В молодежной среде все молодые журналисты, которые приходят в том числе и к нам в «МК», – все хотят писать о музыке. Ну просто мода какая-то писать о музыке! И это молодое поколение между собой общается, и очень активно. Какие-то связи есть и с «Экспресс-газетой», и с «Афишей», и с «Комсомолкой». Когда мы приходили в журналистику… Я не знаю, насколько это плохо, насколько это хорошо, но у меня нет потребности входить в корпоративную структуру и ощущать себя частью музыкально-журналистского комьюнити. Я себя ощущаю частью журналистского комьюнити. Вот вы ощущаете себя частью комьюнити?
АКТ. Я – нет. Но вполне допускаю, что те люди, которые только входят во всю эту историю, вот им было бы много интереснее, если бы вокруг кучковалась какая-то своя тусовка.
7. СПРАШИВАЙТЕ – ОТВЕЧАЕМ – 2
АКТ. Вопрос: концерты, что с ними? Вы на них ходите, не ходите? Если ходите, то по каким критериям выбираете? За деньги или не за деньги? Я на концерты хожу, и даже иногда в крупные концертные залы. То есть я, наверное, по-прежнему остаюсь в глубине души меломаном, и мне интересно ходить на концерты, мне интересно слушать музыку. Поэтому не только хожу, но еще и устраиваю. И, насколько мне известно, журналисты на концерты ходят. И я не знаю, чтобы кто-то из них ходил на концерты за деньги.
МС. Я хожу.
АКТ. В том смысле, что ты покупал билет? Ну, может быть, это было лет двадцать тому назад. Проблема скорее в том, что музыканты у нас очень нелюбопытные. Вот музыкантов я на концертах практически не вижу. Журналистов, слава богу, вижу постоянно.
СГ. У меня все достаточно индивидуально. Я несколько надорвал здоровье обильным приемом алкоголя во время подготовки журнала «Контркультура» № 5. Сейчас не пью, а в силу трезвенности появилась тяга к изоляции, и на концерты хожу редко. Но это чисто индивидуально, ни о каких тенденциях не говорит, наверное.
АКТ. Но я тебя видел совсем недавно.
СГ. На Бьорк ходил, из западных артистов. На отечественных – хожу на тех, кого по мере сил стараюсь продюсировать, на разных андеграундных людей типа «Дочь Монро и Кеннеди». Тоже билеты на концерты покупаю крайне редко.
АКТ. Как насчет заказных статей?
СГ. Однозначно – при условии, если бы Маша Распутина пришла к нам в пиар-агентство на обслуживание, заплатила бы адекватные деньги, мы бы с ней работали, как с любым артистом, который заплатил, опять-таки, деньги. А вне этого и за своей подписью – конечно нет.
ИС. А внутри этого за своей подписью?
СГ. Нет, конечно нет.
МС. Мне не предлагали.
АКТ. Вот это правильно! Мне, кстати, тоже. Что-то я не припомню, чтобы мне когда-нибудь это дело предлагали.
АГ. Кстати, Маша Распутина – прекрасная русская певица. Сама постановка вопроса в корне неверна – что значит «хвалебная статья»? В вашей епархии, в том, чем вы занимаетесь, есть такое явление – Маша Распутина. Журналист, который определил для своей работы узкий формат, может это явление игнорировать. Если вы хотите быть попсовым журналистом, то есть журналистом массовым, и лепить, оценивать, отражать те реалии, которые происходят в музыкальной жизни, то вы должны быть не просто упертым фанатом, который балдеет от какой-то конкретной музыки. Для того, кто профессионально работает в этом жанре, игнорировать такое явление, как Маша Распутина – это неправильно, вы многое теряете в своей работе. Вы сами себя лишаете колоссальнейшего удовольствия, когда кладете перед собой чистый лист бумаги и как бы изливаете все, что у вас в душе есть по поводу Маши Распутиной… Кроме оскорблений. Оскорбления нельзя писать ни при каком условии, как бы вы ни относились к этому исполнителю. Но тем не менее вы стараетесь так, чтобы это было вкусно, чтобы это было красиво, чтобы, с одной стороны, было понятно ваше субъективное отношение к этому явлению, а с другой, объективно – это явление, заслуживающее внимания. Вот тогда вы можете считать себя настоящим музыкальным журналистом. Поэтому не стоит писать откровенно хвалебные или ругательные вещи, надо просто препарировать явление. Ведь если вы занимаетесь политической журналистикой – вам может не нравиться кто-нибудь из политиков: Зюганов, Ельцин, Путин, Шмутин. Но это не дает вам права писать пристрастно про этого политика – это чисто профессионально неправильно. А что касается оплаты: сейчас идут коммерческие отношения, дикий капитализм. Во всех изданиях существуют рекламные отделы. Насколько мне известно, сейчас обсуждается законодательная инициатива об обязательной пометке рекламных материалов. То есть помечать статьи специальными значками, чтобы было понятно, что этот материал идет на правах рекламы. Это, конечно, обязательно надо делать.
АКТ. Он адресован мне.
МС. Работаем.
АКТ. Мы над ним работаем, ребята!
АГ. Я бы здесь процитировал Музиля, который говорил, что при объективном освещении предмета со всех сторон он убывает в понятии. По-моему, мнение не может быть объективным. Любое мнение субъективно. Человек может претендовать, пыжиться, тужиться, говорить, что вот я тут самый умный. Не бывает такого. Есть какие-то объективные истины, касающиеся законов природы, физики, химии, математики. Здесь нечего обсуждать – всем понятно, что два плюс два – это четыре. А вот хороша или плоха Маша Распутина – вы никогда не придете ни к какому объективному суждению, потому что у каждого своя правда, каждый имеет право на свое мнение. Поэтому объективных рецензий не бывает. Бывают глупые рецензии, бывают рецензии с потугами на объективность, бывают талантливые рецензии, бывают просто никакие рецензии. Эпатировать читателей – это дар. Возможно, одно из направлений музыкальной журналистики – это развлекать читателя, как артисты. Но только они это делают со сцены. Я говорю о массовой журналистике. Если артист показал попу на сцене – не отстань от него тоже, покажи попу, только уже словами. Если человек может пройти по кромке и не свалиться ни туда ни сюда, не писать похабщину – это хорошо. Если ты сумел показать предмет своего повествования РЕАЛЬНО, то честь тебе и хвала как журналисту. Значит: забудьте об объективности, нет объективности.
СГ. Вот тут поступала записка об альбоме «Deep Purple» «Bananas». Можно на этот альбом написать чисто субъективную рецензию: что такое «Deep Purple» в твоей жизни, и как конкретно ты субъективно среагировал на этот альбом. Можно написать об объективных вещах: что это первый альбом на котором нет Джона Лорда. Можно написать, что впервые за последнее время Гловер не был продюсером этого альбома, можно написать, что появились женские хоры… Описывать какие-то имеющие место факты, связанные с этим альбомом. Можно констатировать, а можно самовыражаться насчет него – и это будет субъективная рецензия. Так что и тот и другой подход правомерны. Кому какой подход больше нравится, такой и используйте.
АКТ. На самом деле, ребята, как хочется, так и пишите! У меня осталось два вопроса. Первый вопрос вот какой: есть ли что-то, не в плане личной жизни, имущественного роста и прочее, и прочее, в плане именно профессиональной музыкально-журналистской деятельности, что-то такое, чего вам очень хочется, но что вы не можете сделать?
СГ. Мне хотелось писать рецензии, равновеликие тем явлениям, которые мне реально нравятся. Думаю, что я лучше пишу про то, что мне нравится несколько меньше, чем про то, что мне нравится по большому счету.
АКТ. Хороший ответ. Артур! Макс!
АГ. Наверное уже не осталось никаких нереализованных идей. Раньше, когда я только пришел в музыкальную журналистику, была идея – бороться за право рока на существование. И мы активно боролись, например, за то, чтобы протащить в «Звуковой дорожке» термин «рок-группа». Потому что термин «рок-группа» запрещался цензурой, надо было писать ВИА. Запрещалось писать, например, «Машина времени». Цензура вымарывала «Машина времени» и ставила «Ансамбль п/у Макаревича». В 1983 году Артемий Троицкий написал нам в «Звуковую дорожку» хит-парад. Помнишь, Артем?
АКТ. Смутно… В другой раз расскажешь. И последний вопрос, после которого, я надеюсь, у вас, может быть, снова возникнет желание заняться музыкальной журналистикой. Расскажите, пожалуйста, каждый о своем любимом эпизоде. Тупейший журналистский вопрос, который я ненавижу. Когда просят: «Расскажите, пожалуйста, какую-нибудь смешную историю», – естественно, они никогда не вспоминаются! Но, может быть, вам что-то вспомнится?
СГ. Можно вспомнить, как в 90-м, кажется, году у нас вышел первый номер журнала «Контркультура», который из присутствующих здесь вообще никто, наверное, не читал. Вокруг этого был резонанс, и ко мне подошла девушка, чтобы взять интервью для своей газеты, которую тоже, наверное, никто из вас не читал, посвященной русской культуре. Я ей дал интервью, девушка понравилась, в результате у нас возник роман, который продолжался года два. Выяснилось, что у нее вокальный диапазон 3,5 октавы, и вот с моей помощью она превратилась – ну, может быть, не в русскую Бьорк, но тоже в интересную отечественную певицу, солистку группы «Рада и терновник». А начиналось все именно так.
МС. Я могу рассказать о том, как я сильно обманул группу. Есть такая группа «COIL» – электронная. Индустриальная. Я брал у них по телефону интервью. Поскольку я плохо знаю английский язык, на все встречные вопросы я отвечал «Да». Слышу, после очередного моего «да» у собеседника голос оживляется: «Ты действительно можешь это для меня сделать?» – «Да». – «Ты уверен? Стопудово?» – «Да». Расшифровываю интервью. Все понятно, кроме этой фразы. Оказалось, что я пообещал ему бивни мамонта, которые нужны ему были в ритуальных целях. А он такой очень серьезный человек.
АКТ. А как ты его обманул? Ты подсунул ему слоновьи бивни?
МС. Я просто сачканул – не пришел на встречу.
АКТ. Ну что ж, дорогие друзья! На этом наше занятие окончено. Разрешите от вашего имени поблагодарить уважаемые наглядные пособия. Призов от спонсора не будет.
ЧАСТЬ 1. ЛИКБЕЗ
ГЛАВА 1
ИСТОРИЯ МИРОВОЙ ПОП-МУЗЫКИ
1. ОРГАНИЗАЦИОННО-ВВОДНАЯ
АКТ. Я вижу, что по сравнению с прошлым занятием наши ряды поредели, а это значит, что часть народа все-таки отсеялась. Я говорил, что заниматься музыкальной журналистикой не ахти как приятно и легко. Сегодняшнее занятие будет менее попсово-развлекательным, чем предыдущее. Никаких гостей у меня для вас нет, выступать буду я один, и происходить это будет так: поскольку до 18:00 я могу здесь спокойно быть, то где-то час я поговорю, а потом отвечу на вопросы – в том случае, если таковые последуют.
Сегодняшнее занятие посвящено глобальной теме, и как ее уместить в час, я себе совершенно не представляю – это история мировой поп-музыки.
Разумеется, можно задаться вопросом: а нужно ли вообще современному музыкальному журналисту знать историю мировой поп-музыки? Я думаю все-таки, что историю знать надо, хотя бы потому, что всегда лучше знать, чем не знать! Знание, как известно, приумножает скорбь, но если какие-то познания вас слишком сильно грузят, то при желании их можно забыть. А вот если вас никакие познания не грузят, более того, они вообще отсутствуют, то можно написать массу всяких глупостей. Это общие соображения. Есть также одно конкретное соображение.
Заключается оно в том, что современная музыка в последние полтора-два десятилетия в значительной степени зациклилась. То есть какие-то новые события происходят, но больше все-таки происходит того, что принято называть «хорошо забытое старое». В начале девяностых, скажем, был гранж. Кто-то может подумать: «Bay! «Нирвана», Курт Кобейн! Да это же новое слово»! Тем не менее, люди грамотные поняли сразу, что Курт Кобейн – это определенный коктейль из американского психоделического рока конца шестидесятых, английского панк-рока конца семидесятых, с какими-то, разумеется, собственными суицидальными интонациями. Я уже не говорю о стилях типа брит-поп или возрождении нео-свинга и электро-попа. То есть то, что происходит сегодня в популярной музыке, имеет глубокие корни. И эти корни было бы неплохо знать.
2. СОРОК ТЫСЯЧ ЛЕТ ДО НАШЕЙ ЭРЫ
Начнем с доисторических времен. С первобытно-общинного строя. В те далекие времена вся музыка делилась на две части. Собственно, на эти две части она делится и сейчас: 1) музыка танцевальная (бытовая) и 2) музыка ритуальная. Танцевальная – это музыка, под которую оттягивались пещерные люди, поскольку потребность в танце у людей всегда существует. Это были простые барабанные ритмы или нехитрые мелодии, которые, скажем, пещерный чувак пел своей троглодитской девушке. Ритуальная музыка – это уже что-то более серьезное.
Скажем, перед тем как пойти на охоту, люди выполняли обряды во главе с шаманами. И все делалось не столько для того, чтобы подвигать телом в охотку, сколько для того, чтобы потом забить мамонта. Или еще какую-нибудь козу.
Полагаю, что у вас читают курс всемирной истории, марксизма-ленинизма, диалектики; и вы знаете, что, по мере того как из первобытно-общинного строя все переходило в строй рабовладельческий, появилась такая вещь, как организованная религия. Ритуальная музыка мутировала в музыку религиозную. Ритуалы стали более изощренными, шаманы превратились в жрецов, стали петь хором и т. д. Были Средние века, разумеется, когда религиозная музыка превратилась в музыку готическую (григорианский хорал, например, известный любителям попсы по произведениям группы «Энигма»). С бытовой музыкой в это время тоже все было в порядке. Были всякие менестрели (в Англии), трубадуры (во Франции), миннезингеры (в Германии). Эта музыка, кстати, до сих пор иногда исполняется ансамблями старинных инструментов. Вместе с тем, уже веке в семнадцатом, на стыке этих двух основных направлений возникло третье, которое живо до сих пор. Произведения этого направления отнюдь не всегда классные, но музыка эта – классическая.
3. КЛАССИЧЕСКАЯ МУЗЫКА
Классическая музыка появилась в такой обстановке: с одной стороны, это уже эпоха Возрождения, уже не было явного мракобесия, соответственно религиозная музыка стала легче. С другой стороны, европейские танцы тоже стали изысканнее. Вот тут-то и возникли ребята типа Баха, Генделя, Гайдна, а за ними уже и Моцарт. Моцарт может считаться лучшим попсовиком всех времен. Музыка, которую он писал, – стопроцентная голимейшая попса. Он – фантастический мелодист. Мобильные телефоны, как вы знаете, до сих пор работают в основном на мелодиях Моцарта. Так что говорить о том, что Моцарт – великий, самоуглубленный классик – это некоторое преувеличение. Он был парнем не без умственной отсталости, но прежде всего он был гением! Человеком очень одаренным в музыкально-мелодическом отношении.
Музыка эта была, с одной стороны, не вполне религиозная, хотя многие известные пианисты писали религиозные произведения, с другой стороны, не вполне танцевальная, потому что под Баха, конечно, под действием искусственного стимулятора, танцевать можно (некоторые мои знакомые пробовали), – но это не самое лучшее применение этой музыки. В XIX веке классическая идея достигла апогея, ознаменовавшись рождением, жизнью и смертью большого количества великих композиторов: Бетховена, Шуберта, Верди, Мусоргского, Визе и прочих. А в самом конце XIX века возникли предпосылки для появления собственно поп-музыки, о которой мы сейчас с вами и будем говорить.
4. ИСТОРИЯ ДЕВУШКИ С ПЛЕЙЕРОМ, ИЛИ РОДОСЛОВНОЕ ДРЕВО МУЗЫКАЛЬНЫХ НОСИТЕЛЕЙ
Четкого определения того, что такое поп-музыка (популярная музыка) не существует; да его и быть не должно, потому что любая музыка может вдруг ни с того ни с сего оказаться популярной. Поп-музыка – это музыка, которая имеет возможность быть массовой. Проблема заключалась в том, что у Ференца Листа, например, о котором снят фильм под названием «Листомания», такой возможности не было. Действительно, в Европе была «листомания», он считался гением, демоническим человеком, красавцем и т. д. Но увидеть его могли одновременно человек сто, может, двести. Столько, сколько народу могло упихнуться, скажем, в актовый зал дворца графьев Шереметевых или салон княгини Домодедовой. Именно в таких местах проходили концерты того же Листа, Паганини, Шопена и прочих музыкальных идолов XIX века. Ну, может быть, человек триста-четыреста могло услышать Листа, но больше – никак. Почему никак? Потому что тогда не было того, что делает популярную музыку популярной. А именно – средств тиражирования. До конца XIX века музыка существовала в полутора стихиях. Одна большая стихия – это LIVE, живье. (Учите английский, иначе вы меня будете плохо понимать.) Живые концерты. И был еще к ней маленький довесочек – нотные сборники, которые стали выходить в начале XIX века. В то время было очень модно, особенно в обеспеченных семьях, иметь в доме фортепиано. И все дети учились музыке. Учились музыке они по этим самым нотам. Отсюда, кстати, пошло одно из самых загадочных ответвлений шоу-бизнеса, то, что называется music publishing. Но мы об этом говорить не будем ни сейчас, ни впоследствии, поскольку история эта очень темная, хотя зарабатывают на ней миллиарды долларов.
Лишь в 1877 году, товарищи, Томас Эдисон изобрел инструмент под названием фонограф, то есть инструмент, который мог записывать звуки. Инструмент был допотопный. Там была такая очень неприятная вещь под названием диафрагма, которая воспринимала колебания звука и таким образом наносила бороздки поначалу на металлическую пластину. Кстати, сам Эдисон совсем не собирался использовать свой фонограф в музыкальных целях. Он видел его применение исключительно в виде научного прибора и диктофона. Потом был изобретен граммофон. Он был намного компактнее, чем фонограф, и там бороздки наносились на восковые цилиндры. Еще один малый по имени Эмиль Берлинер в 1887 году изобрел то, что вы все уже видели, а именно – пластинку. Вращалась она со скоростью 78,26 оборотов в минуту, и тогда же началось потихонечку коммерческое производство этих самых пластинок. Росло это все очень быстро. Скажем, в 1897 было продано 500 тыс. пластинок во всем мире. Через два года, в 1899 году – 2,8 миллиона! Первым артистом, который по нынешним меркам создал «золотой диск», то есть продал миллион пластинок, был человек по имени Энрике Карузо, по всей видимости – величайший тенор в более-менее записанной истории человечества, потрясающий итальянский оперный певец.
Собственно, все первые бестселлеры этой самой мировой пластиночной индустрии – в основном оперные пластинки. Почему? Потому что граммофоны были очень дорогими и доступными только буржуазии и аристократии. А что слушали буржуазия и аристократия?! Они слушали как раз оперу, а никак не мещанские частушки. Но поскольку количество производимых пластинок росло, аппаратура дешевела, как это бывает и в наше время (вспомните, сколько стоили DVD, скажем, пять лет назад, и сколько они стоят теперь; я думаю, раз в пять меньше), то потихоньку это самое массовое производство стало захватывать сферу музыки легкой, танцевальной, бытовой. В общем, те сферы, которые сейчас принято называть поп-музыкой.
Помимо пластинок была еще одна вещь, которая способствовала тому, что музыка могла сохраняться и тиражироваться массово: это радио. Радио появилось примерно в то же время, что и пластинки, чуть позже. Коммерческое вещание на радио началось незадолго до первой мировой войны, в начале 10-х годов XX века. Само собой разумеется, что музыкальное вещание на радио уже тогда было доминирующим. Но о радио у нас будет отдельное занятие, так что распространяться на эту тему пока не буду.
И третья очень важная вещь произошла в конце XIX – начале XX века, и это уже имеет отношение к музыке как таковой, ее стилям и направлениям. Поскольку планета благодаря транспорту и коммуникациям становилась все меньше и меньше, связи между различными странами и континентами укреплялись, из-за этого произошла такая штука, что помимо ядра поп-музыки, а именно европейской музыки (вальсы, польки, романсы и все такое прочее) в Европу стала прилетать музыка с американского континента. Причем как с северной, так и с южной его части. Северная половина получила название джаз, с его составляющими и ответвлениями – я уверен, что вы тоже слышали эти названия: регтайм, диксиленд и проч. Из Южной Америки устремилась и стала исключительно популярной музыка под названием танго. (Много танго вы все, я думаю, слушали этим летом в исполнении певиц Ингрид и Шакиры.) Вот это самое танго из-за активного обмена эмигрантами между Аргентиной и Европой проникло сначала в Италию, потом в Испанию, во Францию. Докатилось, кстати говоря, и до Советского Союза, где стало популярнейшей музыкой в 20 – 30-е годы. Но историю российской поп-музыки мы оставим на следующее занятие.
Поделиться книгой: