Вать машу!

Через минуту она хохотала.

ЭТО — про ее мать? Про утонченную леди, считавшую гордость главным своим достоинством?.. Как жаль, что письмо опоздало. И как жаль, что не удастся понаблюдать за маминой реакцией, — вот был бы спектакль, театр одного актера…

— Знаешь, мамуля, — медленно произнесла Машенька. — Я все-таки ознакомлю тебя с этой эпистолой.

Она без страха взглянула в обвисшее, неподвижное лицо, — нет, не лицо это было, а жуткая маска, обтянутая пергаментом.

— Давай мы с тобой хоть на короткое время выйдем из мира иллюзий, который ты для нас построила. Не возражаешь?

Она вновь начала читать — на сей раз вслух.

6

«…11 лет! Глубина этой пропасти вызывает головокружение.

Когда Вы мне вчера позвонили, признаюсь, я испытал глубокое душевное волнение. Пожалуй, было бы нелепо подходить к этому волнению с меркой житейской логики. Когда-то я был пленен Вами и пребывал в несказанной сумятице чувств, которые вычерчивали сумасшедшие зигзаги. Трезвые мысли, разумное мышление сменялись безрассудством, отрешенностью от действительности и ожиданием тайного беспокойства.

И вот теперь…

Впрочем, помните ли Вы, с чего началось? С Вашего уязвленного самолюбия. Как же так, все мужчины падают ниц перед Вами, и вдруг нашелся уникум — не обращает ровно никакого внимания. И когда я наконец попал в плеяду Ваших поклонников, Вы не скрывали своего полного и честолюбивого удовлетворения. Увлечение захватило меня с осязаемым волнением, с манящей романтикой. Я был безгранично восхищен блаженством земного великолепия и видением прекрасного будущего.

Чем же сказка кончилась?..»

7

«Блаженство земного великолепия…» Каков штиль, каковы сопли! — усмехнулась Машенька. Прямо-таки столетней выдержки…

Она прервалась, вернула исписанные листики в конверт. Все это было как-то глупо, детский сад какой-то. В который раз захотелось плакать, но отчего-то не плакалось… Кем нужно быть, чтобы читать письмо мертвецу? Истеричкой нужно быть, вот кем! Так я и есть истеричка…

Устала.

Она побродила бесцельно по квартире и пришла в свою комнату. Уронила себя на разложенный двуспальный диван (обожала широкие ложа) и занялась напряженным созерцанием потолка.

И опять, как черви, закопошились мелкие поганые мысли.

Ведь можно, можно было написать доверенность в банке, чтобы Машенька получала деньги наравне с матерью! Почему Неонила Ивановна не сделала этого? Не доверяла дочери? Ах, да, она же собиралась жить долго и к тому же — вечно побеждать, а значит, разделить с кем-то ответственность было для нее равносильно поражению. Вот так и получалось: она давала дочери, сколько нужно, платила за обе квартиры, — все сама. Что вам еще надо?.. Завещание?! Никому и в голову не приходило его оформлять. А даже бы и пришло — как матери об этом намекнешь, как попросишь? Язык не повернется. И вправду, зачем писать завещание, если наследница одна-единственная…

Это называется облом.

Но где же их чертов катафалк?! Сказали, полтора-два часа. Прошло уже два — с изрядным довеском.

Не было покоя — ни для усопшей, ни для ее разобранной на части наследницы…

8

Кошка, до сих пор сидевшая на письменном столе возле горящей лампы, сорвалась с места. Двумя прыжками она оказалась на диване, наткнулась на валявшееся здесь письмо, секунду нюхала его — и в панике шарахнулась обратно на пол.

— Симка! — женщина приподнялась на локте. — Ошалела?

Кошка прямо с пола сиганула ей на грудь. Это было так неожиданно, что Машенька опрокинулась обратно на подушки.

Никогда раньше Сима так не делала — в отличие от большинства котов и кошек, обожающих греть животики на спящих хозяевах. Иногда ложилась в ноги, но никак не на грудь!

Сейчас она ложиться и не подумала — присела на полусогнутых, затравленно озираясь.

И тут возникли звуки.

Из того угла, что возле окна — от письменного стола, с которого кошка столь поспешно удрала, — послышался громкий, методичный стук в стену. Звук этот двигался: будто кто-то шел по периметру комнаты и бил в стену тяжелым. Машенька застыла, обмирая от жути. Сейчас, думала она… сейчас ЭТО достанет до дивана — и… Она машинально гладила Симу по вздыбленной холке, успокаивая больше себя, чем животное.

Стук добрался только до выхода в коридор и ушел вглубь квартиры. Дверь была стеклянной; стекло задрожало, — и все кончилось.

Машенька отодрала от себя обезумевшую кошку, цеплявшуюся за нее всеми двадцатью когтями. Потом чуток полежала, испытывая острейшее желание сбежать из квартиры, но при этом боясь спустить с дивана ноги…

9

Что на нее нашло — не объяснил бы и титулованный психиатр. Наверное, секунды пережитого ужаса (абсолютно иррационального по сути) пробили брешь в ее броне. Контуженное сознание выползло из кокона; отравленное облако заволокло квартиру. Тоска, обида, жалость к себе, страх перед будущим…

Как же я тебя, мамуля, ненавижу, внезапно поняла она.

И сама удивилась, насколько точным было пришедшее на ум слово.

Машенька схватила письмо, лихорадочно его перелистала. Опять злорадно хохотнула, не в силах сдержаться. Месть неведомого кретина, уязвленного в самое сердце, была уникальна по своей простоте и эффективности, — надо знать Неонилу Ивановну, чтобы понимать это! Как все-таки жаль, что стрела не долетела до мишени… как несправедливо…

Дочь ворвалась к матери.

— Я не знаю, что мне теперь делать!!! — крикнула она. — Ты этого хотела? Ты хотела, чтобы я подняла кверху лапки? Подняла!!! Без тебя я никто, да, да, да!!! Очень вовремя ты меня бросила… А ведь была б ты живая — так и ползала бы я перед тобой на брюхе! Как всю жизнь, всю эту долбанную жизнь…

Она села на стул возле дивана и закинула ногу на ногу.

— Скоро тебя увезут, а я не заплáчу. И не надейся. Ни одной слезинки не уроню. А пока мы еще вместе, послушай, что на самом деле о тебе думают прирученные тобой приматы…

10

«…Мы тогда часто с Вами встречались по служебным делам, а после — и за пределами своих административных обязанностей. Говорили буквально обо всем, анализировали мировые события, обсуждали вечные вопросы бытия, и в то же время безотчетно стремились к выяснению беспокоящих нас чувств. Наконец, встречи и прогулки закончились тем, что Вы посетили меня под сводами моей крыши. Разве могу я сейчас скрывать, ЧТО я пережил, ожидая трепетный миг обладания, напряженные и волнующие мгновения чувственного влечения!

Вы были эффектны в голубом платье, которое особенно подчеркивало пластичность Вашей фигуры. Платье шло Вам и к лицу, и ко всему облику…

(«Платье шло к лицу, лицо — ему навстречу», — подумала Машенька. Автор не в ладах с русским языком, но это и ценно, в этом — особенный смак. Неонилу Ивановну, ценительницу Ахматовой и Цветаевой, натурально бы стошнило…)

«…Увы, первое разочарование. Не все в Вашем туалете оказалось в порядке. Избавим друг друга от интимных подробностей, но этот беспорядок, это упущение — называя вещи своими именами, прямая неопрятность, — больно кольнули меня.

Второе разочарование стало решающим в нашем разрыве. Я всем своим существом понял, что являюсь не более, чем очередным экспонатом в коллекции Ваших, как Вы теперь выражаетесь, полюбовников. Романтика, опьяняющие мечты — это были игра и вздор.

Я настоял на прекращении свидания. Мы оделись и ушли — ушли, чтобы больше не встречаться…»

11

А ведь я, в отличие от нее, способна на любовь, подумала дочь. Я способна на безумства — на то, что она себе никогда не позволяла. Взять хотя бы Женатика…

Машенька влюбилась в этого человека, едва закончила школу. Он был старше на тринадцать лет (!), он был обременен семьей и маленьким ребенком, однако лошади, как говорится, понесли. Запретная связь развивалась бурно: обе стороны, фигурально выражаясь, потеряли головы. И когда ему предложили выгодный контракт на другом конце России, она уехала с ним, — бросив универ, все бросив. Его жена, если и догадывалась о чем-то, смирилась и терпела. Наверное, этой женщине было достаточно того, что разводиться Женатик не собирался. Через пять лет, когда влюбленная пара вернулась в Питер, Машенька одумалась, восстановилась в университете (на психологии, на платном), однако встречи их продолжались и поныне. Мало того, она всерьез рассматривала вариант: не завести ли от него ребенка?

Свои варианты насчет Машеньки были и у матери. Замужество дочери было голубой мечтой Неонилы Ивановны. Двадцать восемь лет для женщины — это, знаете ли, время принимать решение. Ох, и часто же они ругались на сей счет! Ругались, потом шутили, и снова ругались…

Но почему, почему не едет спецтранспорт?!

12

«…Однако свидание было еще. Оно состоялось в кафе где-то на Невском. Вы мне, помнится, с капризной обидой выражали свое недовольство тем, что я не ищу с Вами встреч…

Но хватит о прошлом. За пролетевшие годы неприятное забылось, как это обычно бывает, когда мы думаем о канувшей в Лету молодости. Признаюсь, я мечтал снова встретить Вас — и вот Вы у меня. Вторая попытка.

Тяжело говорить правду, но… Вы заполнили мое холостяцкое жилище не щебетанием, не воркованием, а безудержной трескотней, от которой не знаешь, куда спрятаться. Вы рассказывали о своей глазной болезни — с предисловиями и отступлениями, — о своей служебной карьере, о каком-то Альберте Альбертовиче, а еще о том, что при такой зарплате Вы ничего не делаете, имея под рукой трех экономистов… Когда я хотел показать Вам мои работы, плод мучительных творческих увлечений, приобщенных к искусству живописи, какое там! Остановившись на минуту, Вы вернулись к неоконченному рассказу, скучному и душному.

Ваша эмоциональная глухота меня потрясла.

Еще более я был поражен, когда Вы сообщили мне о третьем по счету замужестве и том же количестве разводов…»

13

Ох уж это замужество! И это ненавистное, оскорбительное слово — «варианты».

«Запас карман не тянет», — часто говаривала мать, имея в виду, как это ни смешно, потенциальных женихов.

Ни о каких вариантах Машенька всерьез не думала. «Засиделась»? Плевать! Женатика ей хватало — по горло и выше.

Хотя, были ведь, были в ее жизни и другие мужчины, готовые ради нее на все! Причем, начиная со школы. Вот, например, парень из параллельного класса с идиотским прозвищем Паганини. Потому что пилил на скрипочке, а потом бренчал на гитарке… сейчас, говорят, известный музыкант… Ромео хренов. В младших классах таскался за ней, как потерянный песик. В старших — продолжал это дело, но уже с корешком. Она под ручку с подругой гуляет себе по школьным коридорам, а эти два остолопа — сзади поодаль, пялятся на их мини и что-то обсуждают. Так друг за другом и бродили парами — все перемены. Или такой эпизод. На физкультуре она отчетливо услышала, как ее песик восторженно говорит своему приятелю: мол, у Марии такие басы!.. «Басы» — это то же, что «буфера», то есть попросту сиськи… «Какие у Марии басы!..» Если б не было в этом вздохе одного сплошного восхищения — подошла бы и влепила по морде. А так… даже приятно. И вспоминать приятно…

Много чего есть вспомнить. Поцелуи в подъездах, поездки в Петергоф и Пушкин, песни в ее честь, исполняемые со школьной сцены…

Потом он начудил с фотографиями. Вернее, с фотомонтажом. Приделал ее голову к голым теткам из журнала — в разных видах. Очень качественно, сразу не сообразишь, что «липа». Вот тут она обиделась, и с этого эпизода, собственно, их контакты прервались.

Но мать, конечно, отнюдь не такие «варианты» имела в виду. К личной жизни дочери она подходила основательно, системно; причем, не скрывала своих действий. Затеяла от имени дочери переписку в интернете и нашла, по ее словам, очень респектабельного француза. (Неонила Ивановна неплохо знала французский, тогда как Машенька — только английский.) Отправила потенциальному жениху фотографию дочери… Машенька много повеселилась над тем, как мать развлекается, пока этот человек вдруг не сообщил, что прилетает в Питер по туристической путевке. И настала паника. Дочь кричала: мол, сама пригласила, сама и встречай, ублажай гостя; мол, что я с ним буду делать и о чем говорить, если я по-французски ни слова не понимаю!

И вообще, куда иностранца приводить? В Шары? Поселок, конечно, городского типа, — блочные дома, интернет есть, электричка под боком (30 минут до города), автобусы с маршрутками ходят. Разве что с медицинской помощью трудно, как и во всей Ленобласти, но в целом — жить удобно. А показывать эту стыдобищу постороннему… «Я лучше умру!» — кричала дочь.

Докричалась.

Кстати, е-мэйл с уведомлением о визите получили всего лишь три дня назад, в четверг. В пятницу пришла телеграмма. Встречайте господина жениха через неделю, в следующий понедельник… Вот еще одна проблема, доставшаяся в наследство от мамули, — в придачу ко всем остальным.

Сообщить бы французу, как оно обстоит на самом деле, да кто это сделает? Или по-английски ему написать?

Сил нет…

14

«…Своей красотой, Неонила Ивановна, Вы вызываете у мужчин не восторги, а, извините, слюнотечение. Горе тому, у кого вспыхивало к Вам глубокое чувство, рассчитанное на годы, навсегда. Вам нужен не домашний очаг и не тихая пристань, а преклонение, всплеск, блаженство от всеобщего обожания. А тут — муж со своими скушными объяснениями в прозаической любви. «Зачем мне это нужно? Фи!» — повторяли Вы. Но если муж еще и ревнив, если требует объяснить, где ты была и почему вовремя не пришла с работы — это смерти подобно…»

15

«Смерти подобно». Товарисч без юмора, а так метко пошутил… Машенька вскользь глянула на мать и поднялась со стула.

Через секунду она посмотрела на покойницу уже не вскользь. Что-то было не так. С ее лицом — не так… Минуты тупого разглядывания хватило, чтобы понять: пропали отеки. Лицо матери подтянулось, округлилось, стало похожим на прежнее — на человеческое. Да и кожа вроде бы потеряла мертвенную желтизну…

Глюки, подумала Машенька. Чего и следовало ожидать. Тоже мне, ночные чтения, тоже мне, хозяйка литературного салона.

Пугаться — не было сил. Она пошла к телефону.

— «Скорая», — откликнулась трубка женским голосом.

— Извините, я не знаю у кого спросить, поэтому — к вам… Тут у меня тело в квартире, уже с восьми вечера. Милиция сказала, заберут в течение двух часов…

— Вы откуда?

— Из Шаров.

— А, это опять вы…

Голос отдалился, крикнул кому-то там: «Эй, тут из Шаров! Чего говорить?» Веселый тенорок ответил: «Говори, как есть, у нас нет тайн от народа». В трубке откашлялись.

— С перевозкой проблемы. Застряла на полдороге.

— Сломалась?

— Вроде того.

— А починить можно?

— А хрен его знает! — выдала диспетчер в сердцах. — Водитель какую-то галиматью несет, хотя, вроде не пьян. Ну, пусть только появится…

— И что теперь? — спросила Машенька. Отчаяние стальными тисками сжало сердце.

— Что… Вышлем вторую машину. Вторая пока на вызове, но как освободится… Вы, главное, не волнуйтесь, никто про вас не забыл.

— Я свое отволновалась.

Диспетчер помолчала. Потом сказала очень по-человечески:

— Хотите, врач приедет, укольчик сделает?

— Спасибо, не надо.

— Как вы, вообще?

— Письма читаю вслух…

Впитывая ухом короткие гудки, Машенька спрашивала себя и не находила ответа: что же это в мире творится?

16

Спиридон Михеич (попросту Спиря) водил машину с 17-ти, а водительский стаж имел — аж 34 года. Но до сих пор с ним ничего похожего не случалось.

Главныть, был бы выпимши — другой разговор! Ведь сухой был, трезвехонький. А скажут — скажут! — заквасился ты, Спиря, и стало тебе в падлу бублик крутить. Вот этими вот собственными руками угробил ты доверенную тебе технику, и называется это — саботаж да диверсия…

Какая там техника! УАЗ-«буханка» 95-го года выпуска. Медики, правда, кличут ее «таблеткой», у них все не как у людей, но буханка она и есть буханка. Самая отстойная, самая убитая на весь Мариинск машина. «Техника»!

Послали в Шары — жмурика забрать. Бабулька преставилась, царствие ей небесное. Напарником — Васян, санитар по жизни. Он спал в фургоне — на носилках, ясен пень. Он сутками там спал, что без жмурика, что со жмуриком, ему без разницы. Во нервы у человека! А однажды с бухлá трахался со знакомой бомжихой, тож бухой в хламье. Отодвинул покойника в сторону…

Когда выехали из больницы (машина, хоть и числилась за станцией «Скорой помощи», базировалась возле морга в больничном дворе), Спиря думал — рейс как рейс. При выезде из города решил заправиться. Пока то да се, пока любезничал с Татьяной, королевой бензоколонки (а что? Спиридон Михеич — тот еще бычок!) — приспустило колесо. Заднее. Хорошо, вовремя заметил. Менять было неохота; подкачал, посмотрел, сильно ли травит. Вроде ехать можно. Главныть, через полчасика не забыть еще подкачать. Заднее — это вам не переднее. Двинул потихоньку, но только вырулил на шоссе — камера, с-собака, лопнула! Колесо взорвалось. Хорошо, не на скорости, а то бы… Ладно, встал. Сообщил по рации. Поменял на запаску; а пока менял — спустило еще и второе заднее. Проверил: ниппель сдох. Ну, это не вопрос. Заменил, накачал, поехал. И минуток через десять чувствуется — не то, тянет машину к обочине. Вышел посмотреть… блях-перепих! Запаска спустила! Опять ниппель, опять менять и накачивать… Ну, дела! Засосало у Спири в груди, заныло. Почуяла душа — это для разгону, все хорошее впереди…

Так и есть. Едва отмахал дюжину верст, как лопнула камера уже в переднем: машину чуть на встречную не утащило. Запаска использована, что делать? Ну, лишняя камера в фургоне завсегда найдется, только долгое это дело — колесо перебортовывать. Доложился по рации: дескать, скоро не ждите, крепко встал. Мудохался с покрышкой минут сорок, двинул, помолясь… И тогда лопнула правая передняя. А резины больше нет. Снял колесо, разбортовал, — посмотреть, можно ли хоть как-то камеру заклеить. Фиг! Пока работал — опять спустили оба ниппеля у задних…

Короче, засада. Кобзец.

А санитар Васян, кстати, так и не проснулся. Железный парень.

Обратно до заправки было пилить — два червонца с хвостом. Застряла «буханка-таблетка» мертво. К тому ж Спиря так наломался, что поясницу «прострелило». Дело знакомое: люмбаго по-ученому. Заглотил он сразу две таблетки баралгина из своего НЗ, послал на станцию SOS, заполз в фургон, крича от боли, согнал санитара с носилок…

«Что за х…ня?» — в полной растерянности думал он. Примерно о том же думал, о чем и клиентка, до которой он так и не доехал.

17