Основными взаимодополняющими элементами московской государственности были вера и разум. Вера давала энергию, заставляла во всем стремиться к высшей правде; разум указывал пути наведения государственного порядка в большом и беспорядочном русском мире. Вера была незримой известью, скреплявшей тяжелые камни порядка.

Вся деятельность Ивана Калиты как правителя проникнута пафосом Священного Писания. Ветхозаветный царь удивительным образом уживался в нем с апостолом, а бессердечный мытарь – с кающимся грешником. И в этой своей поразительной противоречивости князь Иван был глубоко русским человеком.

Идея провиденциальной избранности Русской земли, возникшая еще во времена Ярослава Мудрого и зазвучавшая с новой силой при Андрее Боголюбском, возродилась из-под пепла татарских погромов в правление Ивана Калиты. Согласно логике средневекового мышления, сам небывалый масштаб бедствия, обрушившегося на Русь («ордынский плен») и свидетельствовал об особом отношении Бога к этой земле, об его отеческой любви к ней.

Зародившаяся при Калите «московская идея» была, по сути своей, религиозно-политической. Она прочитывается только в контексте ветхозаветных и новозаветных событий. Упрощая и по необходимости схематизируя, ее можно свести к нескольким ключевым положениям.

Бог наказал Русскую землю татарами, подобно тому, как отец порою больно наказывает свое любимое дитя, чтобы направить его на путь истинный. Московская земля первой возвращается на путь правды. Ее правитель князь Иван Данилович своим благочестием снискал милость Божию, которая проявилась в приезде в Москву святителя Петра, в спасении Москвы от разгрома во время Федорчюковой рати, в передаче князю Ивану великого княжения Владимирского.

Благочестивые московские князья строят храмы и монастыри, подчиняют всю жизнь поискам Божьей Правды. Следуя наставлениям ветхозаветных пророков, они верой й правдой служат новому Навуходоносору – ордынскому «поганому царю». И за это Господь воздает «великой тишиной» для всей Руси.

Такое осмысление событий неизбежно приводило к мысли, что именно Москва и ее правители избраны Богом для спасения Русской земли, для ее возвращения на путь правды. Все, что делают москвичи, они делают не по своей прихоти, но во имя исполнения благодатного Божьего промысла о Руси.

Так у московских правителей появлялась уверенность в своей правоте. Она укрепляла их силы, но порою приводила к трагическим столкновениям с вечным нравственным законом.

В характере Ивана Калиты было нечто, сближающее его с купцами-старообрядцами прошлого столетия. Они славились не только своим истовым благочестием, но и жесткой деловой хваткой, умением «драть три шкуры» со своих работников. Создатели всероссийского хлебного рынка, они в конечном счете стали основоположниками торгово-промышленного капитала в России. Эти неторопливые кряжистые бородачи были связаны между собой незримыми нитями духовной общности. Они спокойно доверяли компаньону-единоверцу целые состояния без всяких векселей.

Князь Иван любил купцов. Ему нравилась их смекалка и деловитость, подвижность и готовность к риску. А главное – они постоянно пополняли его великокняжескую казну, выручали в тяжелую минуту безденежья.

Наведя порядок на дорогах и усмирив произвол местных князей в городах, Иван Данилович заслужил благодарность купцов. В годы его княжения они вздохнули с облегчением. Торговля пошла в гору. Однако, судя по всему, князь не замедлил наложить и на купцов свою тяжелую руку. Одной рукой расчищая им путь, он другой рукой душил их тяжкими налогами.

Административно-хозяйственная сторона правления Ивана Калиты вообще очень мало известна. Почти единственным источником служит его завещание («духовная грамота») , сохранившееся в двух вариантах. Точная дата его написания неизвестна.

Анализируя эти грамоты, сравнивая их с завещаниями его сыновей и внуков, исследователи приходят к выводу, что князь Иван много занимался развитием налоговой системы в своих землях. Его труды в этой области требуют особых комментариев.

Во второй половине XIII века на Руси существовали две самостоятельные налоговые структуры. Одна, укомплектованная в основном татарами и «бесерменами», занималась сбором ордынского «выхода»; другая, княжеская, обеспечивала Рюриковичей средствами для содержания дружины, ведения войны и иных нужд. Со временем русские князья сумели убедить хана передать сбор ордынской дани в их руки. Каждый князь стал лично собирать и отвозить к ханскому двору причитавшийся с его удела ордынский «выход». Новый порядок избавил страну от сотен и тысяч чужеземных паразитов – откупщиков, сборщиков дани. Однако и он был весьма несовершенен. Путевые расходы, связанные с частыми поездками в Орду, разоряли мелких князей, делали их неоплатными должниками ордынских ростовщиков. Требуя выплаты княжеских долгов, татары подчистую разоряли целые города и волости. Кроме того, такой порядок отношений с Ордой способствовал возникновению новых усобиц, так как младшие князья часто использовали свои поездки в Орду для сплетения всевозможных интриг против старших сородичей.

Следующим шагом в развитии системы сбора ордынской дани стало признание ханом исключительного права великого князя Владимирского на получение и доставку в Сарай «выхода» со всех русских земель. Разумеется, расплывчатость правовых норм и огромное значение личных контактов в этом патриархальном обществе приводили к тому, что элементы старой системы еще очень долго сохранялись внутри новой. Ханские баскаки и откупщики собирали дань в некоторых областях Руси и после упразднения старой налоговой системы; некоторые местные князья самостоятельно вели дела с Ордой и после признания особых прав в этой области великого князя Владимирского. И все же введение «ордынской монополии» великого князя Владимирского было большим шагом вперед на пути создания единого Русского государства.

Некоторые историки полагают, что именно Иван Калита создал эту новую систему. Источники не содержат, однако, прямых подтверждений этого положения. Единственным косвенным доказательством можно считать одну загадочную фразу Никоновской летописи. Рассказав о передаче Ивану Даниловичу великого княжения Владимирского в 1328 году, летописец многозначительно добавляет: «...и иныя княжениа даде ему к Москве» (22, 195). Возможно, летописец имел в виду не привилегию Калиты на сбор ордынского «выхода», а лишь «купли» князя (Углич, Галич и Белоозеро) и пожалованные ему права на половину Ростовского княжества.

Всегда осторожный в своих догадках В. О. Ключевский объяснял это следующим образом. «Татары по завоевании Руси на первых порах сами собирали наложенную ими на Русь дань – ордынский выход, для чего в первые 35 лет ига три раза производили через присылаемых из Орды численников поголовную, за исключением духовенства, перепись народа, число; но потом ханы стали поручать сбор выхода великому князю Владимирскому. Такое поручение собирать ордынскую дань со многих, если только не со всех, князей и доставлять ее в Орду получил и Иван Данилович, когда стал великим князем Владимирским. Это полномочие послужило в руках великого князя могучим орудием политического объединения удельной Руси» (83, 21).

Как бы там ни было, князь Иван собирал ордынский «выход» со всей Северо-Восточной Руси и Новгорода. Он очень дорожил этой привилегией и запечатлел ее в своем титуле. Первым из великих князей Владимирских Калита стал именоваться «князь великий всея Руси». Видимо, здесь он последовал примеру митрополита, который в ответ на галиц-кий церковный сепаратизм начал именовать себя «митрополит всея Руси» (67, 103).

В поисках выхода из финансовых затруднений Иван Данилович набрел на идею, которая оказалась плодотворной. Он начал расплачиваться со своими слугами не деньгами, а землями. Однако земли эти они получали не «в вотчину», то есть на правах частной собственности, а во временное, условное держание. В завещании Калиты среди прочих встречается и следующее указание: «А что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову, аже иметь сыну моему которому служити, село будет за ним, не иметь ли служити детем моим, село отоимут». Историки по-разному объясняют это довольно загадочное распоряжение московского князя. Все сходятся на том, что по своему положению Бориска Ворков, несомненно, помещик. Однако далее мнения расходятся. Некоторые считают его первым и даже единственным в то время русским помещиком; другие (как, например, известный историк Н. П. Павлов-Сильванский) полагают, что таких, как он, помещиков во времена Калиты было уже много. Особое упоминание Воркова в завещании московского князя Павлов-Сильванский объясняет тем, что это поместье находилось не в московских землях, а в чужом княжестве. «О селах, пожалованных слугам в пределах московских владений, разделенных между князьями-наследниками Семеном, Иваном и Андреем, не надо было упоминать особо, потому что условия пожалования были хорошо известны, а принадлежность таких сел тому или другому князю определялась границами выделенных уделов» (107, 453).

Так или иначе, Иван Калита, несомненно, одним из первых среди русских князей оценил преимущества поместного землевладения. С его легкой руки оно со временем станет повсеместным, а выросшее на его основе дворянство – военно-административным каркасом российского централизованного государства.

Среди доходных статей своего бюджета Иван Данилович особо выделял торговые пошлины. И на то были все основания. Если прямой поземельный налог, взимаемый с крестьян («дань»), нельзя было увеличить без риска разорить земледельцев, то городские оброки могли возрастать по мере оживления торговли и промыслов. Вероятно, именно при Калите в Московском княжестве появилась новая торговая пошлина с татарским названием «тамга» (81, 178). Она равнялась определенной части от стоимости проданного и купленного товара. Размер тамги мог изменяться в зависимости от обстоятельств и распоряжений местных властей. Поначалу тамга шла исключительно в ханскую казну и ее сбором занимались сами татары. Тамга дополнила старую русскую таможенную пошлину – «осьмичное», равную восьмой части цены товара. Существовала в то время и еще одна торговая пошлина – «мыт». Она взималась при пересечении купеческим обозом границы княжества, уезда или города.

Распределение доходов от торговых пошлин между княжеской и ханской казной было подвижным, изменчивым. Случалось, что московские Даниловичи уговаривали хана пожаловать им тот или иной город или признать право на его захват под условием передачи татарам сбора в этом городе тамги, осьмичного или мыта. Бывали и обратные случаи, когда доходные статьи, принадлежавшие прежде татарам, возвращались в карманы князей московского дома (81, 184).

Внимательный ко всему, что могло принести доход, князь Иван не упустил из виду и торговлю хмельным «медом». Есть основания думать, что он расширил производство «меда» в своих подмосковных «варях», то есть варницах, где собранный бортниками мед диких пчел превращался в веселящую душу медовуху (81, 186).

Спрос на хмельную продукцию княжеских «варей» был постоянным. Пили русские люди в ту темную пору весьма и весьма основательно, отгоняя хмелем тоску и безысходность.; Хмель гулял по избам и по княжеским теремам. Монах Яков в послании к ростовскому князю Дмитрию Борисовичу (около 1281 года) умолял его – «блюдися запойства!».

Неистовое пьянство сопровождало тяжкие бедствия, которыми так обильна была тогдашняя русская жизнь. По воспоминаниям игумена Пафнутия Боровского, во время «великого мора» 1427 года одни постригались в монахи, а другие, напротив, «питию прилежаху, зане множество меду пометную и презираемо бе» (3, 17). Дикое пиршество в заброшенных домах порою прерывалось тем, что «един от пиющих внезапу пад умираше; они же, ногами под лавку впхав, паки прилежаху питию» (3, 17).

Пьянство вошло в повсеместный обычай. В конце XV века преподобный Иосиф Волоцкий в своем монастырском уставе строго воспрещал держать хмельные напитки в обители. Зная, что вино в небольших количествах подавалось на трапезах в греческих монастырях, Иосиф предусмотрительно объяснил, почему этот обычай нельзя переносить в русские монастыри: «В Рустей же земле ин обычей и ин закон: и аще убо имеем питие пианьственое, не можем воздержатися, но пиемь до пианьства» (33, 318).

Псковский поход

А еще и иного много писал, бывший в тое розратие печали и скорби, но за умножение словес и не писано оставим.

Псковская летопись, 1329 г.

В начале 1329 года князь Иван был вынужден на время оторваться от своих обычных дел. Обстоятельства вновь заставили его отправиться в далекий путь. На сей раз – на северо-запад, во Псков. Однако истоки этого путешествия лежали в Орде.

Отпуская русских князей из своей ставки летом 1328 года, хан на прощанье приказал им поймать и привести в Орду на суд князя Александра Михайловича Тверского. В отличие от своего отца Михаила Ярославича, пожертвовавшего собой для спасения Тверского княжества, Александр после восстания в Твери не поехал тотчас в Орду с покаянием.

Александра больше воодушевлял пример его деда Ярослава Ярославича, основателя династии тверских князей. Спасаясь от татар, он в 1253 году бежал во Псков и был принят там на княжение. Года через два Ярослав из Пскова перебрался в Новгород. Вскоре он получил прощение нового хана Берке, вернулся в Тверь и после смерти Александра Невского стал великим князем Владимирским.

Возможно, добровольное покаяние Александра Тверского в Орде могло бы предотвратить Федорчюкову рать и разорение Тверского княжества. Однако 26-летний князь уклонился от мученического венца. Хан, в свою очередь, не мог примириться с тем, что главный мятежник остался безнаказанным. Но он не послал для его поимки новую татарскую рать. Узбек решил поручить это дело самим русским князьям. В исполнении этого поручения таилось и некое назидание для них. Каждый мог представить себя на месте Александра – загнанным волком, по следу которого спешат охотники...

Главная ответственность за исполнение ханской воли падала на московского князя: он получил Новгород, а вместе с ним и ответственность за весь северо-запад Руси.

Ивану очень не хотелось отправляться в этот далекий, трудный и явно бессмысленный поход на Псков. Поймать Александра было так же невозможно, как схватить рукой выпорхнувшую из клетки птицу. Но и оставить приказ хана без исполнения было немыслимо. Для начала Иван пытался воздействовать на беглеца через его родственников, и прежде всего – брата Константина. Новый тверской правитель выразил готовность сотрудничать с москвичами. Став тверским князем после поездки в Орду вместе с Иваном Калитой летом 1328 года, он никогда не проявлял враждебных намерений по отношению к Москве. Тверская княгиня Софья, племянница Ивана Калиты, сидела на престоле рядом со своим мужем.

Впрочем, дело было не только в личности Константина. Окажись на его месте любой другой – и он едва ли смог бы действовать иначе. Тверское княжество было столь сильно разорено и опустошено, что о какой-либо новой войне с Москвой не приходилось и думать. Рассказывая о возвращении княжеской семьи в Тверь после погрома, летописец замечает: «И седоша во Твери в велицей нищете и убожестве, понеже вся земля Тверская пуста» (22,195). Другой летописец отметил, что Константин «нача княжити тогда тихо и мирно» (24, 417).

Осторожная политика Константина способствовала возрождению тверской земли после погрома 1328 года. Даже его опальный брат Александр уважительно говорил о Константине: «Се есть наставник отчине нашей, о нем же утвердишася люди по рати сей» (23, 49).

Московский князь хорошо усвоил уроки ордынской дипломатии: умение ждать, разъединять своих врагов, сталкивать их друг с другом и уничтожать поодиночке. Разгром Твери таил в себе большое искушение для москвичей: попытаться овладеть этой землей. Но князь Иван сумел благоразумно предпочесть журавлю в небе синицу в руках.

Этой «синицей» – «ручным» тверским князем – Иван и решил воспользоваться в самом начале своей многолетней борьбы с неистовым Александром Тверским. Калита убедил Константина написать письмо к брату с призывом явиться на суд к хану и тем самым спасти свое княжество и всю Русскую землю от новых бедствий. Александр не послушался и остался во Пскове. Еще меньшее впечатление произвели на него увещевательные послания от новгородцев и от самого Ивана Даниловича.

Впрочем, Иван, вероятно, и не питал особых надежд на эту переписку. Затеяв ее, он хотел лишь потянуть время в надежде на то, что хан забудет о своем приказе и все как-нибудь само собой устроится. Однако Узбек не забыл сказанного В конце 1328 года он вновь потребовал от русских князей захватить и доставить в Орду Александра Тверского.

На сей раз пришлось князю Ивану без промедления садаться на коня. На Псков двинулось большое войско, включавшее в себя, кроме московских ратников, дружины тверских князей Константина и Василия Михайловичей. Отправился в поход и соправитель Ивана по великому княжению Владимирскому князь Александр Васильевич Суздальский и другие князья. В составе Никоновской летописи сохранилась обширная повесть о псковском походе Ивана Калиты, созданная в окружении князя Александра Тверского. Она начинается словами: «Вложи окаянный враг диавол злую мысль князем русским взыскати князя Александра Михайловича Тверскаго, повелением татарскаго царя Азбяка, и подъаша всю землю Русскую, и поиде ратью князь велики Иван Данилович в Новъград, и с ним тверьскиа князи... и князь Александр Васильевич Суздальский, и пояша всех новгородцев» (22, 201).

Союзники явно не хотели доводить дело до сражения. В глубине души многие рядовые воины «низовских» дружин сочувствовали тверскому мятежу. Когда войско подошло к Новгороду, Иван Данилович отправил к Александру во Псков своего боярина Луку Протасьева (вероятно, сына московского тысяцкого Протасия Вельяминова) с посольством. Новгородцы, в свою очередь, послали к Александру архиепископа Моисея и тысяцкого Авраама, «понужающе его пойти во Орду ко царю Азбяку» (22, 201).

Верный своей лаконичной манере, летописец не поясняет, какими доводами московский посол и новгородский владыка «понужали», то есть убеждали князя Александра сдаться татарам. Однако легко догадаться, что у них не было иных аргументов, кроме тех, которые давало им Священное Писание. И наряду с евангельским заветом «положить душу за ближних своих» они, конечно, не могли не вспомнить Ветхий Завет, рассказ о вавилонском плене. Особенно созвучным истории князя Александра было одно место из книги Иеремии. Господь осудил иудеев на поражение и вавилонский плен. Но вопреки его воле царь Седекия сражается против завоевателей. Пророк Иеремия возвещает соотечественникам волю Божию и призывает их подчиниться вавилонскому царю Навуходоносору. Иудеи в ослеплении своем не слушают Иеремию, готовятся продолжать войну и защищать Иерусалим. Но иудейский царь Седекия тайно призвал к себе Иеремию, чтобы выслушать его пророчество.

«Тогда Иеремия сказал Седекии: так говорит Господь Бог Саваоф, Бог Израилев: если ты выйдешь к князьям царя Вавилонского, то жива будет душа твоя, и этот город не будет сожжен огнем, и ты будешь жив, и дом твой; а если не выйдешь к князьям царя Вавилонского, то этот город будет предан в руки Халдеев, и они сожгут его огнем, и ты не избежишь от рук их» (Иеремия, 38, 17 – 18).

Конец этой истории был хорошо известен. Царь Седекия не послушал пророка. За это его страну и его самого постигла страшная кара. Иерусалим был взят халдеями, а царь захвачен в плен. «...И взяли его и отвели к Навуходоносору, царю Вавилонскому, в Ривлу, в землю Емаф, где он произнес суд над ним. И заколол царь Вавилонский сыновей Седекии в Ривле перед его глазами, и всех вельмож Иудейских заколол царь Вавилонский; а Седекии выколол глаза и заковал его в оковы, чтобы отвести его в Вавилон» (Иеремия, 39, 5).

Согласно Повести (которая, по-видимому, представляет собой подготовительный материал для Жития князя Александра Михайловича) тверской кня:;ь ответил на уговоры москвичей и новгородцев горьким упреком: «Вам же лепо было другу за друга и брату за брата стояти, а татаром не выдавати, но противлятися на них заодин, и за Русскую землю и за православное христьаньство стоати, вы же съпротивное творите, и татар наводите на христиан и братию свою предаете татаром» (22, 202).

Независимо от того, говорил ли в действительности Александр эти благородные слова, или это лишь литературный прием для героизации образа князя-мученика, – в них содержится глубокая истина. Разобщенность, эгоизм правителей были главной причиной «ордынского плена» Руси. Но правда была и в словах Калиты, обращенных к Александру: лучше пострадать тебе одному, провинившемуся перед ханом, чем нам всем и всей Русской земле. И все же оба князя в этом контексте рассуждали как идеалисты. Вопреки Александру в реальной жизни объединить людей для борьбы с Ордой можно было лишь на пути насильственного подчинения всех «сильных мира сего» одному, сильнейшему. И вопреки Калите самопожертвование одного человека, пусть даже правителя целого княжества, не могло избавить страну от ордынского плена. Спасение заключалось в парадоксальном соединении противоположных начал: низменного произвола и возвышенного самопожертвования. Иначе говоря, необходимо было облагородить насилие, превратить его в средство для достижения общего блага.

Самопожертвование во имя общего блага, во имя высшей справедливости было духовным знаменем тверских князей. Они подхватили героическую традицию русских князей-мучеников XIII века – Василька Ростовского, Михаила Черниговского, Романа Рязанского. В глазах народа они стали в один ряд со святыми старых времен.

Воздействие этой героической традиции было столь велико, что и князь Александр Тверской, выслушав уговоры московских и новгородских послов, поначалу согласился повторить подвиг своего отца Михаила Ярославича. Согласно Повести, он ответил послам: «Мне убо длъжно есть со всяким терпением и любовию за всех страдати, неже отмщати себе лукавънующим и крамолящим; ничто же убо есть житие се: вси убо исчезаем и в небытие отходим, и воздано будет от Господа комуждо по делом его» (22, 202).

Александр уже совсем собрался поехать на расправу к хану. Но тут вмешались тронутые его благородством псковичи, которые обратились к нему с иным увещанием: «Господине княже Александре Михаиловиче! Сии тебе посылають во Орду к неверному царю избывающе тебя (то есть желая избавиться от тебя. – Н. Б.), дабы тебя в животе (в живых. – Н. Б.) не было; а Озбяк присылаешь к ним, а они обещашеся Азбяку, и все у них заодин предати тебя смерти, и ныне не ходи во Орду напрасно себя смерти предати, но сиди во Пскове, и мы вси главы своя за тебя положим» (22, 202). Подумав, князь поступил согласно их совету. Укрывшись за высокими каменными стенами псковской крепости, он терпеливо ждал своей судьбы.

Опальный тверской князь «бяше добротою и любовию по сердцу псковичем» (19, 12). Они готовы были стойко сражаться за него. Между тем московско-суздалъско-тверское войско уже приближалось к Новгороду. В субботу 25 марта 1329 года Иван Данилович был на Городище. Здесь, на правом берегу Волхова, в двух верстах от города, обычно жили князья, приглашенные в Новгород на княжение. Осторожные новгородцы предпочитали держать своих защитников на некотором отдалении от города.

В центре Городища, рядом с княжеским дворцом, возвышалась каменная церковь Благовещения, построенная еще сыном Владимира Мономаха князем Мстиславом Великим в 1103 году. 25 марта в ней шла торжественная служба по случаю престольного праздника – Благовещения. Благочестивый московский князь, конечно же, был на этой службе со всей свитой. Своим внимательным хозяйским глазом Иван Данилович заметил, что церковь уже сильно обветшала, по стенам протянулись глубокие трещины. Должно быть, князь указал на них своему сыну, 12-летнему Семену, сопровождавшему его в псковском походе. Пройдут годы – и наследник Калиты, взойдя на престол, разрушит ветхую церковь на Городище и заставит новгородцев выстроить на ее месте новый, величественный храм.

На другой день Калита торжественно въехал в Новгород и был возведен на новгородское княжение. Как обычно, столь важное событие было приурочено к воскресному дню (по-древнерусски – «неделе»), когда весь народ мог приобщиться к торжеству. В этот день (третье воскресение Великого поста) совершался древний обряд поклонения кресту. На утрене священники выносили святой крест для поклонения из алтаря на середину храма. Здесь он лежал на аналое до пятницы четвертой недели (по-древнерусски – «седмицы») Великого поста.

Склонив голову, стоял князь Иван под темными сводами Софийского собора. Медленно и величаво совершал праздничное богослужение новгородский архиепископ Моисей – суровый подвижник, мечтавший о полном отречении от мира. (Через год после этого, в мае 1330 года, он по своей воле оставит кафедру и уединится в тихой обители для поста и молитвы.) И с особой силой звучал здесь, в Софийском соборе, видевшем в своих стенах Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха, Всеволода Большое Гнездо и Александра Невского, древний напев тропаря: «Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твое славим»...

Праздники сменились буднями, а возвышенные настроения – заботами повседневности. Узнав о решимости псковичей твердо стоять за Александра Михайловича, князья затужили. Никому не хотелось пробираться еще две сотни верст через лесные дебри, гнать своих воинов на неприступные стены псковской крепости, подставляя спину под внезапный удар ливонских рыцарей, с которыми, по слухам, псковичи уже имели тайный договор. Да и время было далеко не самое удачное для войны. Для каждого христианина Великий пост – время скорби и покаяния, время примирения со своей собственной душей и с окружающими. Наконец, наступившая весна грозила превратить лесные дороги в непроходимые топи.

Так и сидели в бесплодном раздумье князья на Городище, пока наконец кто-то из них (скорее всего это был князь Иван) не произнес единственное нужное слово – «митрополит».

После кончины митрополита Петра в декабре 1326 года константинопольский патриарх Исайя назначил митрополитом Киевским и всея Руси своего придворного клирика Феогноста. По происхождению Феогност был греком из Морей. Он никогда прежде не бывал на Руси и едва ли даже мог хорошо говорить по-русски. Однако он имел некоторый опыт в исполнении дипломатических поручений патриарха, был всецело предан интересам Византии. Этого оказалось достаточно. В 1328 году Феогност прибыл из Константинополя в Киев, а оттуда отправился в путешествие по своей огромной митрополии.

Приезд на Русь нового митрополита не вызвал особой радости у Ивана Калиты. По-видимому, он ожидал увидеть на кафедре совсем другого человека – некоего архимандрита Феодора, которого в конце жизни Петр наметил своим преемником. Некоторые историки полагают, что этот Феодор был ставленником московского князя. Примечателен и сам факт появления «наследника» Петра. Церковные правила запрещают передавать митрополичью кафедру «по наследству», от одного лица – к другому. Несмотря на это, русские митрополиты XIV – XV веков постоянно намечали себе преемника и всячески домогались у патриарха его утверждения.

Кандидатура Феодора была отвергнута патриархом по чисто политическим мотивам. Зная о московско-тверском споре за власть, византийцы опасались, что митрополит из русских не сможет сохранить нейтралитет и быстро окажется на самом острие политической борьбы. Это противоречило бы основным принципам поведения «митрополита Киевского и всея Руси», разумеется, как их понимали в Константинополе. Кроме того, патриарх не хотел ставить на киевско-влади-мирскую кафедру второго подряд митрополита из русских и тем самым создавать определенную традицию.

Благоразумный Иван Калита не повторил ошибки Михаила Тверского, поссорившегося с митрополитом Петром. С самого начала он стремился быть в добрых отношениях с новым митрополитом, оказывал ему самое радушное гостеприимство в Москве. Феогност не раз останавливался в Москве, жил во дворце святителя Петра на Боровицком холме. Однако он (вопреки мнению некоторых историков) никогда не был «другом» или «союзником» московского князя. Опасаясь быть втянутым в распри русских князей и понимая, сколь переменчива судьба и ханская милость, Феогност всегда стремился встать над схюткой. Конечно, это не мешало ему воздавать должное победителю и сотрудничать с ним.

К тому же Феогност, кажется, не любил Север. Как истинный грек, он предпочитал московским и новгородским снегам более теплые края. Его манили цветущие равнины Волыни и зеленые холмы Галиции.

Весной 1329 года Феогност прибыл в Новгород. Летописи не сообщают точной даты его визита. Вероятно, он участвовал в торжествах по случаю возведения князя Ивана на новгородский престол, а затем задержался там на некоторое время, занимаясь церковным устроением.

Когда псковский поход зашел в тупик, Калита, пришедшие с ним князья и новгородцы обратились к Феогносту с просьбой о помощи. Святитель долго медлил, не желая ввязываться в сомнительное дело. Однако Иван Данилович настойчиво напомнил ему, что преследование Александра Тверского совершается по воле хана Узбека. Князь знал, что митрополит как раз намеревался предпринять путешествие в Орду.

В конце концов Феогност уступил. Он отправил грамоту к князю Александру, в которой повелевал ему явиться на ханский суд. В случае ослушания митрополит грозил ему отлучением от церкви. Тверской князь не послушал митрополичьего слова. Тогда Феогност отлучил от церкви не только его самого, но и весь Псков и всю псковскую землю. Эта небывалая церковная кара смутила псковичей. Затворились все церкви, прекратились службы, умолкли колокола. Попы перестали крестить новорожденных, причащать и исповедовать. Между тем это был конец Великого поста, когда по древней традиции даже самые беззаботные бродяги тянулись в церковь, чтобы исповедаться и причаститься Святых Тайн. Поразмыслив, князь Александр собрал псковичей на вечевой площади и обратился к ним с такими словами: «Братиа и друзи вернии, и любовьнии и храбрии псковичи! Не буди на вас отлучениа и проклятиа святительскаго мене ради худаго и грешнаго. И не буди крестнаго вашего целованиа на мне грешнем и худем, ни моего на вас. И се убо аз худый отхожу от вас в Немцы и в Литву, да вам и вашей земле никоея же тягости от царя Азбяка и от русских князей не будет. И да починуть вей врази мои, гонящей мя и ищущей душу мою изъята от мене» (22, 202).

(Патетический рассказ Никоновской летописи о добровольном уходе князя Александра, решившего пожертвовать своими личными интересами для блага псковичей, никак не согласуется с комментарием новгородского летописца. По его объяснению, псковичи «выпровадиша от себе князя Александра» (10, 342). Таковы наши старые летописцы: то, что один изображает как самопожертвование, другой представляет как принудительное и унизительное изгнание. Конечно, никто из них не лгал. Но каждый смотрел «со своей колокольни». В сложном и непостижимом переплетении разноцветных нитей, образующих пеструю ткань жизни, он выбирал ту, которая казалась ему наиболее подходящей для его собственного ткацкого станка. И потому, пытаясь понять мотивы поступков своих героев, добросовестный историк становится в тупик. Скудность и противоречивость источников – не говоря уже о противоречивости самой человеческой натуры – оставляют ему всего лишь один путь: объяснить поведение людей прошлого, исходя из своей собственной системы ценностей. Так историки обычно и поступают. Но при этом далеко не все отдают себе ясный отчет в своей методике. И уж совсем немногие признаются в этом своим слушателям или читателям...)

Пока псковичи и князь Александр Тверской толковали о митрополичьем отлучении и размышляли о том, как им лучше выйти из создавшегося положения, князь Иван решил их поторопить и подтолкнуть к нужному решению. Его многочисленное, но рыхлое и сильно обленившееся от безделья войско двинулось по раскисшим апрельским дорогам на запад, на Псков.

Дорога из Новгорода во Псков шла сначала вдоль берега озера Ильмень, а затем по реке Шелонь до устья Узы. Здесь Шелонь поворачивала на юг, а псковская дорога тянулась вдоль Узы и дальше, через водораздел – к верховьям реки Черехи, выводившей к Пскову. Большая часть всей дороги пролегала по низменным местам, весною почти непроходимым из-за половодья. В этих условиях войско князя Ивана двигалось крайне медленно. За три недели оно прошло не более полутораста верст и достигло городка Опоки. Здесь союзники встали и начали готовиться к осаде этого восточного форпоста псковской земли.

Псковский летописец проницательно замечает, что князь Иван вел свою армию столь медленно «не хотя пскович розъгневити» (35, 91). Это похоже на правду. Князь Иван, конечно, понимал, что стремительное вторжение вражеской армии воодушевило бы привычных к войне псковичей на решительное сопротивление. Напротив, медлительность наступавших давала им время одуматься, здраво оценить ситуацию и принять благоразумное решение. Впрочем, и политический расчет, и природные условия действовали в данном случае в одном направлении. И результат этого действия оказался именно тот, какого хотел Калита.

В лагерь Калиты, разбитый близ Опоки, прибыли псковские послы во главе с посадником Селогой. Они передали великому князю «слово псковское» (послание псковского вече): «Князь Александр изо Пскова поехал прочь; а тобе господину своему князю великому весь Псков кланяется» (35, 91-92).

В присутствии Ивана Калиты между новгородцами и псковичами был заключен «вечный мир», подтверждавший традиционный суверенитет Пскова. При этом псковичи взяли на себя обязательство не принимать князей «из литовской руки». Это условие было важным и для великого князя Владимирского, не желавшего упускать Псков из сферы своего политического влияния, и для новгородцев, опасавшихся чрезмерного усиления Пскова за счет его литовских и полоцких связей.

Согласно убедительному предположению историка В. Л. Янина, этот мир был заключен в деревне Болотово (Волотово) верстах в 7 к юго-востоку от городка Опоки (позднее – Погост Опоцкий на Шелони). В историю новго-родско-псковских отношений он вошел под названием «Бо-лотовский договор» (142, 5).

Довольные таким исходом дела, князья и новгородцы поспешили назад. Теперь Калита мог доложить хану, что они сделали все возможное для исполнения его воли. На радостях союзники закрыли глаза на то, что князь Александр оставил во Пскове свою жену и свиту – верный признак надежды на скорое возвращение.

Из Новгорода в Москву князь Иван выехал уже где-то в начале лета. Скрылись за горизонтом величественные очертания святой Софии, остались позади хмурые новгородские леса и комариные болота. Веселыми подсохшими дорогами ехал он через Валдайские горы, потом вдоль берега вертлявой Тверцы, мимо Торжка, потом – через безлюдные, но цветущие разнотравьем тверские земли. От Твери – на Волок Дамский и дальше на Истру. И вот уже сверкнула среди лугов своим мелким плесом родная Москва-река. Ну как тут было не вспомнить князю Ивану с детства знакомые слова: «О, светло светлая и украсно украшена, земля Руськая! И многы-ми красотами удивлена еси: озеры многими удивлена еси, реками и кладязьми месточестьными, горами, крутыми холми, высокыми дубравоми, чистыми польми, дивными зверьми, различными птицами, бещислеными городы вели-кыми, селы дивными, винограды обителными, домы церковь-ными и князьми грозными, бояры честными, вельможами многами. Всего еси испольнена земля Руская, о правоверьная вера хрестианьская!» (13, 13 0).

Храмоздательство

Ныне же Господь Бог мой даровал мне покой отовсюду: нет противника и нет более препон; и вот, я намерен построить дом имени Господа Бога моего...

3 Царств, 5, 4

Москва встретила князя, вернувшегося из псковского похода, радостно: он сумел отвести грозу ханского гнева от своей земли, да на сей раз от всей Руси. Уже за несколько верст от города его приветствовали бояре. Княгиня Елена с детьми ждала в воротах Кремля. Здесь же толпилось, блистая праздничными ризами, придворное духовенство. В окружении толпы, под радостные крики москвичей, Иван прошел в Успенский собор. Там он отстоял обедню и усердно помолился у гроба митрополита Петра.

Потом был краткий отдых. К вечеру, взбодрившись банькой с духовитыми вениками из молодой березы, князь собрал на пир московскую знать. Поначалу все шло чинно, основательно. Иван жаловал бояр именными здравицами и чарками, те кланялись, благодарили степенно, без подобострастия. Далеко еще было до тех времен, когда московские государи станут смотреть на своих бояр как на бесправных холопов, когда Иван Грозный скажет о них высокомерные слова: «А мы своих холопов жаловать вольны, а и казнить вольны же...»

Здесь, за столом Ивана Калиты, сидели свободные люди, его соратники и сотрудники. Свои отношения с князем они строили на основе неписаного, но прочного договора. Князь обязан был заботиться о своих боярах и их семьях, уважать интересы и достоинство каждого. Бояре должны были хранить верность своему князю в удаче и в беде, не жалеть сил и самой жизни в борьбе за его дело.

В случае, если боярин почему-то решал перейти на службу к другому князю, он имел на это полное право. Сохранился договор между двумя князьями, внуками Ивана Калиты Дмитрием Московским и Владимиром Серпуховским. Среди прочих условий князья признают: «А бояром и слугам вольным воля». Даже земли, пожалованные ему в вотчину одним князем, боярин сохранял, отъехав к другому. В этих условиях от князя требовались многие привлекательные личные качества, чтобы сохранить костяк своего воинства – бояр с их отрядами и вольных слуг. Он должен был быть мужественным и щедрым, терпимым и приветливым, веселым и удачливым. Последнее ценилось особенно высоко: в удачливости видели знак избранничества, особую мистическую силу.

И как не похожа была сама атмосфера тогдашнего московского двора, дышавшая патриархальной простотой, на грубую жестокость Орды или холодную пышность Византии. И хотя тлетворное воздействие чужеземного ига сказывалось и здесь, сгибая спины и ожесточая сердца, – Москва при Иване Калите хранила еще память о лучших временах.

С умилением глядел князь Иван сквозь хмельной туман на шумное застолье своих богатырей. Здесь собрались они все – отцы-основатели Московского государства: Федор Бяконт, Протасий Вельяминов, Иван Зерно, Андрей Кобыла, Родион Нестерович. Неуклюжие, тяжелые, но надежные, как валуны в северных лесах, они умели неделями не слезать с седла, одним ударом срубать головы врагам. Умели они и другое: подать князю вовремя добрый совет, разделить с ним последнюю гривну, уладить его дела с помощью своих родственников в иных княжествах и землях. Известно, что большинство московских бояр времен Калиты были выходцами из других краев. В основном это были переселенцы из киево-чернигов-ских, новгородских или ростово-суздальских земель.

В книжной премудрости Иван давно превзошел самых любознательных из своих бояр. Но как все великие люди, он умел быть простым, наслаждаться обществом простых людей. Он любил их, любовался ими, от души веселился вместе с ними. Их грубоватый юмор, запечатленный в их прозвищах, порой заставлял его смеяться до слез.

Когда пир дошел до известной черты, за которой начиналось самое разудалое веселье – с гуслярами, плясунами-скоморохами и всякими непотребствами, сидевшее неподалеку от князя московское духовенство зашевелилось, стало собираться. Первым подошел к Ивану с прощальным благословением архимандрит Данилова монастыря, за ним – протопоп Успенского собора и княжеский духовник.

Распрощавшись со святыми отцами, Иван подумал о том, что скоро он снова будет пировать с ними в той же палате. Ведь уже в полном разгаре было в Кремле строительство новой каменной церкви во имя Иоанна Лествичника...

За хлопотами практической политики Иван Данилович не забывал о возвышенном. Бесконечная повседневная борьба освещалась светом его великой веры в богоизбранность Москвы, в свое собственное особое предназначение как «царя последних времен». Библия была его вечным маяком, по которому он правил свой жизненный путь. И подобно библейскому царю Соломону, сыну Давида, князь Иван мечтал построить в своем городе величественный храм – символ возвращения милости Божией к многострадальному народу.

Обстоятельства и недостаток средств не позволяли Ивану возвести храм, подобный Успенскому собору во Владимире или Софийскому собору в Киеве. И все же он сумел исполнить задуманное. Согласно Библии, царь Соломон строил свой храм семь лет. Не разменяв на мелочи выпавшую ему крупную удачу (падение Твери, временное затишье в междукняжеских распрях), присовокупив к ней собственные достижения (дружба с митрополитом Петром, доверие хана Узбека), московский князь сумел за те же «Соломоновы» семь лет, с 1326 по 1333 год, выстроить в московском Кремле пять небольших белокаменных храмов. Зримо соединенные в единый архитектурный ансамбль, а незримо – в некую теологическую формулу величия Москвы, они образовали духовное целое.

Продолжая традицию, восходящую к Ивану Калите, московские государи и в более поздние времена любили строить храмы, состоявшие из нескольких небольших храмов-приделов, соединенных композиционно (через их формы) и духовно (через их посвящения) в единое целое. Это «собирательное» начало в древнерусской архитектуре в XVI веке увенчалось такими перлами, как храм Василия Блаженного в Москве и Спасо-Преображенский собор Соловецкого монастыря.

Возводя Успенский собор, князь Иван еще не знал, что это только начало. Но осенью 1328 года, вернувшись с победой из Орды, он окончательно убедился в том, что его пути правит Бог. Свое призвание он увидел в том, чтобы стать строителем Храма.

Древнерусские летописцы, часто пропускавшие целые пласты событий, бережно сохранили сведения о строительстве Ивана Калиты. Вероятно, они и много лет спустя осознавали его особое историческое значение. Благодаря этому известны почти все даты закладки и освящения храмов, а также их посвящения. Во всем этом угадывается сложная символика, связанная с московским княжеским домом и с общерусскими духовными традициями.

Как и все люди той эпохи, князь Иван полагал, что между ним и Господом находится множество земных и небесных посредников, от простого монаха, молящегося о здравии князя, до самой Пречистой Богородицы, нашей общей заступницы. Среди этих посредников князь особо выделял своего патронального святого Иоанна Предтечу, а также преподобного Иоанна Синайского. Его знаменитый трактат «Ле-ствица» (то есть «лестница»), рассказывающий о путях достижения духовного совершенства, был переведен с греческого на старославянский язык еще в XI веке и пользовался огромной любовью русских иноков. Сам Иоанн Синайский, которого на Руси называли обычно Иоанн Лествичник, почитался церковью как один из отцов христианского монашества.

Именно ему, отцу иноков, а также любимому святому митрополита Петра, задумал Калита посвятить новую каменную церковь в московском Кремле. Этот замысел возник у князя еще при жизни святителя. По возвращении из Орды летом 1328 года началась вся необходимая подготовительная работа. В подмосковных каменоломнях близ села Мячкова рубили и по зимнему санному пути возили в московский Кремль глыбы белого камня-известняка. В огромных ямах заготавливали известь. Доставляли на Боровицкий холм добрый лес для строительных лесов и внутристенных связей. Подыскивали искусных мастеров и добросовестных работников. Наконец весной 1329 года все уже было готово к закладке храма.

Решив продолжить начатое постройкой Успенского собора каменное строительство в московском Кремле, князь Иван, несомненно, имел в виду одну затаенную цель: произвести хорошее впечатление на нового митрополита, убедить Феог-носта обосноваться у могилы святителя Петра, сделать Москву своей постоянной резиденцией. Примечательно, что московские Даниловичи никогда не просили для своего княжества особого епископа: им нужен был митрополит и только митрополит.

Мастера, построившие Успенский собор, готовы были еще раз потрудиться для московского князя. Иван долго разглядывал искусно вырезанную ими из дерева модель будущего храма, поправлял и дополнял ее. Следуя его воле, они измыслили нечто невиданное и незабываемое. Храм представлял собой сооружение типа башнеобразной колокольни, первое в своем роде не только в Москве, но и в Северо-Восточной Руси.

В воскресенье, 21 мая 1329 года, толпы москвичей собрались в Кремль, чтобы стать свидетелями торжественной церемонии – закладки церкви Иоанна Лествичника. Согласно некоторым летописям, князь Иван в это время еще не вернулся из псковского похода. «Того же лета майя 21, егда бысть князь великий в Новегороде, заложена бысть церковь камена на Москве – Иоанн Лествичник» (30, 68). Очевидно, Калита не знал, сколько времени ему придется еще пробыть в Новгороде, и потому велел начинать строительство без него. Однако день закладки храма, конечно, не мог быть избран без его ведома.

Кто же играл главные роли в церемонии закладки церкви Иоанна Лествичника? Вероятно, здесь распоряжался тысяцкий Протасий Вельяминов – душеприказчик митрополита Петра. Возможно, что средства для постройки храма в честь учителя иноков были завещаны Петром. На это косвенно указывает одно место из первоначальной редакции жития Петра, написанной кем-то из его современников. Здесь говорится, что перед кончиной Петр призвал Протасия Вельяминова. Этого боярина он особенно любил за его милосердие и нищелюбие. Благословив его, Петр «вда ему влагалище, еже на строение церкви и на поминание своея памяти, и прочаа домы церковным приказа» (120, 25).

21 мая праздновалась память «святого правовернаго царя Костянтина и матери его Елены». Для людей той эпохи имя римского императора Константина Великого (309 – 337) символизировало торжество христианства над язычеством, прекращение эпохи гонений. Византийцы считали его основателем своего государства, идеальным правителем, чьи деяния служат вечным образцом для подражания, а узаконения – незыблемыми устоями порядка в империи (123, 30).

По легенде, мать Константина Елена, исполняя волю сына, отыскала в Палестине Животворящий Крест, на котором был распят Спаситель. По приказу Константина над пещерой Гроба Господня был сооружен храм во имя Воскресения, ставший маяком для паломников со всего христианского мира.

Величественный образ императора Константина, созданный многовековой христианской традицией, неотступно стоял перед мысленными очами Ивана Калиты. С годами князь находил все более и более общего в своей собственной судьбе и судьбе «царя Константина». Подобно Константину, он видел свое высшее назначение в том, чтобы утвердить христианство, искоренить ереси, избавить православных от насилия «поганых». Вслед за Константином князь Иван стремился перенести столицу страны из старого города в новый, молодой. Он мечтал основать новое сильное государство, которому суждено великое будущее.

Московские книжники, посвященные в чаяния своего князя, не случайно к концу жизни назвали его русским Константином. Такого почетного сравнения удостаивались лишь очень немногие правители Древней Руси.

Подтверждение своей духовной близости с царем Константином князь Иван мог видеть и в некоторых случайных совпадениях, которые в ту пору рассматривали как намеки на сокровенный, провиденциальный смысл. Московский князь правил ровно тысячу лет спустя после Константина. Библейская традиция придавала «круглым датам» особое мистическое значение. И мог ли такой любитель всякой книжной премудрости, как князь Иван, оставить без внимания эти знаменательные рубежи?

Являясь средством постижения мира, средневековая символика была сложной и многослойной, как и сам мир. В истории постройки церкви Иоанна Лествичника общехристианские образы и символы тесно переплетались с личными, относящимися только к семье Ивана Калиты. За три года до постройки церкви, 30 марта 1326 года, «на память святого преподобного отца Ивана Лествичника князю Ивану Даниловичу родился сын и наречен бысть Иван» (25, 89). Соответственно, святой Иоанн Лествичник стал считаться небесным покровителем сына Калиты.