Весть о гибели в Орде князя Юрия Даниловича достигла Москвы где-то в самом конце 1325 года. А 8 февраля 1326 года, в первую субботу Великого поста, москвичи встречали гроб с телом Юрия, привезенным из Орды. В этот день праздновалась память сразу двух святых – Феодора Страти-лата и Феодора Тирона. Оба они были великомучениками, казненными за веру во времена гонений на христиан. Несомненно, князь Иван избрал день для печального действа не случайно, но после совета с митрополитом. В памяти народа Юрий должен был остаться как воин и мученик за веру. Мало кто знал тогда подоплеку его убийства. Все думали, что оно было совершено по приказу хана Узбека. Ведь убийца Юрия князь Дмитрий Тверской еще не был наказан.

Тверичи почитали князя Михаила как мученика за веру и отечество. Москва, по мысли Ивана Калиты, должна была иметь своего мученика – «невинно убиенного» князя Юрия.

Похороны новомученика Георгия (Юрия) были очень торжественными. Его отпевал сам митрополит Петр с четырьмя епископами. В это время в Москве находился новгородский архиепископ Моисей, только что поставленный в сан митрополитом, а также тверской владыка Варсонофий, прибывший на хиротонию Моисея. Вместе с ними в церемонии участвовали ростовский епископ Прохор и рязанский владыка Григорий.

По одним летописям, Юрий был похоронен «в церкви святого Михаила» (деревянном храме, предшественнике Архангельского собора московского Кремля), по другим – «у Димитрия Селунского» (одна из церквей московского Кремля, позднее обращенная в придел Успенского собора). Достоверно известно, что в конце XV века прах Юрия находился в аркосолии в стене Димитриевского придела старого Успенского собора (27, 487). В новом соборе 1479 года его поместили в том же Димитриевском приделе, но в земле, под полом, «и надгробницу учиниша над ним» (27, 499).

В Древней Руси князья обычно ложились на вечный покой в храмах, построенных ими самими. Можно думать, что именно Юрий построил церковь св. Димитрия. Культ этого святого воина получил особое распространение в Северо-Восточной Руси со времен Всеволода Большое Гнездо (1177 – 1212), который в крещении был наречен Димитрием. Русские люди чтили в солунском герое не только мученика, но и «отечестволюбца». В летописях сохранилась молитва Дмитрия Солунского о его родном городе Селуни: «Господи! Аще погубиши град сей, то и аз с ним погибну. Аще ли спасеши, то и аз спасен буду» (26,336). «Повесть о Михаиле Тверском» сравнивает князя-мученика с Дмитрием Солунским, так как оба они готовы были пострадать за свое отечество.

Князь Юрий Данилович был дорог москвичам как их давнишний предводитель и неугомонный боец за возвышение Москвы. Они искренне скорбели о нем. Новгородский летописец, вероятно, со слов свидетеля событий архиепископа Моисея, повествует: «И плакася по нем брат его князь Иван и весь народ от мала до велика плачем великим зело» (10, 340).

Схоронив Юрия, Иван остался наследником всех дел и забот, коими был так отягощен его старший брат. Погибший внезапно, Юрий, вероятно, не успел оставить никакого завещания. Да и кому, кроме Ивана, он мог завещать свои земли и власть?

Теперь для Ивана настало время размышлений. По воле Провидения он поднялся на вершину и стоял там в одиночестве. Он почувствовал вдруг, что сам Господь ведет его к неведомой цели по зыбким мосткам случайностей, перекинутым через пропасти невозможного. И страх охватил смиренного Ивана...

Вновь и вновь обращался он за советом и поучением к старому митрополиту, видавшему так много на своем веку. Митрополит не жалел своих вечерних часов для бесед с давно полюбившимся ему московским князем. Они говорили обо всем, и каждый раз князь возвращался в свои покои в глубокой задумчивости.

Они часто вспоминали Юрия. Святитель убеждал Ивана отказаться от проторенной Юрием тропы войны и крови. И зачем в отчаянной борьбе за призрачную власть швырять последнее русское серебро в ненасытную пасть ордынского дракона? Следует надеяться на Бога и делать угодное Ему.

Москва должна стать средоточием русского православия. Тогда ей не страшны будут превратности судьбы. Для начала следует построить в Москве каменный собор, посвященный Успению Божией Матери. Уже одно это посвящение скажет людям о многом. Главный храм стольного Владимира, собор Киево-Печерского монастыря и знаменитая Десятинная церковь святого Владимира – таковы будут духовные сородичи этого храма.

Следуя примеру Петра, и другие митрополиты станут жить в Москве, имея достойный храм для богослужений. Собор станет их усыпальницей. А рядом с собором надлежит выстроить новый дворец для святителей. И в этом – залог грядущего процветания Москвы и ее правителей, потомков князя Ивана. Создатель Пространной редакции «Жития митрополита Петра» митрополит Киприан так передает наставление Петра князю Ивану: «Аще мене, сыну, послушавши и храм Пресвятое Богородици въздвигаеши в своем граде, и сам прославив-шися паче инех князий, и сынове и вьнуци твои в роды, и град сей славен будет во всех градех Русских, и святители поживут в нем, и възыдут „рукы его на плеща враг его“, и прославиться Бог с нем» (120, 83).

Так говорил митрополит Петр, и, слушая его, Иван словно заглядывал за пределы дозволенного смертному, приоткрывая завесу над будущим.

Москве нужны свои святые и праведники. «Лучше один праведник, нежели тысяча грешников» (Сирах, 16, 3). Нужно искать праведников и прославлять их. И сам князь должен в меру своих сил стать праведником, ибо «каков правитель народа, таковы и служащие при нем; и каков начальствующий над городом, таковы и все живущие в нем» (Сирах, 10,2). Князь вопрошал: но может ли быть власть без греха? Ведь с ней всегда сопряжены насилие и обман, лицемерие и жестокость. Но и правитель не чужд путей спасения, возражал Петр. Путь к этому указан в Писании. Пророк Даниил наставлял когда-то свирепого царя Навуходоносора: «Искупи грехи твои правдою и беззакония твои милосердием к бедным: вот чем может продлиться мир твой» (Даниил, 4,24).

Они подолгу говорили между собой, эти два великих строителя Руси. Часы беседы текли незаметно, словно само время замедляло свой бег у их порога. Столь разные во всем, они узнавали и понимали друг друга, ибо в каждом из них совмещались две правды – жестокая правда Власти и милосердная правда Евангелия. В этом была их боль – и вместе их величие. Ведь только тот, кто способен соединять несоединимое и вмещать невместимое, поднимается над толпой и остается в истории.

Святитель убеждал Ивана не воевать с Тверью и не мстить за брата. Оставив месть Тому, кто знает все пути и судьбы, нужно думать о спасении души, молиться и творить милостыню. Что же до Твери, то она сама обрекла себя на гибель своим высокомерием. Ведь «гордость ненавистна и Господу и людям, и преступна против обоих» (Сирах, 10, 7). Михаил Тверской поднял оружие на татар; Дмитрий Тверской осудил на смерть Юрия Даниловича, присвоив себе право, данное Богом одному лишь «царю» – ордынскому хану.

Нельзя воинствовать против царя Навуходоносора ни в делах, ни даже в мыслях своих, убеждал митрополит князя Ивана. Бог даровал ордынскому царю – как некогда царю Навуходоносору – его царство, величие, честь и славу. «Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет» (Даниил, 4, 14). И только Бог может отнять у него все это, когда захочет. Нужно не за страх, а за совесть служить царю, молиться о его здравии, как молится и сам митрополит, – ибо царь сей есть орудие Божьего промысла о Руси. Нужно очиститься от грехов, сохранить свою веру, – и тогда Господь сам вернет своему народу все его достояние и свободу.

И, разгибая тяжелую книгу, святитель читал: «И ныне Я отдаю все земли сии в руку Навуходоносора, царя Вавилонского, раба моего... И вы не слушайте своих пророков и своих гадателей, и своих сновидцев, и своих волшебников, и своих звездочетов, которые говорят вам: „не будете служить царю Вавилонскому“. Ибо они пророчествуют вам ложь, чтобы удалить вас из земли вашей, и чтобы Я изгнал вас и вы погибли. Народ же, который подклонит выю свою под ярмо царя Вавилонского и станет служить ему, Я оставлю на земле своей, говорит Господь, и он будет возделывать ее и жить на ней. И Седекии, царю Иудейскому, я говорил всеми сими словами, и сказал: подклоните выю свою под ярмо царя Вавилонского и служите ему и народу его, и будете живы. Зачем умирать тебе и народу твоему от меча, голода и моровой язвы, как изрек Господь о том народе, который не будет служить царю Вавилонскому?» (Иеремия, 27, 6 – 13).

Временами Петр поднимал взгляд от книги и внимательно смотрел в глаза Ивану, словно желая убедиться, дошла ли до князя сокровенная мудрость пророчества. В глубокой задумчивости князь повторил слова пророка: «подклоните выю свою под ярмо царя Вавилонского и служите ему и народу его, и будете живы»...

Слова митрополита западали в отзывчивую душу Ивана Даниловича. Они открывали ему дорогу к действию во имя будущего. И в этих долгих беседах понемногу совершалось чудесное превращение неприметного московского князя Ивана в «собирателя Руси» Ивана Калиту.

Успенский собор в московском Кремле был заложен в понедельник, 4 августа 1326 года. Уже одно только время закладки – конец лета! – свидетельствует о крайней поспешности всего дела. Обычно каменное строительство начинали весной и заканчивали осенью. Зимой на санях возили глыбы камня и бревна для строительных лесов.

Князь хотел начать дело до своего отъезда в Орду. Если ему не суждено будет вернуться домой – строительство храма продолжат сыновья. Кроме старшего сына Семена, родившегося 7 сентября 1317 года, и второго, умершего в младенчестве Даниила (родился в 1320 году), Иван имел тогда и еще одного наследника – сына Ивана. Родившийся 30 марта 1326 года, в Фомино воскресенье, именуемое в народе Красной горкой, он получил прозвище «Красный».

Митрополит также не хотел откладывать начало строительства. Его уже неодолимо клонили к земле годы и болезни. И он в любой час мог уйти в тот путь, из которого никто не возвращался...

Необычным был день торжественной церемонии закладки храма (стен на фундаменте или самих фундаментов?). В этот день не было никакого большого праздника, да и сам день недели был самый прозаический – понедельник, когда благоразумные люди Древней Руси избегали начинать что-либо важное (52, 131). Несомненно, митрополит увидел в дне 4 августа нечто важное, особое, символическое. Такова была традиция той эпохи.

Конечно, сегодня уже очень трудно восстановить эту символику. Ведь биографии наших героев известны нам лишь в самых общих чертах. Мы не знаем многих важных событий их жизни, а также жизни их предков, – то есть тех самых «частиц» калейдоскопа бытия, из которых символическое мышление складывало свои фигуры.

И все же некоторые очертания таинственных фигур угадываются в тумане минувшего.

Закладка первого каменного собора в Москве – событие слишком значительное, чтобы дата его носила частный, се-мейно-родовой характер. В этой дате митрополит Петр и князь Иван как бы «зашифровали» свои сокровенные чаяния о Руси. Попробуем же разгадать эту духовную тайнопись с помощью церковного календаря – месяцеслова. В этот день, 4 августа, церковь вспоминала древнего христианского мученика Елевферия (казнен в 310 году). Вероятно, не этот малоизвестный святой привлек внимание московских храмоздателей. Но в тот же день праздновалась и память «семи отроков эфесских» – христиан из Эфеса, замурованных в пещере по приказу императора-язычника Декия. Спустя много лет вход в пещеру был случайно открыт и на глазах у всех собравшихся людей совершилось чудо: юноши ожили, как бы очнулись от многолетнего сна. Это чудо предзнаменовало всеобщее воскресение из мертвых на Страшном суде. Своим чудесных пробуждением отроки посрамили тех, кто не верил в воскресение мертвых – один из главных постулатов христианства.

Легенда о семи отроках пользовалась особой популярностью на Руси в XII – XFV веках. О них упоминает в своем «Хождении» в Святую землю русский игумен Даниил (начало XII века). Посетив Эфес, он записал в своей книге: «И ту есть пещера, иде же лежат телеса 7-ми отрок, иже спали 300 и 60 лет; при Декии цари успоша, а при Феодосии цари явишася» (12, 28). Их изображение встречается в росписи жертвенника благовещенской церкви Аркажского монастыря близ Новгорода (конец XII века). Композиция «Семь спящих отроков», вписанная в круг, занимает видное место в резных декорациях Георгиевского собора в Юрьеве-Польском. Здесь она обозначала прежде всего духовное единение, а также могущественную «охранительную силу божества» (57, 96). Наряду с такими популярными во владимиро-суздальской пластике композициями, как «Три отрока в пещи огненной» и «Даниил во рву львином», тема «Семи отроков эфесских» наполнилась новым звучанием в период ордынского ига. Они символизировали «твердость духа, стойкость в сопротивлении деспотической воле, то есть в конце концов идею героического подвига» (57, 99).

Исследователи отмечали также несомненную теологическую связь культа семи отроков с прославлением Божией Матери (57,98).

История семи отроков, чье воскресение явилось прообразом воскресения мертвых на Страшном суде, была созвучна не только настроениям самого Ивана Калиты и его советника митрополита, но и всех русских людей того тревожного времени. Нагрудные иконки с изображением семи отроков эфесских в сочетании с главными образами русского православия – Богоматерью, Николой, Спасом – были особенно популярны на Руси именно в XIII – XIV веках (51,55).

Есть основания полагать, что композиция «Семь спящих отроков» присутствовала в росписи первого московского Успенского собора или же пристроенного к нему в 1329 году Петроверигского придела. Спящих отроков встречаем и в росписи Благовещенского собора московского Кремля (1508 год). Эта роспись представляла собой своего рода «лицевой свод» московских святынь XIV – XV веков.

Заложив вместе с митрополитом Успенский собор, Иван Данилович не спешил отправляться в Орду. Действуя прямолинейно, он устремился бы туда с требованием расправы над убийцей брата немедленно по получении вести о его гибели. Однако Иван знал, что хан не любит настойчивых. И потому он терпеливо ждал, когда владыка степей сам примет решение. Из Москвы князь выехал лишь где-то в середине октября 1326 года, получив известие о казни в Орде князя Дмитрия Тверского, состоявшейся 15 сентября 1326 года (23, 42). Скорые гонцы могли донести эту весть до Москвы примерно за месяц. (Присутствие Ивана Даниловича в Москве в начале октября 1326 года сомнению не подлежит: 4 июля 1327 года княгиня Елена родила четвертого сына, Андрея. Своих жен руеские князья в Орду не брали.)

Назначение нового великого князя Владимирского потребовало у хана продолжительных размышлений. Его внимание было приковано к событиям вокруг Юго-Западной Руси. Там вновь явственно проявлялись опасные для ордынского господства тенденции. В 1324 году галицко-волынским князем стал Болеслав-Юрий II Тройденович – ставленник Польши. В начале 1325 года был заключен союз между Польшей и Литвой, скрепленный 16 октября того же года браком дочери великого князя Литовского Гедимина Анны и наследника польского престола Казимира. Этот союз открывал путь к соединению обоих государств для борьбы с Орденом и Ордой.

В этой обстановке хан решил «поиграть мускулами». В 1325 году он посылал каких-то «князей» (возможно, не только татарских, но и русских) в поход на Литву. Порученцы «много зла сотвориша Литве, и со многим полном приидоша во Орду» (20, 189). Благодаря военной активности Орды Галицко-Во-лынская Русь и Киевская земля, находившиеся под властью правителей из Польши и Литвы, продолжали платить дань «вольному царю» Узбеку (131, 35).

Не довольствуясь временными успехами своих «ратей», хан хотел создать у восточных границ Литвы внушительную владимирско-тверскую военную силу. Уже самим своим положением Тверь была призвана стать западным форпостом «русского улуса». Кроме того, Узбек не терял надежду вовлечь Литву в политическую систему великого княжения Владимирского, фактической столицей которого была бы Тверь.

Князь Дмитрий Тверской, несомненно, знал, какую важную роль отводил ему в своих замыслах Узбек. Отсюда та наглая самоуверенность, с которой он расправился с Юрием. Хан и вправду долго не хотел расставаться с Дмитрием и с теми политическими комбинациями, которые были на нем «завязаны». Люди вообще не любят отказываться от своих «насиженных» мыслей.

Пока Узбек задумчиво перебирал свои неторопливые четки, русские князья вынуждены были терпеливо ждать. Они томились в своих походных шатрах, охотились с птицами, упражнялись в стрельбе из лука, а по вечерам пили с ордынскими «царевичами» хмельной русский «мед» и монгольскую просяную водку.

Наконец хан решил остановиться на новом варианте той же «тверской» темы. Дмитрий Михайлович отправился под нож ханского палача, а его место занял следующий по старшинству сын Михаила Тверского – Александр. В отличие от Дмитрия он не был бездетным. В 1321 году княгиня Анна родила ему сына Льва. Несомненно, брак Александра открывал для Орды возможности династических комбинаций.

После казни Дмитрия Александр получил ярлык на великое княжение Владимирское и одновременно стал правителем Твери. Вернувшись к старой схеме Владимир – Тверь – Литва, хан обогатил ее одним существенным дополнением. В Твери он велел разместить сильный татарский отряд под началом Чолхана (в русском произношении – Шевкал, Щелкан). Историки обычно объясняют этот шаг тем, что «хан хотел поставить великого князя под свой контроль» (130, 475). Однако, кроме самоуправства Дмитрия Тверского в споре с Юрием в 1325 году, нет никаких признаков того, что великий князь мог выйти из-под ордынского контроля.

Присутствие отряда Шевкала в Твери явно указывает на его «международное» значение. Это войско должно было служить своего рода дамокловым мечом, постоянно нависавшим над восточными областями Литвы. Вместе с тем Шевкал мог при ином повороте событий выступить и как союзник Литвы в войне в Орденом. Все это открывало новые возможности для ордынской дипломатии в Восточной Европе. Конечно, хан сознавал, что пребывание татар в Твери может привести к конфликту с местными жителями. Однако князь Александр, видимо, обещал уладить этот вопрос.

Разумеется, ни летописцы, ни тем более простые люди не были осведомлены относительно целей прихода Шевкала.

Они объясняли дело в привычном русле народной фантазии и эсхатологии. Наученный дьяволом, Шевкал просил хана: «Господине царю! Аще ми велиши, аз иду в Русь и разорю христианство, а князя их избию, а княгини и дети к тебе приведу» (23, 42 – 43).

Узнав решение «царя», русские стали собираться домой. Одним из первых откланялся и погнал коней на север князь Иван Данилович. Ему не терпелось поглядеть на то, как идет строительство собора. Гонцы из Москвы приносили смутные вести. Старый митрополит, совсем расхворавшись, велел приготовить себе белокаменную гробницу в восточной части строящегося собора, в стене жертвенника. Он хотел и после кончины остаться в Москве. Это противоречило древней традиции, по которой митрополитов хоронили в киевском Софийском соборе. Впрочем, традицию нарушил еще митрополит Максим, перенесший свою резиденцию из Киева во Владимир-на-Клязьме. Он был похоронен там же, во Владимире, в Пантелеймоновском приделе Успенского собора.

Иван мчался к Москве по заметенным снегом лесным дорогам, загоняя коней и оставив далеко позади свой обоз. И все же он не успел проститься с учителем. В ночь с 20 на 21 декабря 1326 года Петр скончался. Князь вернулся в столицу на другой день. Вместе со своими боярами он на руках отнес гроб с иссохшим телом старца в назначенное место. Тяжелая белокаменная плита закрыла его саркофаг.

Слушая печальные напевы панихиды, Иван вспоминал один из последних своих разговоров со святителем. Тогда он попросил старца истолковать странный сон, приснившийся ему накануне. Во сне, будто наяву, ехал он на коне по окрестностям Москвы и вдруг увидал впереди небывалую высокую гору, вершина которой была покрыта сверкающим на солнце снегом. Пораженный, князь остановился. Вскоре снежная вершина исчезла из глаз, а вслед за нею растаяла в воздухе и сама гора.

Выслушав рассказ Ивана, митрополит поглядел на него своим внимательным взором и так объяснил видение: как исчез снег на вершине горы – так и он, Петр, скоро исчезнет из этого мира; но потом придет черед и самого Ивана покинуть сей мир, исчезнув без следа, как эта могучая гора. И еще святитель предрек Ивану, что перед смертью к нему придет некий старец – вестник скорой кончины (26,317).

Так рассказывал эту историю игумен Пафнутий Боровский, хорошо знавший семейные предания московских князей (120, 111). В предании угадываются черты действительности. Библейский пророк Даниил славился как прозорливый истолкователь своих собственных и чужих видений и вещих снов. Внимательный читатель книги Даниила, Иван Калита с особым интересом относился и к своим снам, искал в них пророческого смысла. Вполне естественно было его обращение к митрополиту с просьбой объяснить значение загадочной снежной горы. Ответ старого иерарха не содержал в себе ничего особенного, кроме горькой мудрости Екклесиаста: «Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах» (Екклесиаст, 3, 20).

Несколько иная версия этого предания, согласно которой князь Иван Данилович имел видение горы с заснеженной вершиной во время охоты в урочище Высокое близ Москвы, содержится в «Сказании о чудесах митрополита Петра», созданном около 1470 года московским книжником по имени Кифа. Эта версия запечатлена в четырнадцатом клейме знаменитой житийной иконы митрополита Петра, созданной в конце XV века художником из круга Дионисия. Два всадника – князь Иван и его спутник боярин Протасий – в изумлении взирают на дивную гору с заснеженной вершиной. Ее явление непостижимо: «а место же тамо равно, ни холмов не имея, а время не снежное беяше» (120, 111).

Но особенно красочно эта история изложена в Мазурин-ском летописце (конец XVII века). Здесь, кроме горы и снега, появляется третий символ – широкое поле, по которому ехал князь с Протасием. Митрополит объяснил Ивану его видение так: «Поле великое – твое государьство Московское, а гора великая ты, государь, а снег на горе, то аз многогрешный; начат снег таяти, то преже мне умрети, а после меня и тебе, государю, преставитися, егда услышиши старца к тебе при-шедша и у дверей толкущеся, и ты уразумееши жития твоего конец». С тех пор князь Иван «всегда старца того ожидаше пришествия» (32, 84). На месте видения снежной горы князь Иван устроил монастырь с храмом в честь иконы Боголюб-ской Божией Матери (32, 84). Эта икона со времен Андрея Боголюбского считалась палладиумом Владимирской Руси (58, 133). В соборе Высоко-Петровского монастыря хранились частицы мощей митрополита Петра и был устроен придел во имя московского первосвятителя, выросший позднее в самостоятельный храм (55, 41).

Благодаря своему мемориальному значению Высоко-Петровский монастырь играл важную роль в духовной жизни Москвы. В 1379 году настоятель обители Иоанн имел сан архимандрита и был главой всего московского монашества.

Источники называют его «московским киновиархом, начальником общему житию» (114, 223). Из этого можно заключить, что монастырь был любим крестником Калиты митрополитом Алексеем, заботившимся о распространении общежительного устава в русских обителях.

Перед кончиной Петр преподал наглядный урок милосердия. Щедро раздав милостыню нищим, он не забыл и своих церковных людей. Созвав к себе на двор все московское духовенство, он наделил каждого каким-нибудь подарком. Так он роздал все свое имущество и ушел в иную жизнь бедняком (120, 25). Лучшей памятью о нем остались написанные им иконы, бережно хранившиеся в московских церквах.

Московское предание, навеки соединившее митрополита Петра с Иваном Калитой, особо выделяет милосердие и бескорыстие обоих основоположников «третьего Рима». И в этом есть не только глубокая мудрость возвышенного осмысления прошлого, но и зерно исторической истины.

Старец Пафнутий рассказывал ученикам и следующую поучительную историю из жизни митрополита Петра.

Однажды, когда святитель молился в храме «о некоих делах земских», его келейник инок Целада обратился к нему с таким упреком: «Ты молишися и хощеши услышан быти, а в казне у тебе три рубли». Митрополит велел келейнику тотчас пойти и раздать последние деньги нищим. После этого немедленно исполнилось то, о чем он просил Бога в своей молитве. «Вижь ми, каково нестяжание имяше блаженый сей, и сего ради наречен бысть новый чюдотворец», – завершает старец Пафнутий (3, 22).

Москва глубоко чтила умершего святителя. Среди москвичей ходили рассказы о его посмертных чудесах. Один иноверец, присутствовавший на его похоронах, клялся, что увидал своими глазами, как при перенесении тела Петра в гробницу умерший приподнялся на одре и благословил весь народ и князя Ивана. Некий сухорукий юноша исцелился у гробницы Петра уже через 20 дней после его кончины. Потом чудесным образом Петр исцелил слепого. Князь Иван велел записывать все эти происшествия, а также составить краткое «житие» – рассказ о жизни святого.

В первой половине 1327 года во Владимире на Клязьме состоялся поместный собор русской церкви. Исполнявший тогда обязанности митрополита ростовский епископ Прохор зачитал присланный из Москвы список чудес, случившихся у гробницы Петра. Для причисления к лику святых («канонизации») требовались три условия: чудеса у гроба, наличие письменного «жития» и нетленность мощей. Впрочем, иногда обходились и двумя первыми.

На Владимирском соборе присутствовал и великий князь Александр Тверской. Едва ли он желал появления у Москвы собственного святого. Однако в тот момент князю нельзя было усложнять свое и без того крайне шаткое положение новыми распрями с москвичами, а также с иерархами, которые глубоко чтили Петра и желали его прославления. В итоге Владимирский собор утвердил местное, московское почитание Петра как святого. Это был первый шаг к его общерусской канонизации, состоявшейся в 1339 году. Тогда святость Петра была признана и константинопольским патриархом.

Люди уходили, но начатые ими дела продолжались уже независимо от их угасшей воли. Все лето 1327 года московские строители трудились не покладая рук, возводя собор. Стройный белокаменный красавец рос не по дням, а по часам. Вот уже заострились архивольты порталов и закомар; вот сведены по кружалам гулкие своды; вот поднялся над сводами могучий барабан, окруженный, словно языками пламени, венцом островерхих кокошников; вот уже круглится усыпанный золотистым осиновым лемехом шлем купола; и вот, наконец, возносится к синему летнему небу широко размахнувший тяжелые руки-перекладины дубовый крест.

Князь Иван часто приходил поглядеть на работу строителей, послушать бодрый стук молотков по железным зубилам в руках каменотесов. Порой встречал он здесь и ордынского баскака, чей двор располагался тут же, в Кремле, неподалеку от митрополичьих и княжеских хором. По своему степному обыкновению татарин не любил ходить пешком и подъезжал к собору на коренастой монгольской лошадке. Запахнувшись в стеганый шелковый халат, нахохлившись в высоком татарском седле, баскак молча глядел на сноровистую работу каменщиков. На его широком лице невозможно было прочесть ничего, кроме глубокого степного покоя. Почуяв на себе взгляд баскака, мастера ежились, отводили глаза и бранились сквозь зубы.

При встрече Иван первым приветствовал татарина на его родном наречии, почтительно прикладывал руку к груди. Он уже научился глядеть не моргая в узкие, как тетива, глаза ордынца. Уроки митрополита не прошли даром. Князю не требовалось притворяться радостным при виде баскака: он искренне радовался ему как знаку Божьему, ибо «Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его, кому хочет» (Даниил, 4, 14).

Летом 1327 года судьба улыбалась князю Ивану как никогда. Поднимался к небу долгожданный храм; Москва обрела своего первого святого – митрополита Петра; в княжеской семье родился еще один сын – Андрей. Будущий родоначальник серпуховских князей, Андрей появился на свет 4 июля, в день памяти святого Андрея Критского – знаменитого гимнографа, создателя Великого покаянного канона, читаемого в храмах в первую неделю Великого поста.

В княжеских семьях того времени сыновьям давали два имени: славянское, обиходное – на 7-й день после рождения, а греческое, церковное – при крещении. Обычно церковно-княжеские имена брали от святых-воинов (Георгий Победоносец, Дмитрий Солунский, Федор Стратилат, Андрей Стра-тилат, Александр – аналогия Александру Македонскому). Иногда в княжеских семьях давали сыновьям имена знаменитых правителей древности – Константина Великого, царя Давида, князей-страстотерпцев Бориса и Глеба. Князь Иван Данилович – сам носивший только одно, церковное имя, причем весьма редкое для князей – окончательно порвал с древней традицией. Он не только не стал давать своим сыновьям славянских имен, напоминавших о язычестве, – но и по-новому подошел к подбору христианских, крестильных имен. Все четыре сына князя Ивана получили свои имена в честь святых монахов – Симеона Столпника, Даниила Столпника, Иоанна Лествичника и Андрея Критского. В этом подходе к наречению имен проявилась глубокая религиозность московского князя, его любовь к иночеству.

Лет через сорок после кончины князя Ивана митрополит Киприан в послании к Дмитрию Донскому назвал Калиту не только «благочестивым и приснопамятным», но и «святым» (114, 203). А этим словом в ту пору даром не разбрасывались...

14 августа 1327 года, в канун праздника Успения Божией Матери, Успенский собор московского Кремля был торжественно освящен. Обряд «великого священья» совершил ростовский епископ Прохор, управлявший митрополичьей епархией после кончины Петра. Согласно киевской традиции, которой на Северо-Востоке Руси особенно твердо придерживались именно в ростовской епархии, день освящения становился как бы «днем рождения», ежегодным праздником этого храма (68, 397). Отсюда и выбору этого дня придавали особое значение.

День, избранный Иваном Калитой для освящения его любимого детища – Успенского собора, имел глубоко символическое значение. Из летописей и преданий было известно, что великий князь Владимирский Всеволод Большое Гнездо (родоначальник всех князей, правивших в Северо-Восточной Руси во времена Ивана Калиты) освятил отстроенный им Успенский собор во Владимире 14 августа 1189 года (25, 34). В московском соборе был устроен Димитриевский придел – напоминание о Димитриевском соборе Всеволода.

Владимирская традиция, определившая столь многое в строительстве Ивана Калиты, в свою очередь, восходила к традициям Киевской Руси. Согласно «Киево-Печерскому патерику» (книге, знакомой в ту пору каждому благочестивому человеку) 14 августа 1089 года был освящен каменный собор во имя Успения Божией Матери в Киево-Печерском монастыре. Через два года в тот же самый день было совершено перенесение мощей преподобного Феодосия Печерского в новый собор.

Колыбель русского монашества, Киево-Печерский монастырь пользовался огромным авторитетом по всей Руси. Его устав был взят за образец другими обителями. Собор монастыря вызвал многочисленные подражания, наиболее известным из которых был Успенский собор в Ростове, построенный как точная копия древнего храма. Да и сама ростовская кафедра была создана в XI веке мужественными монахами-миссионерами, выходцами из Киево-Печерской обители.

Но не только ростовский владыка питал особое почтение к киево-печерской традиции. Князь Иван Данилович также имел основания поклоняться киевским святыням. В то время Москва наполнялась беженцами не только из Северо-Восточной, но и из Юго-Западной Руси. Для того, чтобы завоевать доверие южных переселенцев, московскому князю важно было показать преемственность духовных традиций Москвы не только от Ростова, Суздаля и Владимира, но так же и от Киева. Символика посвящений, календарные сближения событий как нельзя лучше служили этой цели. Такие прозрачные намеки были в ту пору понятны и самым незатейливым головам.

14 августа 1327 года протянута была невидимая, но прочная духовная нить от древних киевских святынь через владимирские – к новым святыням поднимающейся Москвы. Полтора века спустя, в 1479 году, в те же дни перед праздником Успения Божией Матери митрополит Геронтий совершил освящение нового Успенского собора московского Кремля.

Сам обряд освящения храма был прост, но торжествен. Вечером накануне и утром в самый день освящения в церкви пели молебен тому святому или празднику, во имя которого она освящалась. Во время литургии духовенство совершало крестный ход вокруг храма, а вернувшись в него, творило ектению. Освящение нового храма самим епархиальным архиереем называлось «великим священьем». «Малым свяще-ньем», в котором участвовали только местные клирики, освящались рядовые приходские храмы. Священник возлагал на престол освященный владыкой антиминс – особый прямоугольный плат с зашитыми в уголки частицами святых мощей.

Как выглядел Успенский собор 1327 года снаружи и внутри – можно только догадываться. Он был разобран по указу Ивана III, и на его месте Аристотель Фиораванти в 1475 – 1479 годах построил тот храм, который и поныне украшает кремлевский холм. По мнению Н. Н. Воронина, собор Калиты был небольшим, но стройным и нарядным четырехстолгшым одноглавым храмом. Он повторял архитектурные формы Георгиевского собора в Юрьеве-Польском (1231 – 1234) – последнего каменного храма в Северо-Восточной Руси, построенного до Батыева нашествия (66, 152).

Однако последующие археологические работы в московском Кремле дали основание для совершенно иной реконструкции. По мнению новейших исследователей, «Успенский собор Ивана Калиты (1326) вовсе не был своего рода копией Георгиевского собора в Юрьеве-Польском, а представлял весьма внушительное сооружение. Его подкупольные столбы имели в сечении примерно 240x240 см. Эта величина может показаться невероятной, но почти такими же мощными (233x233 см) были столбы другого собора Ивана Калиты – Архангельского. Иначе говоря, оба собора мало чем уступали по размерам современному Архангельскому собору, построенному Алевизом в 1508 году. Дмитровская же церковь конца XIII века, наоборот, была почти копией небольшого собора в Юрьеве-Польском. Сечение ее подкупольного столба составляет 136x136 см.» (59, 149).

О внутреннем убранстве Успенского собора 1326 – 1327 годов также можно лишь строить предположения. В одном из списков Жития митрополита Петра сообщается, что князь Иван Данилович украсил храм «святыми иконами, а святитель святыми книгами» (120, 19). Стенописи собора были выполнены греческими мастерами митрополита Феогноста уже после кончины Калиты, в 1344 году.

Убранство Успенского собора Ивана Калиты предопределило убранство Успенского собора 1475 – 1479 годов. Преемственность образов, идей и настроений была в высшей степени характерна для московской княжеской династии. Отличительной чертой собора Ивана III стала необычайно обширная галерея образов основателей христианского монашества (на каменной алтарной преграде, в нижнем ярусе иконостаса). Первоначально она состояла из 26 фигур, ныне можно насчитать лишь 23. По мнению некоторых исследователей, появление этой галереи связано с идейной борьбой в эпоху Ивана III. Однако именно в эпоху Калиты возрождение монашества представлялось важнейшей общенациональной задачей: только праведники могли спасти Русь от гнева Божьего, от «вавилонского плена». Тема прославления отцов монашества с особой силой прозвучала уже в убранстве Успенского собора Ивана Калиты. Отсюда она перешла в иконостасы и стенописи московских и подмосковных монастырских храмов конца XIV – начала XV века. В росписях второго Успенского собора она возродилась прежде всего как дань уважения древней московской традиции, у истоков которой стоял Иван Калита.

К первому Успенскому собору, несомненно, восходят и композиции «Три отрока в пещи огненной», «Семь спящих отроков эфесских», «Сорок мучеников севастийских», изображенные в стенописях восточной части второго Успенского собора.

Падение Твери

И если какой народ и царство не захочет служить ему, Навуходоносору, царю Вавилонскому, и не подклонит выи своей под ярмо царя Вавилонского, – этот народ Я накажу мечом, голодом и моровою язвою, говорит Господь, доколе не истреблю их рукою его.

Иеремия, 27, 8

В то время как в Москве готовились к торжественному освящению нового Успенского собора, в Твери назревали события совсем иного рода. Их общий ход можно восстановить путем внимательного изучения весьма противоречивых сообщений различных летописей.

Отряд под началом ханского племянника Чолхана разместился прямо в городе. Сам Чолхан со свитой поселился в княжеском дворце. Татары всячески оскорбляли и притесняли горожан. Терпение тверичей иссякло. Достаточно было искры, чтобы в городе полыхнул мятеж.

Как это часто случается в истории, великие события начались с мелких, незначительных происшествий, которые, непостижимым образом цепляясь друг за друга, превращались в грозную лавину. 15 августа рано утром, когда еще только собирался праздничный торг Успеньева дня, некий дьякон по прозвищу Дудко повел лошадь к Волге, чтобы напоить ее. Случившиеся на его пути татары, завидев «кобылицу младу и зело тучну», без лишних слов отняли лошадь. Дьякон стал вопить: «Люди тверские, не выдайте!» Между тверичами и татарами началась драка. Степняки схватились за сабли. Схватка переросла в побоище. Загудели тревожно городские колокола. Толпы народа собрались на вече. Предводителями здесь были братья Борисовичи: тверской тысяцкий и его брат. На вече было решено всем городом выступить против татар. Вооружившись чем попало, тверичи кинулись на врагов. Весь отряд Чолхана был уничтожен. Последние его бойцы укрылись в княжеском дворце, но были сожжены вместе с ним. Татарские пастухи, сторожившие свои табуны в окрестностях города, успели бежать в Москву, а оттуда в Орду.

Узнав о тверском мятеже, хан велел собирать большое войско для карательной экспедиции. К участию в походе на Тверь он решил привлечь и сильнейших русских князей, которые срочно прибыли в ханскую ставку.

Источники по-разному описывают эти события, украшая их множеством дополнений баснословного характера. Один из наиболее интересных рассказов содержится в Никоновской летописи. Несмотря на его фольклорную окраску, он вполне реалистичен и словно обжигает жарким дыханием обезумевшей, жаждущей крови толпы. Очень точно схвачены характерные подробности мятежа: длившаяся целый день резня на узких улочках Твери; отчаянное сопротивление обреченных татар; убийства мирных ордынских купцов и разграбление их имущества; дикая стихия огня, опьяняющая взбунтовавшийся народ...

«Прииде во Тверь посол силен зело царевич Щелкан Дюденевич изо Орды, от царя Азбяка; бе же сей братаничь царю Азбяку, хотя князей тверских избити, а сам сести на княжении во Твери, а своих князей татарских хотя посажати по руским градом, а христиан хотяше привести в татарскую веру. И мало дней пребывшу ему во Твери много зла сотво-рися от него христианом; и приспевшу дню тръжествену, а ему хотящу своя творити в собрании людей; уведев же сиа князь велики Александр Михайлович, внук Ярославль, и созва тверичь, и вооружився поиде на него; а Щелкан Дюденевич с татары противу его изыде, и съступишася обои въсходящу солнцу, и бишася весь день, и едва к вечеру одоле Александр, и побежа Щелкан Дюденевичь на сени, и зажгоша под ним сени и двор весь княже Михайлов, отца Александрова, и ту згоре Щелкан и с прочими татары. А гостей ординских старых и новопришедших, иже с Щелканом Дю-деневичем пришли, аще и не бишася, но всех их изсекоша, а иных изстопиша, а иных в костры дров складше сожгоша.

Слышав же сиа царь Азбяк Ординский, и разгореся ярос-тию велиею зело, и во мнозе скорби и печали бысть о братаниче своем Щелкане, и рыкаше аки лев на тверских князей, хотя всех потребити, и прочее всю землю Русскую пленити, и посла на Русь по князя Ивана Даниловича Мос-ковьскаго» (22, 194).

Был ли князь Александр Тверской предводителем мятежа, как говорят одни летописи, или же он, напротив, успокаивал людей, отговаривал их от мятежа, как сообщают другие? Вероятно, наибольшего доверия заслуживает ранняя версия рассказа, содержащаяся в Рогожском летописце. Согласно ей, князь Александр «видя озлобление людии своих и не могы их оборонити, трьпети им веляше» (23, 43). Однако, когда, несмотря на уговоры князя, горожане все же восстали, он не смог остаться в стороне. Вероятно, именно он впустил ордынцев, преследуемых разъяренной толпой, в ворота княжеского дворца, а затем, уступив требованиям мятежников, позволил поджечь его.

Тверские книжники, отражая взгляды своих князей и общее настроение тверичей, уже в начале XIV века называли татар «безбожными» и «беззаконными» (86, 16). Эти эпитеты говорили о многом. Их можно было использовать, только отвергнув первоначальную идею о том, что татары приведены Богом и служат «божьим батогом». Несомненно, тверские философы нашли какое-то иное истолкование ордынского господства, допускавшее и предполагавшее возможность борьбы с ним. Между тем москвичи до времен Дмитрия Донского прочно держались за старую идею Серапиона Владимирского («приимем покаянье от сердца, да Бог оставит гнев свой»), которая позволяла им оправдывать и свое верно-подданничество по отношению к «поганой» Орде и свою борьбу с мятежными тверскими князьями.

В то время как тверские книжники изображали своих князей горячими патриотами, благородными рыцарями и мучениками за веру, – московские, напротив, видели в них безумных богоборцев, которые своими безрассудными действиями навлекли на себя и свою землю гнев Божий. Однако со временем сама Москва встала на путь Твери: путь мятежа и неповиновения. В конце концов иго чужеземцев было свергнуто, а Тверь завоевана Иваном III и включена в состав Московского государства. Все эти перемены изменяли и отношение московских книжников к тверскому мятежу 1327 года. Редактируя старые летописи при составлении новых сводов, они изымали те факты, оценки и суждения, которые казались им неуместными, и прибавляли свои собственные комментарии, соответствовавшие взглядам их времени. Менялось со временем и отношение тверских летописцев к деяниям их прежних князей.

Летописи времен Ивана Калиты сохранились до наших дней в списках, древнейший из которых (Рогожский летописец) относится к 1440-м годам, а почти все остальные – к концу XV – первой половине XVI века. Эти тексты представляют собой сложнейшее переплетение различных тенденций. И все же некоторые позиции московских книжников времен Ивана Калиты не вызывают сомнений. Прежде всего – это общий подход к оценке событий, основанный на Библии (тема «вавилонского плена») и наиболее авторитетных историко-литературных произведениях древности. Одним из таких произведений была «Иудейская война» римского историка Иосифа Флавия. Созданное Иосифом Флавием описание народного восстания против римского владычества в Иудее в 66 – 73 годах н. э. и его жестокого подавления императором Веспасианом привлекало древнерусского читателя не только живостью изложения и яркими батальными сценами, но и своими оценками событий.

Правоверный иудей Иосиф Флавий рассматривал римское владычество как новый «вавилонский плен», как наказание, посланное Богом за грехи иудеев. Восстание против римлян – попытка сопротивляться воле Божией. И подобно тому, как ветхозаветный пророк Иеремия проклинал всякого, кто осмелится самовольно призывать иудеев к мятежу против власти вавилонского царя Навуходоносора, – так и Иосиф осуждал вождей мятежников за попытку свергнуть установленную Богом власть римского императора.

Для читателя-христианина концепция Иосифа была вполне понятной и приемлемой. К ней следовало сделать лишь одно существенное добавление: hoi наказал иудеев римским владычеством и разорением Иерусалима главным образом за то, что они распяли Иисуса Христа. (Сам Иосиф Флавий в своей книге даже не упоминал о христианах и Иисусе Христе.)

Но особый интерес «Иудейская война» с ее идеей покорности и непротивления Божьему гневу вызывала у русских читателей XIII – XIV веков. Параллель между господством римлян в Иудее и господством татар на Руси напрашивалась сама собой. О том, что «Иудейскую войну» хорошо знали и внимательно читали во второй половине XIII века, свидетельствует ее использование неизвестным книжником при составлении Жития Александра Невского (1280-е годы). Два самых важных момента Иудейской войны – осада римлянами крепости Иотапаты и взятие Иерусалима. При штурме Иотапаты император Веспасиан проявил большое личное мужество. Этот эпизод, подробно описанный Иосифом Флавием, использовал и автор Жития Александра Невского. Восхваляя своего героя, он восклицает: «Храборство же его – акы царя римскаго Еуспесиана, иже бе пленил всю землю Иудейскую» (13, 426). Далее идет изложение рассказа Иосифа Флавия о том, как Веспасиан, оставленный своими отступившими воинами, один обратил в бегство целый отряд иудеев. «Тако же и князь Александр – побеждая, а не победим», – заключает агиограф.

Иван Калита, конечно, хорошо знал Житие своего деда. Любивший всякую книжную премудрость, он, вероятно, имел в руках и полный текст «Иудейской войны», содержавшийся в Хронографе – своего рода учебнике всемирной истории, известном на Руси уже в XIII веке. Читая Иосифа Флавия, Иван узнавал в его рассказе прообразы событий своего времени. Более того: он искал эти прообразы, ибо, как и всякий книжный человек Средневековья, понимал историю настоящего как повторение тех или иных событий, изображенных в Священном Писании. Сочинение Иосифа Флавия непосредственно примыкало к Новому Завету и было как бы его историческим послесловием. И потому изображенные историком события были почти так же «каноничны», первообразны, как и события, о которых повествует Библия.

Восстание в Твери было событием из ряда вон выходящим. По своему размаху и ожесточению оно далеко превосходило все те столкновения между русскими и ордынцами, которые случались во второй половине XIII – первой четверти XIV века. Изгнание «бесерменов» из городов Северо-Восточной Руси в 1262 году происходило, судя по летописям, на удивление мягко, бескровно. По-видимому, эту акцию организовал сам Александр Невский по согласованию с ханом Золотой Орды Берке, желавшим избавиться от администрации, присланной из Монголии, от великого хана Хубилая (1260 – 1271). Тверской мятеж не шел в сравнение и с частыми конфликтами между жителями Ростова и обосновавшимися в этом городе татарами. Так, во время смуты 1320 года, вызванной смертью ростовского князя Юрия Александровича, «злых татар» изгнали из города, но отнюдь не перебили и уж тем более не сожгли заживо, как в Твери.

То, что случилось в Твери 15 августа 1327 года, нельзя было понять иначе, как бунт против ордынской власти над Русью. Дух независимости и своеволия, отличавший тверских князей начиная с Ярослава Ярославича, незаметно передался и простонародью. Вина тверичей усугублялась тем, что они напали на ханского «посла» Чолхана. Убийство посла татары считали тяжелейшим преступлением, совершившие которое подлежали полному истреблению. Словом, тверской мятеж был началом «русской войны»...

Именно так или примерно так рассуждал Иван Данилович, узнав от примчавшихся в Москву Чолхановых татар, а затем и от своих лазутчиков обо всем, что произошло в Твери.

Мог ли он радоваться случившемуся? Едва ли. Теперь ему предстояло принять решение, от которого должно было зависеть не только его собственное будущее, но и будущее всей Руси. Как избежать ханского возмездия, нового Батыева нашествия? Как удержать своих людей от мятежа? Ведь и в Москве было немало людей, готовых последовать примеру тверичей... И не было рядом с Иваном ни отца, ни братьев, ни мудрого старца митрополита Петра. В гриднице сидели, потупив глаза, спешно съехавшиеся во дворец бояре. Они ждали княжеского слова. И тяжкое бремя ответственности – за Русь, за Москву, за своих малых детей и перепуганную княгиню – ложилось на его плечи. Он уже знал, что должен предпринять, знал, что скажет своим боярам, своему народу.

«В то время, когда почти все народы под солнцем преклоняются перед оружием римлян, вы одни хотите вести с ними войну... Где же вы думаете найти союзников против римлян? В необитаемой ли части земли? Ведь на обитаемой земле все принадлежит Риму... Таким образом, ничего больше не остается, кроме надежды на Бога. Но и он стоит на стороне римлян, ибо без Бога невозможно же воздвигнуть такое государство... Но как вы можете взывать к помощи Бога, если вы преднамеренно грешите против него. Войну начинают обыкновенно в надежде или на божество, или на человеческую помощь; но когда зачинщики войны лишены и того и другого, тогда они идут на явную гибель. Что же вам мешает собственными руками убить своих детей и жен и сжечь свою величественную столицу! Вы, правда, поступите, как сумасшедшие, но, по крайней мере, избегнете позора падения. Разумнее, мои друзья, гораздо разумнее сидеть в гавани и выжидать погоды, чем в самую бурную стихию пускаться в открытое море, потому что, если кого неожиданно постигает несчастье, тот, по крайней мере, вызывает сожаление, если же кто сам обрекает себя на гибель, на того вместе с несчастьем сыплются и укоры. Никто же из вас не станет надеяться, что римляне будут вести с вами войну на каких-то условиях и что когда они победят вас, то будут милостиво властвовать над вами. Нет, они для устрашения других наций превратят в пепел священный город и сотрут с лица земли весь ваш род; ибо даже тот, который спасется бегством, нигде не найдет для себя убежища, так как все народы или подвластны римлянам, или боятся подпасть под их владычество. И опасность постигнет тогда не только здешних, но и иноземных иудеев – ведь ни одного народа нет на всей земле, в среде которого не жила бы часть ваших. Всех их неприятель истребит из-за вашего восстания» (126, 183 – 184).

Эти слова из книги Иосифа Флавия словно предостерегали русских от повторения роковой ошибки древних иудеев, ценою которой стала гибель Иерусалима. Но с ужасом думал князь Иван о том, в чьи уста вложил Иосиф эту исполненную мудрого благоразумия речь. То была речь к народу иудейского царя Ирода...

Вероятно, не без труда князь Иван убедил москвичей в необходимости смирения. Час падения Навуходоносора еще не настал. Но Бог явил свою волю о Москве и Твери. Тверской мятеж больно отозвался для всей Русской земли. В Орде поднялась волна ненависти к русским. Узнав о гибели отряда Чолхана, Узбек в слепой ярости велел казнить ни в чем не повинного рязанского князя Василия, на свою беду оказавшегося тогда в ханской ставке. Вероятно, тогда же подверглись расправе и другие русские люди, жившие среди татар.