Помоги проекту - поделись книгой:
- Ладно, допустим. Слушай, зачем этот дурацкий турникет? Зачем ввели пропуск нового образца? Театр у вас тут или авиационный завод?
- Спроси что-нибудь полегче. А что ты хотел?
- Ну, для начала - оказаться внутри… поцеловать твою щечку… узнать, отчего у тебя бегают глаза… А как это сделать? Сержант - он педант, а у меня устаревший, оказывается, пропуск…
- Сержант, - сказала Вера, - это наш маэстро, наш автор, он руководил этим театром лет двенадцать…
- Одиннадцать, - поправил Филипп и дотронулся до плеча цербера. - Но этого хватит, не правда ли, чтобы всего лишь зайти к старым товарищам…
Легионер сказал скучающе:
- Не надо касаться меня. Я не пропущу.
- Вы - скала, да? Утес! - Филипп рассмеялся и сильно крутанул турникет. И тогда легионер пошел на него, вытесняя вон из проходной:
- Не сметь ничего крутить здесь… "Руководил" он театром! И поэтому я сейчас инструкции нарушу? Бляха с "коброй" для меня орденом сделается? А ну, пошел! Тогда какие только гниды не руководили…
Вот и все. Тогда его амулетом надежности была "кобра" - а он то и дело забывал о решающем значении амулетов этих… Мог забывать, ибо редко выходил на люди… Вот Вера смотрела на эту сценку не только не потрясенно, но всем видом своим говоря: "Глупый, по-другому же и быть не могло". И еще одно поразило: лицо легионера само по себе не было ни гориллообразным, ни ублюдочным - нет, такое лицо могло быть и у физика, и у кюре, и у врача…
7.
- Я и ушел со своей папкой домой… Проходит еще день или два - и почти ночью звонок директора: просит, чтобы не позднее 10-ти утра я принес пьесу, он сам меня будет встречать у этого проклятого турникета! А теперь вы спрашиваете: "уже принято"? Как это все понять?
Вич нацедил себе воды из сифона, бросил две льдинки и ответил с оттенком торжественности:
- Легион надежности признал свою ошибку, так и понять. Не за что вам больше вешать "кобру" - явный был перегиб. Теперь у вас другой амулет? - Филипп кивнул. - И он отбрасывает совсем другой свет на вашу папочку, на все ваши дела… Ибо теперь это в общем-то знак доверия… мне поручено подчеркнуть это!
Филиппом сейчас более всего владело любопытство:
- Послушайте, майор, у меня что-то проясняется: инициатор всех этих перемен в моей жизни - она? Эта самая дочка…
Вича отвлекли звуки, уже долетавшие сюда раз-другой, а теперь усилившиеся: они походили на пружинящие глухие удары о металлическую сетку и на ответную струнную дрожь этой сетки. Вич невнятно выругался, вклеив в свое проклятье слово "цирк".
После этого он резко повернулся к Филиппу:
- Ай-яй-яй… как неаккуратно! "Дочка диктатора", вы сказали? Я был уверен, что снимая с себя тот дрянной амулет, вы расстались и с этими дрянными словечками… Ай-яй-яй…
- Но я не говорил "диктатора"! - возмутился Филипп.
- Неужели? Откуда ж до меня долетело?
- Да вам послышалось, уверяю вас! "Инициатор" - это я сказал, да. Я вообще избегаю, знаете, острой политической терминологии!
- Да? Ну пардон, пардон… А это еще зачем?
В зал вплывала старуха лет под девяносто, негнущаяся, со слепым выражением голубеньких фаянсовых глаз, в косматом облаке седины. Она прижимала к себе яркую коробку с леденцами.
- Вашего Гуго здесь нет, госпожа Изабелла! - обратился к ней Вич громко.
- Так везде говорят. А где он?
- Понятия не имею. Здесь он не проходил даже.
Помолчали.
- Я заснула в оранжерее, это опасно. Никогда не спите среди цветов. У меня такое чувство, что и Гуго мог там задремать. И что тогда?
- Надо сказать садовнику, пусть поищет.
- Да, правильно. Пусть поищет, а я побуду здесь немножко.
Она сама нащупала свободное кресло и уселась, и достала из коробки леденец. Вич сокрушенно и досадливо оглянулся на Филиппа.
- Но ему же надо сказать? Садовнику? - громко напомнил он.
- Он сам знает. Он очень сведущий человек. Ему даже присылают семена из Голландии… - проскрипела старуха и, кажется, "отключилась".
Вич объяснил ее Филиппу так:
- Мать так называемого "диктатора". Сама доброта.
- Верю… но я не произносил этого слова! Странно…
- Значит, я от нее заразился галлюцинациями, от госпожи Изабеллы! Или снял это не сказанное словечко с кончика вашего языка, это мы тоже умеем, ха-ха… Вот вы сказали: "Не люблю острой политической терминологии". А я - люблю? Но без нее мы аморфны и никчемны в такое жесткое время… По-моему, это те же дорожные знаки: избежать их можно, только не выходя из дому.
- Гуго не приходил? - спросила бабушка.
- Нет-нет, моя ласковая, отдыхайте…
- Мы там играли в слова с мальчиком садовника, - сообщила она, не подозревая, конечно, что здесь идет тоже игра в слова, но не забавная ничуть и опасная. - В коротенькие… на последнюю букву и чтобы только про еду. Я сказала "кекс", а мальчик - "сыр". Тогда Гуго говорит "ром". А дальше я плохо придумала, не такое коротенькое: "маслина". И они меня исключили. А я больше не знаю. "Мандарины"? Тоже не подойдут… "Макароны"? Нет. Ума не приложу.
- Восемьдесят восемь лет, - счел нужным объяснить Вич.
- Может быть, "
Вич был восхищен:
- Браво! Вы в своей компании!
- Спасибо, чудесно, - у бабушки Изабеллы отчего-то потекла слеза. - "Мед" и "мак"! Только не забыть, пока Гуго там ходит… неизвестно где… Очень большое помещение… Вы правы: "мед" или "мак", "мед" и "мак"… Как я не догадалась?
8.
С обожанием глядел на девочку еще один принадлежащий ей зверь - мощный дог мраморной черно-белой масти; его звали Вергилий. Сама девочка придирчиво рассматривала себя в зеркалах, между тем, как Кармела завершала работу с ее прической.
Но полно, девочка ли это? Это принцесса! На ней было вечернее платье, наверняка сделанное одной из самых почтенных фирм континента. И наверняка в одном экземпляре! Знаток понял бы сразу: кутюрье и портнихи отнеслись к этому каливернийскому заказу в духе чрезвычайной ответственности; к счастью, она не сковала их фантазию… Президент, будь он даже капризнейшим сутягой, расплывется в довольстве! Жаловаться не на что: платье выглядело достойным обрамлением юной прелести его дочурки, его единственной и ненаглядной…
Принцесса сказала довольно сурово:
- Вот есть выражение: "на волоске держится". Это про тебя!
- Почему? - не столько языком, сколько бровями спросила Кармела: во рту у нее была заколка с бриллиантом.
- Ты держишься на моих волосах. Только! Если б не эти твои способности парикмахерские, - ты пасла бы коз за тыщу миль отсюда! В таком особом месте - уж я постаралась бы! - где нету совсем молодых козлов в брюках, где ими даже не пахнет!
Кармела промолчала, лицо ее осталось невозмутимым.
- Ладно, я не злюсь уже… мне в такой день грешно! - и девочка запела:
Падре,
я скажу вам все, как было…
Падре,
я учителя любила…
Вергилий встал и бдительно уставился на дверь - за несколько секунд до того, как с той стороны постучали.
- Ну, кто еще?
- Это я, необычайная, всего лишь я, - в зеркале отразился Вич. И отступил, словно громом пораженный… - Мой бог… Брависсимо! Колдунья… Наш мини-Шекспир - вот увидите! - получит нокаут уже в первом раунде!
- Слушайте, майор Вич! - резко обернулась к нему девочка и нехорошо оскалилась. - Ну ведь ничего же вы не смыслите в театре! Откуда вам знать, кто "мини" там, а кто "макси"?!
- Молчу, молчу! Он титан. Гений!
- Нет, и этого от вас не требуется. Вот я же не лезу в ваш спорт и в вашу политику! Зачем вы оставили его? С кем?
- Ваша бабуля развлекает его.
- Что?! Вы издеваетесь или как?
- Бабуля, как известно, неуправляема. Пришла и села. Так что я за вами, - других авторитетов для нее нет… Они сейчас играют в "коротенькие слова" с вашим сказочником.
- В какие еще… коротенькие?! О, Боже… Вергилий, за мной!
9.
- Добрый вечер, сеньор Ривьер. Простите, что вам пришлось наш маразм потерпеть… сейчас я избавлю вас… Вот, познакомьтесь пока с моим Вергилием…
Непросто было переваривать эти впечатления, причем - разом, одновременно: громадный, мрамором отливающий, очень бдительный дог… плюс главное - махаон, экзотическая бабочка в сильном увеличении, каковой показалась ему хозяйка в этом платье… Плюс - тот факт, что она - в нежном, слишком нежном возрасте, ребенок в общем-то… А еще бросалось в глаза, что она напряжена, взволнована - то ли обязывающее платье надето впервые, то ли он, Филипп, вызвал такой пятнистый румянец, такую экзаменационную - пан или пропал! - приподнятость, даже браваду, которой, однако, не хватает на прямую встречу взглядов, тут она - пас… И никак не получалось забыть, отбросить гипотезу о том, что все последние перемены к лучшему в его судьбе как-то связаны с этой девочкой, похожей на махаона! Перенасыщенность впечатлениями породила у Филиппа деревянную скованность. А тут еще "сама доброта" 88-летняя,плачущая беспричинно и светло…
- Топай к себе! - говорила ей внучка прямо в ухо. - А то мы тебе помешаем, ты - нам… давай-давай, ба!
Бабушка Изабелла не торопилась.
- К собаке твоей я уже стала привыкать… Но теперь еще эта кошка - она ужасная! Я не имею покоя, я все время прислушиваюсь…
- Ничего она тебе не сделает, держись подальше - и все. За Гуго, за Гуго держись… По сто раз в день друг друга теряете, - надоедает… Ну повеселей шагай, ба, ты ведь можешь…
Тут старуха и вовсе остановилась, чтобы похвалить Филиппа:
- Твой друг симпатичный. Мы возьмем его в нашу игру - Гуго, я и мальчик садовника… Как вы сказали? "Мак" и… что?
- "Мак" и "мед", сеньора.
- Да-да, спасибо, чудесно. Вы уже скоро закончите портрет внучки? - пожелала узнать бабушка Изабелла, дотронувшись до подрамника, обтянутого холстиной, - от любопытства посторонних, наверное.
- Ты путаешь все, сеньор не пишет портретов, это другой… Ну все, привет…Дальше Вергилий тебя проводит.
Дополнительной команды псу не понадобилось. Он пристроился к старухе, к темпу ее, и она опасливо опиралась на его могучую, отливающую мрамором спину.
А девочка приблизилась к Филиппу:
- Они с дедом уже в печенках у меня! В игру они вас возьмут!… Ну, здравствуйте. Я - Мария-Корнелия.
И подала ручку. Он догадался поднести ее к губам, поднес и - улыбнулся. Но у девочки было не просто серьезное - торжественное выражение глаз.
- Спасибо, что приехали.
- Не за что: меня привезли.
- Да? - она озадаченно сдвинула брови. - Но они прилично себя вели или…
- О! С японской учтивостью, - заверил Филипп.
- Слава богу. Потому что вообще-то они, конечно, невежи.
Не то усмешка, не то судорога исказила одну половину его лица.
…Память услужливо выдала - как на диапозитивах - кадры семимесячной давности: уводили Бруно… Вот они барабанят в дверь. Бруно не успел продеть в пуловер одну руку и будто машет левым крылом, когда бежит к черному ходу. Но там тоже они, в этих стальных галстуках, двое… Не то за попытку улизнуть, не то за какое-то слово, за фразу - они разбивают ему лицо: бьют лицом о подоконник. Туда пытается прорваться Лина, но ее запирают в ванной. И спасибо: если б она видела, то ребенок в ее чреве был бы убит, задушен ее нечеловеческим криком. Пуловер с летающим рукавом весь в крови. Еще секунда - и Филиппа вырвало бы прямо на пол; и все же он видел, он запомнил: на лицах этих людей из Легиона надежности никакой
- Почему вы стоите? - уже не в первый, видимо, раз спросила девочка, похожая на махаона.
- Благодарю, - он сел. Между ним и ею оказался столик с питьем и сладостями, названия коих лишь смутно припоминались Филиппу…
- Я буду манго, а вы? Хотите "Лакрима Кристи"?
- "Слезу Христа"? - недоверчиво и почти испуганно перевел он эту винную латынь. В прежней жизни, на одном банкете после премьеры его усиленно соблазняли такой бутылкой; он устоял тогда, и вот опять…
- Нет, не надо.
- Да вкусно очень! - рассмеялась она. - Обязательно попробуете! Но потом, когда мы уже… - последовала запинка и гримаска, означавшие поиск слова, - когда мы уже поладим. Если такое пить сразу, то это уже отчасти поддавки.
- Заинтригован, - сказал Филипп.
- А я так и хочу! Как вы думаете, могли мы встречаться раньше?
Поделиться книгой: