Помоги проекту - поделись книгой:
Однако Джуди был настойчив, он хотел увидеть пробоину. Сотрудники береговой охраны пришли в ужас и заявили, что, если ему так хочется бездарно рисковать своей задницей, он может делать это в одиночестве. После чего улетели без него. Джексон, несмотря на протесты Джуди, решила остаться, утверждая, что без нее Джуди ни за что не найти дорогу в трюм.
Джуди поблагодарил ее и передал пилоту по рации, чтобы тот кружил над кораблем. Пилот не слишком обрадовался.
— Лейтенант Шварц! — ответил пилот. — Нас тут этот чертов ветер так и треплет!
Джуди ответил, что проводит максимально тщательное расследование причин крупной экологической катастрофы до того, как главная улика исчезнет в морской стихии.
— Я делаю работу, которую блестяще провалила береговая охрана, — сердито добавил Джуди. — А теперь заткнитесь и делайте свою работу, а не то я дам ваш адрес мормонам.
Один из бортов вздымался вверх медленными толчками, каждый дюйм корабля кричал и стонал, громко возвещая свою неминуемую гибель, а Джуди и Джексон потихоньку пробирались вниз. Спуститься по корабельному трапу и в нормальной ситуации непросто, но когда угол наклона ступеней составляет сорок пять градусов, практически невозможно. Особенно если четко осознаешь, что в любой момент огромная махина в миллион тонн может развалиться на части и тебя засосет в ледяной водоворот нефти, камней и отравленной морской воды. К тому же в трюмах было темно, хоть глаз выколи, потому что аварийное освещение корабля, естественно, отказало при первых же признаках аварии. Джексон шла первая, с фонариком в руке.
Они нашли пробоину в огромном грузовом отсеке, наполовину заполненном нефтью и водой. Добраться до нее не представлялось возможным, их разделяла вода. Джуди поводил фонариком по краям пробоины.
— Она вам не кажется странной? — заорал он изо всех сил, чтобы перекричать рев волн и оглушающий скрежет и скрип корабля.
— Нет, просто она очень большая. Я не думала, что повреждение настолько сильное. Если пробоина в другом борту такая же здоровая, лучше убираться отсюда. Корабль не продержится и пяти минут.
Вместо ответа Джуди продолжал водить фонариком по пробоине, там, куда доставал луч света.
— Странно, не правда ли? — спросил он почти про себя.
— Я не слышу, — прокричала Джексон. — Отдайте фонарик. Нужно уходить!
Джуди не обратил внимания. Он по-прежнему пребывал в задумчивости, его мысли блуждали очень далеко. Тем временем телу его грозила опасность тоже угодить очень далеко, и притом очень скоро. Корабль содрогнулся последний раз, и пора было решать: немедленно уходить или погружаться вместе с ним. К счастью для Джуди, Джексон оказалась гораздо сильнее его. Пока он размышлял, она выхватила у него фонарик и потащила его вон из огромного, в полкилометра, трюма, который уже через несколько минут мог стать для них гигантским гробом.
Поднимаясь по трапу, Джуди не удержался и, несмотря на риск, бросил последний взгляд назад.
— Это
Но Джексон была уже далеко впереди.
Глава 3
Путь в Голливуд
Прежде чем вам дадут зеленый свет или отправят домой, вам нужно толкнуть свою идею, и для Натана этот день настал. Самый важный день в его жизни.
Стихийные будни уже утихали, когда он ехал на арендованной машине через Сенчури-сити — Город Века, — который, по преданию, построила Лиз Тейлор. Натан слышал несколько вариантов этой истории. Основные факты сводились к тому, что весь этот район некогда был съемочной площадкой кинокомпании „Двадцатый век Фокс“. Именно здесь в другую, более невинную эпоху гоняли длиннющие поезда, строили средневековые замки и воспроизводили бои в Тихом океане с участием американской морской пехоты.
Короче, история гласит: когда „Фокс“ потерял слишком много денег на „Клеопатре“ с Лиз Тейлор, им пришлось продать часть съемочных площадок под застройку. Это поражение явилось прямым следствием занятного голливудского поверья, которое приравнивает длину колонки светской хроники к потенциальной прибыли от продажи билетов. Иначе говоря, если зрителей интересует, с кем трахается та или иная знаменитость, то они пойдут смотреть на эту знаменитость в кинотеатр. Подобное заблуждение время от времени едва не доводило киноиндустрию до банкротства.
Итак, „Фокс“ продал землю, и там вырос огромный район небоскребов из стекла и стали, который впоследствии сгорел во время гражданских беспорядков, ставших неотъемлемой частью жизни Лос-Анджелеса. В результате всех этих передряг город Лиз сделал серьезную заявку на славу, ведь он являлся теперь не только памятником эпохального звездного провала. Именно здесь люди впервые использовали загрязнение окружающей среды как средство социальной инженерии.
Проблема была серьезная. После каждой перестройки Сенчури-сити с бесплодных земель приходили недовольные и обездоленные люди, чтобы грабить и жечь его. Разумеется, это очень не нравилось местным властям. Еще более возмутительным, однако, был тот факт, что во время набегов вандалы наслаждались высококачественным фильтрованным солнцем и наичистейшим воздухом, за которые платили жертвы нападений.
Город Века, обладая колоссальным богатством, гордился сделанной по последнему слову науки и техники муниципальной системой экологической защиты. Ультрафиолетовые лучи здесь фильтровались со спутника, расположенный на орбите солнечный экран не пропускал их. Воздух поддерживался в нормальном состоянии простой выдувной системой: огромные вентиляторы не давали пропитанному дымом туману скапливаться здесь, выдувая его в другие части Лос-Анджелеса.
Безопасное солнце и чистый воздух делали жизнь в Городе Века очень приятной. К сожалению, это в равной степени радовало как его законных жителей, так и заезжих вандалов. Вопиющая несправедливость заключалась в том, что честные граждане платили местный налог, чтобы люди, которые их грабят, были защищены от рака кожи и заболевания легких. Что-то нужно было делать.
И это „что-то“ сделали. Была создана принципиально новая система безопасности с применением загрязняющих веществ. Орбитальный солнцезащитный экран добавился к постоянно растущей куче хлама, пойманного гравитационными силами других планет; огромные вентиляторы застыли. Солнцезащитный экран заменили усилителем ультрафиолетовых лучей, который действовал словно огромная лупа. Был заключен договор с энергетической компанией, которая перестала сливать отходы в Тихий океан и пустила их на Авеню Звезд. Парковки соединили со зданиями посредством биотуннелей, чтобы имеющие допуск граждане могли выйти из защищенных автомобилей и попасть прямо в герметичную среду. Любой человек, не имеющий доступа к биотуннелю, подвергался огромной опасности.
Эффект был поразительный. На магистрали перед въездом появились предупредительные надписи: „ВНИМАНИЕ! Эта зона охраняется окружающей средой!! Даже короткое пребывание в Городе Века может привести к серьезным заболеваниям, вплоть до летального исхода! Не выходите из машин и продолжайте движение, если у вас нет доступа к биотуннелю“.
Таким простым способом нефильтрованный солнечный свет и промышленный смог превратился из головной боли в бизнес. Загрязненная среда стала прибыльным товаром.
Натан остановил машину. Он приоткрыл окно только чуть-чуть, потому что воздух снаружи был довольно мерзкий. Он бы предпочел поговорить с охраной через воздушный шлюз в люке, но это могло показаться подозрительным, а выглядеть подозрительным перед сотрудниками частных полицейских сил Беверли-Хиллз равносильно самоубийству.
Выглядеть подозрительным было безумием, а, по мнению сотрудников частных полицейских сил Беверли-Хиллз, именно психи являлись их основной мишенью. Беверли-Хиллз был обителью звезд, и психов сюда тянуло, словно пчел на мед. Психи выстраивались в очередь, чтобы совершить попытку убийства звезды в силу любви и восхищения. По всей прилегающей территории расположились киоски с хот-догами и дешевые гостиницы, дабы обслуживать толпы неуравновешенных несчастных неудачников, которые стекались к Голливуду, одержимые жаждой незаконного и агрессивного контакта со знаменитостью.
До чего же изменился Голливуд! Было время, когда в каждом автобусе, въезжающем в Лос-Анджелес, было десять подростков, мечтающих стать знаменитостями. А теперь в них сидят десять подростков, мечтающих убить знаменитость.
Проблема, как всегда, заключается в славе. Все хотят славы, но не все могут добиться ее. Слава достается только звезде, но стать звездой — это очень трудное дело. Психи обнаружили более легкий способ. Зачем, утверждали они, проводить годы, изучая актерское мастерство и оттачивая его, изматывать себя, подрабатывая по ночам барменом или официантом, проходить бесконечные прослушивания для рекламных роликов и выпрашивать крошечные роли в дешевых фильмах, мучительно раздумывать, спать с продюсером или нет, растрачивать по мелочам свою жизнь, ловя один шанс на миллион, шанс, который сделает тебя звездой? Зачем делать все это, если для того, чтобы прославиться, достаточно найти идиота, который все это уже сделал, и застрелить его?
Именно такая беспощадная логика побудила некоторых задаться вопросом, кто же они такие, эти психи.
Появились агентства, занимающиеся сбором огромного количества данных. Жизнь убийцы звезды была в цене; существовали права на издание книг, на выпуск фильмов, запись эксклюзивных интервью и печать эксклюзивных фотографий. И следить за всем этим нужно было очень внимательно.
— Спрячь свое прошлое, — такими были первые слова, которые агент говорил преисполненному надежд молодому психу, приходившему к нему за информацией. — Если тебе повезет и ты подстрелишь крупную дичь, каждая твоя детская фотография станет золотой жилой. Поверь мне, пресса обчистит дом твоей мамочки еще до того, как стихнут звуки выстрелов. Любые документы, любые твои снимки нужно собрать вместе и отдать мне на хранение, чтобы начать продавать их в день твоего первого слушания в суде. Нам нужно сделать эксклюзивное интервью с твоими старыми друзьями и школьными учителями
К тому времени, как Натан приехал в Голливуд, самый жуткий этап этого безумного поветрия — прославления себя через убийство — уже закончился. Однако на его пике люди попадали из тюрьмы прямо на должности ведущих телевизионных ток-шоу и на главные роли сериалов о самих себе. Порочный круг замкнулся, так как у бывшего убийцы было совсем немного времени, чтобы приспособиться к своей свежеобретенной славе, пока его самого не убивали и все не начиналось сначала.
Некоторые агентства, представляющие как настоящих звезд, так и психов (а последние, разумеется, иногда становились настоящими звездами), даже подумывали о возможности взаимовыгодных сделок между обеими сторонами. Например, если у звезды возникали серьезные финансовые неприятности, можно было договориться с психом, чтобы он только ранил звезду, после чего прибыль делилась пополам. Но такое никогда не удавалось. Во-первых, в силу непонятных причин о таких сделках тут же всем становилось известно. А во-вторых, в суете и приготовлениях как-то забывали, что участвовавшие в деле психи были психами по призванию и у них редко получалось всего лишь ранить свою жертву.
В общем, служба безопасности Беверли-Хиллз имела все основания быть нервной. Свихнутый киллер — едва ли не самая престижная карьера, на какую может рассчитывать бездарный парень. Слава всегда считалась наивысшим триумфом. Правда, чтобы прославиться, нужно, чтобы тебя поймали и посадили в тюрьму, но и объекты твоего убийственного карьерного рвения тоже находятся в тюрьме, проживая за колючей проволокой, под надзором затянутых в кожу вооруженных охранников. Да, их тюрьма поуютнее. Но все же это тюрьма.
Натан видел, что охранники приняли его за психа.
— Я не псих, — сказал он. — Я британский писатель. Меня зовут Натан Ходди.
Охранники заметно напряглись и настороженно потянулись к оружию. Если психи только слегка ненормальны, то писатели — буйные сумасшедшие, озлобленные, социально нестабильные, завистливые маньяки, которые бесконечно долго варятся в собственном соку и дозревают до мысли, будто на свете важны только они и их сценарии, а все остальное — лишь пустые фантазии. Охранники потеряли счет писателям, которые приезжали сюда, вооруженные до зубов, решив, что единственная возможность дать ход своим проектам — это пристрелить любого читателя, редактора или продюсера, стоящего между ними и зеленым светом.
— Писатель, говоришь? — ухмыльнулся первый охранник. — Нам тут разнорабочие не нужны, сынок. Кажется, в миле отсюда на бензоколонке нанимают заправщиков.
Остальные охранники заулыбались этой шутке. Интересная особенность голливудской озабоченности успехом и социальной иерархией заключалась в том, что буквально все здесь, от главы студии до уборщика, отличались одинаковым снобизмом.
„Я слышал, новая картина Ханка Банка так и не вышла, — говорил один голодранец другому. — Столько бабла, и такая скука, студия, считай, осталась без штанов“.
„Ну и урод, — отвечал ему другой голодранец. — Я всегда знал, что у него ничего не выйдет“.
Натан поспешил уверить их в том, что он совершенно нормален.
— Да, все правильно, я поганый писатель, но у меня назначена встреча с Пластиком Толстоу.
Он не мог не порадоваться, глядя, как отношение к нему охранников снова изменилось. Псих — это всего лишь псих, а писатель — кусок дерьма, прилипший к ботинку, но Пластик Толстоу — человек космической значимости. Если власть, как утверждают, — это универсальный афродизиак, то Пластик Толстоу мог бы возбудить даже монаха. Это был человек-легенда. Он не только владел самыми разными СМИ; его компания почти с самого начала занималась продажей и рекламой продукции холдинга „Клаустросфера“. Производство клаустросфер было самым развитым и самым успешным на земле, и все благодаря Пластику Толстоу. Через безжалостный изнуряющий маркетинг он превратил герметически упакованные искусственные биосферы в самый великий товар длительного пользования, какой знала история. Более великий, чем автомобили, чем гамбургеры и даже чем войны. Потому что, продавая клаустросферы, Пластик Толстоу продавал целый мир, пусть и небольшой — но все же целый мир. Мир, который какой-нибудь счастливчик или небольшая группа счастливчиков могли навсегда назвать своим.
Пластик торговал будущим, что, разумеется, делало его врагом настоящего. Он был отцом самой несуразной идеи человечества. Идеи, что конец света можно пережить.
Глава 4
Жизнь торговца
Историю потерпевшего крушение танкера передавали в новостях. Натан слушал ее по радио в машине, пока ехал к Беверли-Хиллз. Пластик Толстоу наблюдал за ней по пятнадцати каналам сразу, стоя перед огромной оптоволоконной информационной стеной у себя в кухне.
Сначала новости, потом реклама. Пластик потягивал кофе и смотрел.
Первой шла реклама фастфуда. „Вы знаете, каково это: быть голодным как волк и толстым как свинья? „Пончиковый рай“ знает, каково это, и поэтому предлагает бесплатную моментальную липосакцию, а также дополнительную глазировку любому покупателю, кто съест двадцать пончиков или больше! Так что если вы
Пластик Толстоу смотрел один из каналов собственной компании „Коммуникационные системы Пластика Толстоу“. Однако мрачное, сердитое выражение его лица означало, что увиденное не оправдало его ожиданий. Задолго до того, как закончилась реклама пончиков, Пластик Толстоу набрал номер своих координаторов и составителей программ.
— Что, мать твою, происходит? — рявкнул он. — Затонул нефтяной танкер, и что я вижу в первую же рекламную паузу? По моему собственному каналу, черт побери, не больше и не меньше! Рекламу пончиков и липосакции! После того
Пластика расстроил сбой в классической схеме перекрестного продвижения. Он рекламировал клаустросферы и придерживался мнения, что показанная на его канале новость об экологической катастрофе должна сопровождаться призывом обезопасить себя. Теория за этим бессовестным использованием ситуации была следующая: с приближением гибели планеты, пусть на один крошечный шажок, огромная, всемирная аудитория Толстоу должна получить мощный, многократно повторяющийся заряд рекламы „Клаустросферы“. Так было в теории; как оказалось, она не сработала.
— Это идет в следующую паузу, Пластик, — пробормотал по телефону испуганный подчиненный. — Люди из „Рая“ выкупили рекламное время и грозились подать в суд, если их передвинут. Они думают, что конец света заставит людей задуматься о вкусной еде.
Пластик Толстоу снова посмотрел на экраны. И точно, он увидел последний ролик „Клаустросферы“. Поднимающееся сияющее солнце над геодезическим куполом и простой слоган: „Клаустросфера. Кто вы такие, чтобы лишать своих детей будущего?“
— Видите, шеф! Видите, — умолял несчастный сотрудник. — Вот она, следующим же номером. Лично я считаю, что так даже лучше. Воздействие сильнее.
— Послушай, мой безмозглый, а в скором времени — еще и безработный друг, — заорал Пластик, — когда случается катастрофа, наш ролик идет первым, понял! Не вторым, не третьим, не каким там еще. Первым. Пончики, боже милосердный! Я продаю людям будущее!
В менталитете готовых к бегству крыс, с которым человечество ворвалось в третье тысячелетие и который Пластик Толстоу так активно насаждал, не было ничего нового. Уже не в первый раз люди ясно увидели грядущий апокалипсис и решили, что пусть лучше это случится с кем-то другим. Соблазнительная мысль о существовании выбора, о возможности выжить, сделать так, чтобы глобальный катаклизм обошел тебя стороной, вызывала сильные эмоции с того самого дня, как Ной построил ковчег. Еще до Первой великой „зеленой“ угрозы 1980-х годов существовала опасность ядерной войны, которая легко могла смести род человеческий с лица Земли. Люди тогда строили убежища от радиоактивных осадков, так же как теперь строят клаустросферы. Хотя, нужно признать, это разные вещи.
Именно Юрген Тор, которого многие считали последним вменяемым человеком на Земле, впервые использовал выражение „бегство крыс“ для описания гипотетического момента, когда люди скроются в клаустросферах. Он выступал в многочисленных телевизионных ток-шоу, опровергая саму мысль о том, что можно пережить Армагеддон. Сидя на диване между известными певцами и знаменитыми писателями, толкавшими свои книги, он доказывал, что клаустросфера — это чрезвычайно опасная иллюзия, глобальное смертоносное безумие. На правах лидера „Природы“, всемирной „зеленой“ партии, он подал на холдинг „Клаустросфера“ в гражданский суд и дошел до Верховного суда США, пытаясь оспорить законность продажи продукта, который, по его утверждениям, приближает гибель планеты. Именно тогда Пластик Толстоу и Юрген Тор впервые скрестили шпаги. Юрген Тор назвал Пластика Толстоу торговцем смертью. Пластик Толстоу посоветовал Юргену Тору смотреть на жизнь веселее.
— Послушай, выживание — это товар, — сказал Толстоу. — Людям нужно дать право покупать его, как и все остальное.
„Клаустросфера“ выиграла дело.
Пластика Толстоу назвала Пластиком его мать, которая думала, что пластик — самый прекрасный материал на Земле.
— Дерево всегда будет деревом, а камень всегда будет камнем, — говорила она. — А пластик может быть чем угодно, когда угодно и где угодно.
— Он дешевый и заурядный, — бурчал ее муж.
— Я и сама точно такая же, — ответила миссис Толстоу. — И рок-н-ролл тоже. — Затем она посмотрела на спящего в колыбели сына и повторила, как и всегда: — Пластик может быть чем угодно, когда угодно и где угодно, мой дорогой. И ты тоже.
Миссис Толстоу была профессором популярной культуры в Университете „Дисней Уорлд“ во Флориде. Именно там она создала свой бестселлер „Король не умер“, который убедительно доказывал, что Элвис не умер. Он не мог умереть, утверждала миссис Толстоу, потому что на самом деле его никогда и не было. Тщательность, с которой она опровергла все свидетельства зримого существования Короля между 1935 и 1977 годами (период его предполагаемой „жизни“), почти на целое утро повергла нацию в шок.
Доходы с продажи книги миссис Толстоу направила на организацию школы современного искусства, пропагандирующей точку зрения, что кукла Барби — более великое творение, чем Beнера Милосская, а репродукция великого полотна всегда более ценна, чем оригинал. Как она объясняла, оригинал — это только картина, в то время как репродукция может быть скатертью, фартуком и вообще всем, чем нам хочется.
Пластик во многом пошел в мать, но мыслил тоньше. В то время как она поклонялась популизму в образе его продукции, он видел, что настоящая красота лежит в том, что окружает товар, — в маркетинге. Этот урок он усвоил очень рано, как он объяснял потом своим многочисленным биографам, которые снимали документальные фильмы о его жизни.
— Я был на детском празднике. Ну, таком, знаете, с клоуном, пирожными, детским психологом и прочей мурой. Короче, все получили в подарок по игрушечному автомату. Новенький, в упаковке, ясно? Должен вам сказать, коробки были огромные! А картинки на них? Обалдеть! Морской пехотинец с М-16 в руках! Мы были в восторге. Короче, открываем мы коробку — и что? Ну конечно, внутри лежит крошечная дешевенькая игрушка, и все дети решили, что их обманули. Но только не я, я так не думал. Я думал о том, до чего же хороша коробка! Она такая большая и классная, она всех нас провела. Игрушку я потерял в тот же день, а коробку хранил очень долго.
Пластик понял великую правду. Правду, которую позднее он воплотит в Первом Законе Жесткого Маркетинга. Закон гласит: почти все, что мы покупаем, — дерьмо: лапша быстрого приготовления, полноприводные автомобили, вагинальные дезодоранты. Любой человек может произвести любое количество дерьма, объяснял Толстоу позднее в своем известном учебном фильме под названием „Торговля: душа моя“; хитрость заключается в том, чтобы кому-нибудь его впарить.
— Послушайте, — говорил он, — мир — это огромный рынок, где полным-полно людей, покупающих и продающих всякую хреноту, которую никому и в голову бы не пришло покупать. Тогда почему же они это покупают? Потому что вся эта дрянь прекрасно упакована. Не верите? Попробуем иначе: попытайтесь продать прекрасный товар в хреновой упаковке. Не выйдет, согласны? Единственная важная вещь — умение подать товар.
Пластик Толстоу заработал свой первый миллион в возрасте двенадцати лет. Он размышлял над восторгом, с которым его друзья искали маленькую сборную игрушку в коробках с хлопьями.
„Игрушки в хлопьях, класс, — думал маленький Пластик, — но не раскручено“.
Поэтому он предложил производителям изменить соотношение и в коробки со сборными игрушками класть одну маленькую бесплатную упаковку хлопьев. Дети были в восторге.
Пластик всегда считал, что ему повезло: он был молод и впечатлителен в 1990-е годы, когда экраны телевизоров и магазины захлестнула наступательная кампания „Колы“. Он с детским изумлением наблюдал, как два практически одинаковых напитка, приготовленных из газированной воды с растительными добавками, вступили в битву за агрессивное насыщение мирового рынка, сделав маркетинг
Единственное, что могло бы быть еще великолепнее, думал молодой Пластик, это если бы обе компании принадлежали одним и тем же людям.
Однако правда об этом всплыла на свет только в двадцать первом веке.
Все дети любят смотреть телевизор, но молодого Пластика он ужасно раздражал. Много лет спустя в фильме „Торговля: душа моя“ он вспомнит свою былую злость.
— Я не мог понять, зачем нужны рекламные паузы. Понимаете? Дурацкие маленькие вставки, к тому же кое-как сляпанные? Реклама была словно постыдная необходимость, хотя на самом деле это ведь она оплачивает все зарплаты до единой!
Я думал, что когда-нибудь я это изменю. Но даже тогда мне было понятно: чтобы сделать это, я должен контролировать не только саму рекламу, но и СМИ. Я поклялся тогда памятью своей матери, хотя в то время она была еще жива, что когда-нибудь у меня будет собственная телесеть и в этой сети оскорбительное разделение между развлечением и рекламой будет раз и навсегда стерто. Шоу, рекламные ролики, даже новости будут единым целым. Разумеется, теперь все известно каждому, но в то время я был первооткрывателем! Я вышел за рамки привычного, именно я изобрел развлекательную рекламу, эдвертейнмент.
После этих слов на маркетинговых семинарах, где показывали фильм „Торговля: душа моя“, ярые молодые торговцы разражались спонтанными аплодисментами, с такой страстью и убежденностью звучало послание Толстоу.
— Позвольте напомнить вам одну фантастическую вещь из нашего прошлого, — проповедовал Толстоу с миссионерским пылом. — Было время, когда фильмы снимали только для того, чтобы люди смотрели их и получали удовольствие. Вы хорошо меня слышите? Тогда почему в изумлении не разеваете рты? От шока у вас должна немедленно отвиснуть челюсть. Десятилетиями Голливуд создавал развлечение, единственным доходом с которого были сборы от продажи билетов! В кинотеатрах молча сидели миллионы людей, полностью сосредоточивших свое внимание на экране, с которого им
Даже самые преданные маркетингу слушатели иногда поражались тому, с каким жаром Толстоу говорил о своем презрении к таким фильмам, как „Унесенные ветром“, „Гроздья гнева“ или „Касабланка“. Для Пластика они были не классическими произведениями искусства, а просто бесплодным потворством пустым желаниям. Бессмысленная, эгоцентрическая демонстрация силы воображения и технических приемов, ничего более.
— Это все равно что играть в теннис без спонсора, — говорил он. — Уберите рекламные логотипы с футболки спортсмена — и что останется? Всего лишь богатенький придурок, который лупит ракеткой по мячику. Другими словами, ничего.
Конечно, уже во времена детства Пластика все менялось. Он красочно рассказывал о запомнившемся просмотре „Бэтмена“ на заре отрочества и о своей неимоверной радости оттого, что фильм на самом деле являлся колоссальной рекламой показанных в нем сопутствующих товаров. Но товар все равно шел за сюжетом: сначала вышел фильм, а уже потом началась маркетинговая деятельность. И только Пластик наконец привел все в надлежащий порядок.
— Второй Закон, мальчики и девочки, гласит, что маркетинг — это товар, и наоборот.
Некоторые говорят, что человека создает его время.
Поделиться книгой: