Лицо фараона (с иллюстрациями)

С капитаном Фрименом я плаваю шестой год. За это время мы узнали друг друга с достаточной полнотой. И уважаем друг друга. Во всяком случае, в той мере, чтобы не досаждать один другому бессмысленной болтовней. В этом плане все у нас сведено к минимуму:

«Доброе утро, док» — «Доброе утро, сэр», «Добрый день» «Добрый день», «Покойной ночи» — «Взаимно, сэр». И — ничего больше. Ни трепотни, ни политики. Не то, что на других кораблях: «Э, док, все равно наши джиай всыпят красным по ту и по другую сторону от семнадцатой параллели. Это же ясно, как на таблице, док: дважды два — четыре, а не двадцать пять и не кибернетика. Будете спорить?..». Капитаны танкеров и рефрижераторов отчаянные политики — всех бы в советники президенту… Ничего подобного у нас с капитаном Фрименом. «Покойной ночи, док», — и легкий поклон. Может быть, потому, что с «Элмери» за эти шесть лет не было происшествий, а с нами никаких потрясений. До последнего рейса.

Последний рейс — исключение. Но начнем по порядку: сначала и не упуская подробностей. Нет, это не протокол. И не хроника. Это последовательная цепь событий, как они произошли в океане и как запомнились мне, Кэботу Финку. Здесь будет не один мой рассказ. Здесь и рассказ Артуро. Мне бы хотелось подчеркнуть разницу между тем и другим. Об этом я еще скажу впереди, Но все же прошу эту разницу видеть и помнить.

Нас на «Элмери» потрепало тайфуном, сбило с пути, Это была «Джина», наделавшая немало дел в океане. Тайфунам даются ласковые женские имена, что совсем не соответствует их характеру. «Джина» унесла у нас две спасательные шлюпки, сорвала антенну и на протяжении двадцати метров сломала фальшборт на правой стороне корабля. Как ни плясали мы в дрейфе, она стянула нас к югу, в середину акватории, где испытывалось секретное оружие. Когда наконец мы обрели способность ориентироваться, капитан заорал в машинное отделение:

— Полный вперед, дьяволы! Знаете, где мы находимся?..

И не ушел с мостика, пока «Элмери» не выскочил за линию невидимого квадрата.

«Джина» прошла так же внезапно, как началась, океан стал успокаиваться, на корабле команда занималась ремонтом: натягивали антенну, чинили перила.

— Давай, поторапливайся! — покрикивал капитан Фримен.

Больше всего он жалел об утерянных шлюпках. Шлюпки были новые, взамен снятых в Сиднее. Потому мх и унесло, что они, по мнению капитана, не «прилежались» на месте. Будь это старые, добрые, с облупленной краской шлюпки, они, конечно, бы уцелели. Капитан не знал, кого винить за потерю, помощники ходили с независимым видом, придраться не к кому. Виновата во всем инспекция, по настоянию которой шлюпки были заменены. Но инспекция далеко, настроение сорвать не на ком, и потому капитан покрикивал на матросов:

— Поторапливай!..

«Элмери» вышел на линию Сидней-Фриско, каждый час могли встретиться корабли, капитану не хотелось, чтобы в сторону рефрижератора тыкали пальцами.

— Шлюпка слева по борту! — раздался вдруг крик вахтенного. — Капитан, шлюпка слева по борту!

Все свободные от работы ринулись к левому борту, капитан направил бинокль туда, куда показывал вахтенный. Я отчетливо слышал, как Фримен сказал:

— Лопни мои глаза!..

Капитан умел произносить крепкие слова, и — как я убеждался неоднократно, — очень кстати.

— Лопни мои глаза, — повторил он, — если это не шлюпка с «Элмери»!..

Помолчал минуту, вглядываясь, и сказал:

— Наша шлюпка! — Гаркнул в машинное отделение: — Стоп!

Я подошел ближе:

— Капитан, вы сказали, что это наша шлюпка?..

— В ней человек! — вместо ответа воскликнул капитан Фримен. — Листред! — крикнул второму помощнику. — Готовьте спасательный бот!

Матросы бросили работу на палубе, перешли к левому борту. Заскрипели блоки, опуская в море моторный бот. Теперь и матросы увидели, что шлюпка с «Элмери».

— Наша!

— Вот это факт! Нашли свою шлюпку!

— Ребята, в ней кто-то есть!

— Из наших?..

— Наши все на борту!

— Боцман, точно, что наши все на борту?..

— Все, — подтвердил боцман.

— А в шлюпке кто?..

— Эй, внизу! — закричал боцман Листреду, севшему за руль спасательного бота. — В шлюпке кто-то из посторонних!

— Что? — Листред не расслышал — моторист запустил мотор.

— Человек в шлюпке! — закричал боцман.

Листред опять не расслышал, махнул рукой. Бот, развернувшись, круто взял к шлюпке.

На борту все затихли. «Элмери» покачивало на пологой волне. С мостика было видно, как бот подошел к шлюпке и как Листред поднялся во весь рост, заметив наконец человека. Помощник, размахивая руками, отдавал распоряжения. Матрос перепрыгнул с бота на шлюпку, ему бросили конец, который он тотчас закрепил на носу шлюпки. Склонился над человеком, лежавшим на корме, потом обернулся к Листреду, — наверное, что-то сказал, — слов не было слышно. Бот развернулся и пошел к «Элмери», шлюпка шла на буксире. На борту «Элмери» по-прежнему было тихо, все смотрели на бот и на шлюпку, старались рассмотреть в ней человека, лежавшего неподвижно лицом вверх.

— Живой или мертвый? — спросил кто-то у борта.

Ответом было молчание, все продолжали вглядываться в шлюпку и в распростертое тело. Лучше всех было видно капитану в бинокль. Боцман спросил:

— Как там в шлюпке, кэптэн?

Капитан не ответил и не опустил бинокль. Он видел лицо лежавшего в шлюпке, — с закрытыми глазами, с заострившимися чертами, — такое лицо должно быть у человека, найденного в океане, в заброшенной шлюпке, На бороде щетина, глаза ввалились. Но это не было лицо трупа. Человек был жив, и капитан Фримен сказал:

— Похоже, док, что вам предстоит немало работы.

— Да, капитан? — спросил я.

— Уверен, — ответил капитан. — Абсолютно.

Шлюпку подняли на борт. Дюжина рук потянулась к лежавшему без сознания человеку.

— В лазарет! — сказал капитан.

Незнакомца пронесли сквозь коридор расступившихся Моряков и поместили в госпитальной каюте, рядом с моей, врачебной. Человек был в коллапсе — с пониженным кровяным давлением, с признаками аноксии, кислородного голодания. Одежда незнакомца была измята, разорвана, волосы жесткие, сизые от соляного налета. Было похоже, что человек долгое время находился в воде и потом выбрался из воды в шлюпку. Физических повреждений на теле не было, если не считать на висках синеватых пятен, величиной с центовую монету, — похожих на следы удара или присосков. Вокруг губ тоже была синева. Поражала худсба и истощенный вид незнакомца. Пульс и дыхание ощущались слабо, человек был на грани жизни и смерти.

Я дал ему кислород, сделал растирание грудной клетки, чтобы усилить кровообращение. Когда пульс участился, мне удалось сквозь стиснутые зубы незнакомца влить несколько капель спирта. На его щеках появился румянец, ресницы дрогнули, но глаза не открылись; по телу прошла сильнейшая судорога, пальцы вцепились в простыню, точно в испуге, потом мышцы человека расслабились и он несколько раз вздохнул.

Я решил, что для начала достаточно: состояние коллапса прошло, дыхание выровнялось. Человек заснул.

Матрос, который помогал мне в каюте, обратил внимание на его куртку, с застегнутым нагрудным карманом. Я велел передать куртку мне, расстегнул карман. Там оказалась матросская книжка. Вода повредила надписи, — я уже говорил, что, судя по измятой и насквозь просоленной одежде, человек долгое время пробыл в воде; записи в книжке выцвели, расплылись, но все же можно было разобрать крупные буквы имени и фамилии: Артуро Текки.

Книжку я отнес капитану.

— Что, доктор? — встретил он меня вопросом.

— Пока ничто, — ответил я. — Вот матросская книжка.

— Артуро Текки, — прочитал капитан. — Итальянец?

— Наверное, итальянец, — согласился я.

— Откуда?

— Откуда появился в море?

Капитан кивнул.

Я недоуменно пожал плечами.

Вошли оба помощника капитана. Стюард принес обед. Данных для разговора не было. Помощники удовлетворились тем, что подобранный в море — итальянец по имени Артуро Текки. Листред спросил:

— Спит?

— Спит, — ответил я, и разговор был исчерпан.

Вечером незнакомец спал, ночью тоже спал без движения. В середине следующего дня сам перевернулся на бок. Пульс был неравномерным; иногда учащался, иногда бился еле заметно. Принимать какие-либо меры я не хотел: сон — лучшее лекарство. За ужином капитан спросил:

— Ну что, док?

— Спит, — ответил я.

— Спит?..

— Может, его разбудить? — вмешался в разговор Листред.

Кажется, Листред больше всех заинтересовался спасенным, но сдерживал свой интерес, чтобы не забегать вперед капитана. Неписаный этикет — капитан все знает, капитан всегда прав, — соблюдался в нашем кругу, как на всех кораблях.

Капитан взглянул на помощника и промолчал. Листред с большей сосредоточенностью уткнулся в тарелку. На вопрос помощника ответил я:

— Спасенный нуждается в восстановлении сил. Сон для кто полезен.

Однако к ночи в состоянии Текки наступили изменения к худшему. Поднялась температура, участилось дыхание. Больной начал метаться:

— Душно! — повторял он, комкая на груди рубашку. — Спасите!..

Я ввел ему пенициллин, но это не помогло. Спазмы сдавливали ему горло, судороги корчили тело.

— Тону! — выкрикнул он несколько раз. — Тону!

И так же неожиданно затих и открыл глаза.

— Я в каюте? — спросил он, пытаясь приподняться на локтях.

— Успокойтесь, — уложил я его опять на койку. — Не делайте резких движений.

— Я в каюте! — повторил он. — Спасен! Святая Мадонна! упал на подушку, закрыл глаза.

Спустя минуту, спросил:

— Что за корабль?

— «Элмери», — ответил я. — Идем из Сиднея.

— Как я сюда попал?! — вскрикнул Текки.

Коротко я рассказал историю его спасения. Он спросил:

— В шлюпке?..

— В шлюпке, — подтвердил я.

— Святая Мадонна! — повторил он. Некоторое время молчал, потом спросил, как мне показалось, самого себя: — Было это или не было?..

— Успокойтесь, — сказал я, стараясь как можно мягче обращаться к нему. Но эффект получился обратный, Текки вскочил:

— Верить этому или не верить?

Я опять уложил его на подушку.

— Вы ничего не знаете, ничего не знаете, — повторял он. Вы ничего не знаете! Кто это был, скажите? — обратился он ко мне, глядя в глаза. — Кто был? О, мамма мия!..

Похоже, что Текки свихнулся — это в океане бывает.

— Не надо волноваться, Артуро, — просил я.

Текки опять поднялся на локте:

— Вы знаете мое имя? Они тоже знали мое имя! Понимаете, знали!

— Вам надо успокоиться, — сказал я.

— Доктор, — спросил он, — вы католик?

Вопрос был из таких, что застают врасплох и не дают времени думать.

— Католик, — признался я.

— Я тоже католик, — сказал Текки, — и то, что я вам расскажу, будет чистейшая правда, клянусь вам.

Он сложил молитвенно руки, как перед распятием.

— Артуро, — сказал я, — вам надо подкрепиться. Я принесу тарелку бульону…

Больной не обратил внимания на мои слова. Поднявшись на локте и приблизив ко мне лицо, он заговорил горячо и быстро, словно опасаясь, что у него не хватит времени рассказать все.