На перепутье

Мои размышления были прерваны самым неожиданным образом. Наша смирная лошадь вдруг захрапела и резко свернула с дороги, стремясь повернуть назад. От удара оглоблей я отлетел в сторону, но на ногах удержался. Мирно покуривавший дядя Егор свалился с телеги носом в дорожную пыль. Несмотря на это, он пришел в себя раньше нас с Гошкой.

— Хватай за узду! — сердито гаркнул он, выплевывая изо рта грязь и разжеванную самокрутку, не отпуская натянутые вожжи.

С довольно неожиданной для себя храбростью я первым кинулся к бьющейся в оглоблях лошади. Тотчас же рядом со мной на поводьях повис Гошка. Лошадь храпела, пятилась, взбивала копытами пыль, и мы с трудом сдерживали ее.

Что она? Взбесилась?

Меж тем дядя Егор уже встал на ноги и, передав вожжи подбежавшему Евдокимову, очень неторопливо, как мне показалось, взял с телеги двустволку, которую всегда возил с собой. Слегка пригнувшись, изготовив ружье, он медленно пошел через дорогу в ту сторону, куда была обращена оскалившаяся от ужаса лошадиная морда. Там, в кустах, в глубине леса, что-то трещало, стучало, билось… Вот этот треск все сильнее, ближе… и вдруг, чуть не налетев на приостановившегося дядю Егора, из лесной чащи огромными прыжками вынесся большущий лось. Окинув нас затравленными, обезумевшими глазами, он присел от неожиданности на задние ноги, но через какое-то мгновение, высоко вздернув голову, сделал стремительный скачок вбок и в тот же миг скрылся в зарослях по другую сторону дороги.

Я успел заметить, что его грудь и шея густо раскрашены широкой полосой крови.

Кажется, Гошка что-то прокричал, но я его не понял. Внутри у меня противно екнуло, и ноги сами собой неожиданно дрогнули. Не держись я мертвой хваткой за узду, тут же сел бы на землю. Стремительно разорвав зеленую завесь кустов, тотчас вслед за лосем из лесу вывалилось что-то огромное и лохматое. Оцепенев на мгновение, эта мохнатая куча грозно зарычала, выпрямилась, и я увидел вставшего на дыбы медведя. Если говорить правду, в тот миг я и не знал, что это медведь. Об этом я узнал позже. Тогда я видел оскаленную пасть, маленькие налившиеся кровью глазки, огромные лапы… Между нами была только дорога, пятнадцать метров серой земли, и на этой узкой полоске единственная наша защита: старенькое ружье в руках пригнувшегося дяди Егора.

Очевидно, встреча с людьми для медведя была еще большей неожиданностью, чем для лося, так как он дольше стоял на месте, ощетинившись вставшей дыбом шерстью. Мы замерли, и зверь замер. Потом он издал дикий рык, кинулся к нам…

Если сказать правду еще раз, я не слышал выстрелов, а если точнее — не понял, что прогремели именно они, потому что в это же время наша лошадь рванулась из оглобель. Я даже не видел, как отлетели в сторону Гошка с Евдокимовым. От толчка я потерял равновесие, отпустил узду, но в тот же момент уцепился за убегавшие вожжи.

Тогда мне показалось, что лошадь очень долго волокла меня по траве и кустам. Потом я сам здорово удивился, увидев, что до дороги рукой подать. Почему я вцепился в вожжи, а не бросился наутек от медведя, — я и сам не знаю. Очевидно, от страха и растерянности. Уж слишком быстро все произошло.

В общем, и рассказывать долго тут не о чем. Лошадь все же вырвала из моих рук вожжи, но тут же зацепилась ими за сучья в густых кустах молодого черемушника. Когда я вскочил на ноги и приготовился дать стрекача, то увидел на дороге дядю Егора и бегущего к нему Евдокимова. Медведя не было, а сбоку, из-за толстой раскидистой ели, смущенно и опасливо озираясь, вылезал Гошка. Хотя чувство опасности еще не прошло, я все же сообразил, что надо выручать бьющуюся в кустах лошадь.

И очень хорошо сделал, что сообразил. Когда пришедшие на помощь Егор и Евдокимов вывели несчастное, перепуганное животное из зарослей, сладкой музыкой прозвучала для меня скупая Егорова похвала:

— Ладно, что удержал… Зашиблась бы насмерть скотина. Как с перетруху некоторые…

Последнее адресовалось Гошке, который расстроенно засопел и вопреки привычке даже не возразил ни слова.

Лошадь к дороге не шла. Вздрагивая, поджав уши, она уперлась всеми четырьмя ногами, и наши усилия сдвинуть ее с места ни к чему не приводили.

— Ладно, — сказал Егор. — Погодим немного… Тащите телегу сюда. Надо животину успокоить.

Мы с Гошкой, вслед за Евдокимовым, пошли к телеге, и тут только я понял, что произошло.

В высокой траве у обочины дороги, как больной человек, поджав лапы к животу, лежал на боку медведь. Оскалившаяся морда смотрела на нас черным, чуть прижмуренным глазом, и казалось, еще дымится натекшая под огромную тушу большая лужа крови.

Мне стало не по себе. Не знаю, как объяснить это чувство, когда инстинктивно боишься даже убитого хищника, но именно оно приковало меня к месту.

— Ну и медвежище… — тихо поразился рядом Гошка. — Этот, конечно, у лесника в том месяцу корову задрал. У-у! Пасть какая!

Я промолчал, продолжая разглядывать впервые увиденное на таком близком расстоянии страшилище. Нет — это не в зоопарке, где шустрые мишки кажутся веселыми, компанейскими, почти домашними зверьками. Из разинутой пасти смотрели на меня большущие клыки — символы скрытых для новичка за внешней красивостью диких законов леса. Если такими клыками, да такой лапищей… Я поежился. Конечно, не от холода.

Гошка меж тем становился самим собой.

— Экий слон! Такой даст лапкой — и будь здоров! — продолжал уверенно бубнить он. — Ишь, какой откормился… А Егор его здорово! Дуплетом. Как даст! Он и пластом… — Гошка хотел ткнуть кончиком сапога в прижатую к животу лапу зверя, но почему-то передумал и оттянул ногу назад.

Я слушал Гошку, смотрел на распростертую у ног бездвижную тушу, и мне все еще было страшно. Чудный зеленый лес уже не казался таким праздничным и нарядным. Оказывается, в нем есть и другая жизнь. Скрытая, таящаяся, полная опасностей… Смогу ли я привыкнуть к ней? Гошка продолжал разглагольствовать, а мне почему-то очень захотелось назад, в город, домой, в уютные каменные кварталы, где не накинется на тебя никакой лесной хищник.

Посоветовавшись, дядя Егор с Евдокимовым решили погрузить тушу медведя на телегу и побыстрее отвезти ее в село. Но запряженная и немного успокоенная Егором лошадь никак не хотела подходить к зверю. Мы долго понукали, тянули ее к дороге, но безрезультатно.

Нас выручили буровики ночной смены, возвращавшиеся на базу с поискового участка. Когда грузовики остановились возле поверженного хищника, здоровенные ребята в грязно-зеленых спецовках гурьбой повалили из кузовов и веселой толпой окружили мохнатую тушу. Нас оттерли в сторону, и мы с внезапно проснувшимся чувством ревности толкались за спинами буровиков.

— Подумаешь… На убитого-то хорошо глазеть. Посмотрел бы я, как они газовали бы от живого… — сердито ворчал Гошка, переминаясь возле грузовика.

Один из буровиков, очевидно из местных, завистливо басил в толпе: — Ай да Егор! Сала натопит, шкуру сдаст да деньги получит… Это у него третий за год. Егор! Это уже третий? А?

Дядя Егор только фыркнул, как сердитый кот, и стал открывать задний борт автомашины.

Когда буровики, подхватив мертвого медведя, потащили его в машину, чувство страха перед лесом у меня окончательно прошло, и я даже попробовал помочь грузить зверя. Но дюжих парней хватало и без меня. Я без толку посуетился около толпы, а когда грузовики ушли, — огляделся. Нет, лес и горы по-прежнему красивы и нарядны. Что из того, что есть в них дикие звери? В этом лесном мире все равно властвует человек, и никто не может оспорить этой власти, никакой хищник. Хоть бы и наш медведь…

— Ну, тронулись, — кратко скомандовал Евдокимов, и наш небольшой караван двинулся дальше.

Я снова иду позади всех, снова смотрю на увитые зеленью горы и подставляю жарким лучам исцарапанную грудь. Мне не очень больно. Правда, при малейшем шорохе в кустах я невольно вздрагиваю и опасливо вглядываюсь в глубину леса, но это нисколько не мешает мне радоваться солнцу, интимному перешептыванию берез, сверкающей зелени трав и всей грудью пить клубничную амбру золотисто-синего летнего дня. Я вспоминаю свой недавний испуг и громко хохочу. Хохочу так, что дядя Егор невольно оглядывает себя, отыскивая, чего я нашел в нем смешного. Глядя на меня, Гошка тоже начинает подхохатывать. Егор с Евдокимовым переглядываются, а мы хохочем. Конечно, это от молодости и глупости, а может быть, и от сознания миновавшей опасности…

ОБИДА

— Вот! — ткнул пальцем Евдокимов в крашеный кусок рельса, вцементированный в скалу. — Это репер. К нему мы будем привязывать створ. Ясно?

Мы с Гошкой беспомощно переглянулись, а потом стали озираться. Уж куда яснее! До реки было почти полкилометра, и мы не имели ни малейшего представления, как это можно «привязать» то место, где мы обычно замеряем расход воды, к этой железяке. То, что Гошка был просвещен не более меня, я понял по его жалобному вопросу:

— А что за штука — репер?

Евдокимов пояснил без предисловий:

— Когда геодезисты производили топографическую съемку этой местности, то в различных местах соорудили вот такие репера, то есть особые знаки, у которых точно известна их высотная отметка — высота над уровнем моря. Вот отметка этого репера триста двенадцать метров. Ясно?

— ?

Евдокимов досадливо поморщился.

— Геодезисты специально соорудили этот знак и отметили его на карте. Высота его над уровнем моря ровно триста двенадцать метров. Ясно?

— Ясно, — подумав, сказал Гошка, а я промолчал, хотя мне хотелось задать сразу кучу вопросов.

Дядя Егор невозмутимо закуривал, положив кисет на столь почтенный кусок железа.

Стрельнув по нашим лицам быстрым взглядом маленьких глаз, Евдокимов вдруг пояснил:

— По всей стране, там, где проводятся топографические работы, геодезисты устанавливают по определенной системе топографические знаки. Вот такие высотные репера и триангуляционные вышки для угломерной съемки местности. Видели в поле или в лесу вышки?

— Ага… — оживился Гошка.

— Вот это и есть геодезические триангуляционные пункты.

— А для чего они? — опередил меня Гошка.

— Видите ли… Топографы знают, что в любом районе рано или поздно будут что-то строить, прокладывать дороги, проводить геологические поиски… И тогда их знаки будут крайне необходимы строителям и изыскателям. Вот, к примеру, наши буровики сейчас бурят на руду. В долине до пласта боксита всего глубины-то пятьдесят-сто метров, а на горе бурят скважины уже на глубину двести пятьдесят-триста метров. Как же расположена рудная залежь по отношению к поверхности земли? Ведь надо от чего-то танцевать. Надо знать, на сколько гора возвышается над долиной, на сколько одна гора выше другой, да и сама долина очень неровна, имеет уклон. Вот благодаря этим топографическим знакам мы и сможем знать высотную отметку и координаты каждой скважины. Когда составляем геологические карты и разрезы, мы составляем их в абсолютных отметках, то есть в метрах над уровнем моря.

Вот у нас тут горы. Одна скважина глубиной сто метров, другая — триста, а на картах, по отношению к уровню моря, наше месторождение оказывается очень пологозалегающим. Как на блюдечке! — Евдокимов сложил пальцы так, как держат блюдце старушки, и хитро сощурился. — Вот этот репер. Он на триста двенадцать метров выше уровня моря, а вершина вон той горы имеет отметку 556. — Он указал на гору. — Следовательно, она возвышается над нами на двести сорок четыре метра. Ясно?

Мы задрали головы вверх.

— Эта система высотных отметок и помогает нам определить взаимоположение предметов на поверхности и в глубине между собой. Все взаимосвязано, — продолжал Евдокимов. — Все технические проекты и планы всех крупных сооружений составляются во всем мире в абсолютных отметках, то есть в метрах по отношению к уровню моря.

— Правильно! — всполошился Гошка. — Основания под плотины гидростанций тоже рассчитываются в таких отметках, а не в метрах по отношению к тому или другому берегу. Я знаю… Да!

Я даже вспотел от досады. Как это я раньше Гошки не вспомнил?! Ведь я на днях читал ему вслух газетную заметку о закладке основания Красноярской ГЭС.

— Коль так, — деловым тоном скомандовал Евдокимов, — тогда к делу!

Гошкину бодрость как языком слизало, и он, как и я, растерянно затоптался, не зная, что делать. Дядя Егор невозмутимо продолжал курить.

— Что встали? — сощурился Евдокимов. — Не знаете, что делать… Мда… Чему вас только в школе учили…

Этот намек, конечно, был в мой адрес, и хорошее настроение мое разом куда-то испарилось. Обычный евдокимовский прищур сразу показался ехидным и едким.

— Вот… — Евдокимов открыл крышку ящика и вынул оттуда прибор, похожий на маленькую подзорную трубу. — Это нивелир. Прибор для высотных привязок на местности. Суть его в том, что он строго параллельно по отношению к земле устанавливается на штативе между измеряемыми точками. Если мы вот эту размеченную цифрами рейку ставим на репер и другую рейку, в пределах видимости, в нужном нам направлении… — он махнул рукой в сторону реки и опять взглянул в наши напряженные лица. — Тогда мы устанавливаем нивелир между рейками и по разности цифр на них точно высчитываем, на сколько одна рейка стоит выше или ниже по отношению к другой. Прибор-то ведь у нас установлен строго параллельно…

— Понятно, — сказал Гошка.

Евдокимов мотнул головой. Он не любил, когда его перебивали.

— Первое измерение мы записываем, снимаем рейку с репера и переносим еще дальше, в то время как вторая рейка остается на месте. Переносим нивелир и снова ставим его между рейками и опять отсчитываем разницу высот…

— Ясно! — закричал Гошка. — А потом вторую рейку переносим еще дальше и опять переставляем нивелир! И так далее до створа! Ясно!

— Так, — согласился Евдокимов. — Это называется прогнать нивелирный ход до объекта привязки. А потом обратно. Для контроля.

— Тогда чего тянуть… Давайте начинать! — заторопился Гошка, и я, подстегнутый его энергией, тоже заспешил к телеге.

Во мне проснулось какое-то смутное, но острое желание посмотреть на деле, как это получается, самому сделать эту привязку, пусть хоть и под руководством Евдокимова. Наверное, такое же чувство испытывает портной, садясь за шитье первого костюма, слесарь — начиная сборку первого станка. Сделать самому! Впервые сделать настоящее, нужное, осязаемое, не для учебы, а для дела… Ведь я для дела еще никогда и ничего не делал.

Очевидно, я слишком заторопился, так как Евдокимов даже удивленно оглянулся на меня. Сам не знаю почему, но под его взглядом я поспешил придать лицу равнодушное выражение и сразу сменил резвую рысь на валкую, ленивую походку. Почему? Не знаю. Честное слово!

Но огонек вспыхнувшего было интереса не погас. Я только припрятал его от колючих Евдокимовских глаз и с тихим азартом потянул штатив с телеги.

— Отставить, — спокойно остановил нас Евдокимов. — Сначала отвезем инвентарь к створу.

На берегу, у перетянутого через реку троса, мы скинули с телеги кирку и две лопаты. Потом Евдокимов взял шесть колышков и прямо против водомерной рейки стал вбивать их через небольшие интервалы, поднимаясь от реки по крутому берегу.

Мы с любопытством наблюдали за ним. Евдокимов делал свое дело неторопливо, часто примеряясь к береговому подъему, и мне даже показалось, что он не работает, а колдует.

Забив последний колышек на самом верху речной террасы, начальник довольно потер руки и подошел к шести просмоленным коротким бревнам, привезенным нами накануне. Внимательно осмотрев их, он так же внимательно поглядел в наши лица и неожиданно сказал:

— Вот… Мы сейчас займемся привязкой, а товарищ… товарищ Паздеев выроет для береговых реперов шесть ям. В тех местах, где поставлены колышки. Ясно?

У меня потемнело в глазах от обиды. Конечно, кто же, кроме Паздеева, может копать ямы… Они займутся привязкой, а Костюха — ройся в земле. Кому же еще… От запершившей в горле злости и жалости к себе я даже не сказал обычное: «Ясно».

Очевидно, выражение моего лица так изменилось, что даже Гошка при всем его восторге перед предстоящей ему ролью заметил это. Ему, видимо, стало жалко меня.

— А чего их копать… — неуверенно вступился он. — Может, не надо…

— Надо, — сухо отрезал Евдокимов и уже мягче пояснил. — При сильных дождях уровень воды поднимется и мы не сможем подойти к рейке, а в ледоход ее вообще снесет. Когда в паводок зальет первый репер, мы сможем подойти, смерить толщину слоя воды над ним, а отсюда и вычислить абсолютную отметку уровня воды. Если уровень воды еще поднимется и зальет второй репер — мы будем пользоваться им. В общем, с поднятием уровня воды река будет разливаться и нам надо иметь заранее подготовленные точки для замера. В весенний паводок, я полагаю, нам придется пользоваться пятым репером. Вот таким образом…

Голос Евдокимова казался мне сейчас особенно скрипучим и нудным.

— Ясно? — опять спросил он.

— Ясно… — сказал Гошка и снова жалостливо посмотрел на меня.

Несмотря на клокотавшие во мне обиду и злость, я постарался как можно равнодушнее кивнуть и молча отправился за лопатой и киркой. Когда я свирепо отвалил первый ком глины, Евдокимов наставительно пояснил:

— Ямы рыть глубиной не менее метра. Сваи закапывать так, чтобы от поверхности земли выступало не более тридцати сантиметров. — Он помолчал и тихо добавил: — Сваи закапывать просмоленным концом вниз.

— Ладно… — не поднимая головы, заставил себя откликнуться я.

Он еще постоял немного рядом, а потом дал команду трогаться. Когда тележный стук затих, я отшвырнул кирку в сторону и сел на землю. «Подумаешь, аристократы… Нужна мне ваша нивелировка…» — ругался я в душе и старался убедить себя, что мне все равно. Но твердил это, пожалуй, чтоб не расплакаться. Мне и вправду было здорово обидно.

Если говорить по чести, то я понимал Евдокимова. Выкопать шесть ямок в щебенистой глине такому парню, как я, — плевое дело. Я самый здоровый среди них. Но обида оставалась обидой, и я ничего не мог с ней поделать.

Почему-то нам в школе всегда внушали, что мы станем инженерами, писателями, докторами и еще черт знает кем. Но такими вот работягами, как говорят у нас в партии… Нивелировку — с рейкой бегать — и то не доверяют…

Когда наши нивелировщики прогнали первый ход со створа, я закапывал четвертую сваю.

— Здорово просто! — восторженно подскочил ко мне Гошка. — Главное — уметь записывать отсчеты! А вообще-то ничего особенного. Ты сразу поймешь.

Я был настроен на мрачный лад и потому промолчал.

— Что ж… Теперь можете поменяться, — не приказал, а скорее предложил Евдокимов. — Сейчас пойдем обратным ходом.

— Идите… — огрызнулся я.

— Ты что, обалдел? — налетел на меня Гошка. — Давай лопату. Я докончу.

— Ничего, я сам доделаю, — решительно отказался я; мне и вправду в этот момент хотелось побыть одному — интерес к «привязке» уже почти пропал.

Гошка еще долго удивленно прыгал бы около меня, но Евдокимов, почесав затылок, велел взять ему рейку.

— Всякий дурак по-своему с ума сходит… — не обращаясь ни к кому, пробормотал дядя Егор, но я его прекрасно понял.

«Ну и пусть дурак. Год как-нибудь дотяну, — продолжал сердито размышлять я, оставшись один. — А там… там…» Что будет «там», я не имел ни малейшего представления. И занесло же меня каким-то беспутным ветром в эту гидрогеологическую партию, да еще в хозяйство скрипучего Евдокимова!

Я успел умыться и отдохнуть к тому времени, когда мои коллеги вернулись к реке. Я про себя так и назвал их «коллегами», — вложив в это слово все возможное ехидство, соразмерное с моей обидой.

Они пришли потные и, очевидно, весьма довольные друг другом. Дружно раздевшись и громко переговариваясь, сразу полезли в реку. Даже дядя Егор, с крестьянской обстоятельностью оглядев дно, разоблачился, загнул до колен кальсоны и, восторженно приахивая, стал мыться.