Помоги проекту - поделись книгой:
Если усадьба Караул держит третье место по общему вкладу в тамбовскую коллекцию, то по западноевропейским работам, попавшим из него в Галерею, этот вклад является самым значимым, и в том заслуга хозяина, западника и человека тонкого вкуса. Уже после его смерти в журнале «Столица и усадьба» была напечатана статья, посвященная блестящему имению, расположенному на холмистом берегу реки Вороны и состоявшему тогда в пожизненном владении вдовы Александры Алексеевны Чичериной. Репортер, в частности, писал, что «в доме имеется ценная коллекция гравюр старых мастеров голландской и итальянской школ, обширная библиотека и большое собрание картин, составленное частью во время путешествия Б.Н. Чичерина за границей, частью приобретенных в России. Между ними есть Серов, Айвазовский, Тропинин, Шебуев, Каменев, Васильев, подлинные Паоло Веронезе, Веласкес, Флинк, Ван Гойен, Петер Назон, Стэн, Терборг и др.». Далее следовали фотоснимки, запечатлевшие многое из этого богатства. О том же, как началось это плодотворное собирательство, пишет сам Чичерин (между прочим, родной дядюшка первого наркома иностранных дел советской России) в книге личных воспоминаний под заглавием «Московский университет». Там он «чистосердечно» признается, что серьезным коллекционером быть вовсе не собирался, а просто однажды в Гааге в 1864 году не смог удержаться от приобретения двух «совершенно не нужных ему» фамильных портретов кисти Петера Назона. Просто пожалел одно разорившееся и бедствовавшее роттердамское семейство.
Вдобавок, к настоящему художественному собирательству Борис Николаевич не был готов еще и в финансовом отношении. Он не обладал достаточным состоянием, чтобы покупать за границей решительно все приглянувшееся. И приходилось специально и хитроумно отыскивать «оазисы» качества и дешевизны одновременно, прикидывать, притворяться, торговаться, уговаривать, блефовать…
Сначала, отдавая дань популярному тогда у россиян увлечению, Чичерин более всего обращал внимание на голландское и фламандское искусство. Во время путешествия по Европе наследника, цесаревича Николая Александровича, при котором он состоял наставником, хозяин Караула дни напролет проводил в галереях Гааги, Амстердама, Гарлема и Лейдена. Но в Италии его умонастроение переменилось: «Это было непрерывающееся восторженное состояние. Душа надолго насытилась возвышенными впечатлениями. Тут я впервые вполне понял высокий мир искусства и с тех пор сделался навсегда его поклонником и любителем».
В прямом и переносном смысле не отставал от караульского эстета и его ближайший сосед, признанный археолог Сергей Григорьевич Строганов из Знаменки. Будучи завзятым коллекционером, он тоже немало колесил по Европе в стремлении удовлетворить свою страсть к собирательству. Волею обстоятельств пути тамбовских помещиков пересекались. Чичерин сообщает: «Однажды, когда мы с графом Строгановым осматривали в десятый раз гаагский музей, директор сказал нам, что у него в задней комнате есть картины для продажи. Граф Строганов тотчас же накинулся на два маленьких пейзажа Ван Гойена, за которые он заплатил триста франков…»
Большинство приобретаемых Сергеем Григорьевичем произведений оседало в его богатом доме в Петербурге. В Знаменку попадали только некоторые вещи – быть может, не столь выдающиеся, но тем не менее весьма ценные. Например, левая створка диптиха «Мадонна с младенцем», написанная в ХVI веке Яном Ван Скорелем. Строганов купил ее на аукционе в Англии. По непроверенным сведениям, другая половина этой единицы тамбовского хранения находится в знаменитой Берлинской галерее.
Экскурсия по любому художественному музею – всегда живое и непредсказуемое дело. Четкая последовательность шагов здесь невозможна. Переходя из зала в зал, за мимолетные мгновения перелетаешь из эпохи в эпоху – в данном, тамбовском, случае из петровских времен – в советскую Россию, из патриархального екатерининского уюта в спокойную регламентированность XIX века и обратно, и насквозь, и вперед. Маршрут можно подбирать самостоятельно и индивидуально. Прошлое и настоящее каждый раз вступают в новый диалог – специально для вас. Все это в целом и есть история искусства.
А история никогда не кончается, и, напитавшись дарами окрестных усадеб, Тамбовская галерея вступила на путь самостоятельного собирательства. Наибольшие успехи были достигнуты здесь на почве русского авангарда. Причем иногда даже на родной Центрально-Черноземной почве, как доказывает одно из самых заметных новых поступлений фонда – «Хоровод» Нины Симонович-Ефимовой, последний глоток мирного воздуха перед бурями ХХ века (полотно датировано 1914 годом). Три монументальные женские фигуры в пестрых славянских одеждах застыли в ритме народного танца. Их движения неторопливы, поступь ленива и тяжела. Отсюда пошло шутливое присловье из локального фольклора: «Земля дрожит, когда танцуют тамбовские девушки».
Когда ушла в прошлое ужасная империалистическая война, рубенсовская женская грация уже не казалась достойной запечатления – искусство в тамбовском музее перескакивает к выставленному здесь же, рядом, «Самовару» Владимира Баранова-Россине, изобретателя цветомузыки. Типичный и плоский среднерусский натюрморт неожиданно переродился в футуристическое видение, замысловатый камуфляж. Линии изломаны, плавный покой сменяется безотчетной тревогой. Автор полотна погиб в 1944 году в немецком концлагере…
Но стоит повернуться вполоборота и перевести взгляд на соседнюю стену, как вы спасаетесь в чинном и благопристойном XIX веке. И вас снова интригуют ловко «схваченные» передвижниками жанровые сценки из народной жизни с обязательной выпуклой моралью. Холсты степенных пейзажистов, озабоченных лишь глубиной и достоверностью своей лирики. Традиционные шишкинские леса, саврасовские проселочные дороги и морские дали Айвазовского… Но есть и более отдаленные места: мгновение – и мы переносимся за сотни километров, на широкую площадь в центре Рима на эскизе к картине «Политическая демонстрация в Риме в 1846 году», принадлежащей кисти Карла Брюллова – середина ХIХ века. На троне папа Пий IХ, а вокруг бурлящие толпы людей, такие же ярые и непримиримые сторонники республики, как реальные друзья художника, итальянские и русские гарибальдисты.
Отечественные мотивы ярко присутствуют и в иностранном пейзаже тамбовского жителя английского происхождения Василия Шервуда «Горное озеро», но эти мотивы совсем иные, не набатные, а «лермонтовские» пастельные ощущения южной природы (кстати, обратное тождество: в «неорусском» стиле Московского Исторического музея находят романтические британские черты – одним из авторов проекта был Шервуд).
В небольшом прямоугольном помещении, увы, несколько теряются картины портретиста Василия Тропинина – выходца из крепостных графа Миниха, ставшего академиком живописи. Надо думать, выполненное им известное изображение заядлого московского театрала Санникова занимало в передней чичеринского дома в Карауле более выгодную позицию, равно как и «Старуха с чулком», которую скорый на суждения Борис Чичерин назвал «Портретом матери». Позже в запасниках Русского музея и Третьяковки нашли варианты этой работы – они позволяют предположить, что неизвестная дама приходилась Тропинину женой.
Но здесь мы в нашем «параллельном мире», художественном путешествии, доходим до той точки, где машина времени перестает работать, во всяком случае, машина времени модели «Тамбовская картинная галерея». Мы подошли «с тыла» к той эпохе, когда мир губернской усадьбы разбился вдребезги, и, чтобы его «осколки», выставленные на музейных стенах, не показались нам искусственными, мы должны выйти на воздух и посетить еще одно интереснейшее заведение.
При въезде в село, прямо у дороги, стоит небольшой одноэтажный дом. Это – местный краеведческий музей, посвященный истории Воронцовки. Первое, что видит посетитель при входе, – тщательно упрятанный под стекло макет с изображением усадьбы: колосящаяся в поле рожь и дорога, уходящие вдаль. Группы деревьев, за которыми скрываются разные хозяйственные постройки. Церковь в формах «классицизма», отдельно стоящая колокольня и двухэтажный господский дом. Типичный образ русского поместья конца XVIII столетия. Ольга Рей, директор музея, говорит, что «барский дом насчитывал 40 комнат. Полы в них были паркетные, снизу подбитые сукном. Внутри – гостиные, спальные и детские комнаты, библиотека, оружейная. Стены все увешаны портретами Воронцовых и их родственников, и даже собак…» Вплоть до 18-го года все это содержалось в идеальном состоянии (за некоторое время до того поместье перешло к землевладельцам Болдыревым, столь богатым, что это, по словам Рей, «позволяло им не только устраивать шумные, на весь уезд, охоты, но и не менее громкие балы и праздники»).
А затем все дотла сгорело. Большинство воронцовских крестьян погибли во время Гражданской войны. Те из уцелевших, которые были позажиточней, советскую власть встретили в штыки: вспыхнул известный многими злодеяниям «антоновский бунт». Рассказы о зверски растерзанном коммунисте, председателе местного колхоза, поныне можно услышать от пожилых сельчан.
Краеведческий сельский музей открылся всего несколько лет назад. С помещением «подсобил» сельсовет, а всей организацией музейного процесса занимается директор музея Ольга Анатольевна Рей, учительница, живущая в Воронцовке, которая с 1973 года по личной инициативе вдруг решила возрождать славный прежний облик этих мест. Конечно, бюджет ее «предприятия» практически равен нулю. Но историю ведь и не покупают в магазине, а собирают всегда по крупицам. Приходят местные жители, приносят разные, на посторонний взгляд, незначительные, старинные предметы. А один из жителей, ежегодно устраивающий в окрестностях раскопки, однажды подарил музею наконечник скифского копья, извлеченный из воронцовского кургана. Он, конечно, к усадьбе прямого отношения не имеет, но тем не менее является ценностью, от которой, вероятно, не отказались бы ни Воронцовы, ни граф Строганов, ни Борис Николаевич Чичерин.
Василий Кириллов | Фото Александра Сорина
Музей открыт ежедневно, кроме вторника, С 10 ДО 17 часов
Тамбов, ул. Советская, 97
Билет для взрослых – 10 руб.
Дети и пенсионеры – 5 руб.
Ветераны и инвалиды бесплатно
Проезд от вокзала: автобусы 18, 144, 145
Тел. (0752) 72-64-58, 72-85-43
Досье: Социальные гетто андеграунда
Наверное, впервые термин «андеграунд» был применен в США в начале 50-х годов по отношению к радиостанциям, вещавшим без лицензии. Тогда еще была свежа память о Второй мировой войне и подпольщиках, а пиратские радиостанции работали не менее успешно, чем «Красная капелла», и словечко «андеграунд» оказалось очень уместным. То, что это произошло в послевоенной Америке, было вовсе не случайным: здесь под влиянием европейской философии и европейского искусства возник ощутимый разрыв между мэйнстримом и альтернативной культурой. Да и почва для него была приготовлена заранее. Сегодня те давние события выглядят несколько комично. И вот почему.
В конце XIX века федеральная почтовая служба демократических США, в современной истории которых, как известно, не существует ни идеологической, ни политической цензуры, «возвела кордон» для ввоза в страну некоторых произведений Эмиля Золя, Ги де Мопассана и ряда других европейских писателей. А в 20-х годах XX века американские издатели отказались выпускать отдельные произведения собственного корифея – Теодора Драйзера. Спустя тридцать лет в очереди на разрешение быть изданными стояли «Город и столп» Гора Видала, набоковская «Лолита» и другие. Для благопристойного государства, где каждый гражданин – «потенциальный президент», а идеалы свободы незыблемы и одновременно безграничны, это было, конечно, объяснимо. Но вдруг сложилась такая ситуация, что нарыв прорвался. Нашлись те, кто хотел «законно» читать об Америке следующее: «Американские улицы суммарно видятся мне как гигантская выгребная яма, сточный колодец духа, все в себя всасывающий и превращающий в дерьмо на веки веков. А над выгребной ямой дух труда вздымает волшебную палочку, по мановению которой бок о бок возникают дворцы, фабрики, военные заводы… и сумасшедшие дома. Весь континент – это кошмар по производству наибольших бед в наибольшем количестве», «Вся система до такой степени прогнила, была так бесчеловечна и мерзка, неисправимо порочна и усложнена, что надо быть гением, чтобы ее хоть как-то упорядочить, уже не говоря о человечности или тепле. Я бунтовал против всей системы трудовых отношений в Америке, которая гнила с обоих концов…» Публика была в шоке. Мастер дерзкого эпатажа Генри Миллер ворвался в андеграунд, подобно «першингу» и, сам того не ведая, «узаконил» его. Громкие судебные разбирательства с последующей легализацией его романов стали стартом для разрастания андеграунда как явления. А Миллер, низвергнув все мыслимые и немыслимые каноны европейского и американского бытия, продолжал смущать и поддразнивать публику. В 60-х годах к нему на легальных основаниях «присоединились»: гуру «наркотического искусства» Уильям Берроуз, европейские писатели Жан Жене и Самуэль Беккет, поэты-битники и некоторые другие – их тоже стали печатать.
Когда в 1950-х годах средь бескрайних просторов Калифорнии появились первые колонии битников и хиппи, никто и не предполагал, в какие масштабы выльется это движение. Разрушители великой американской мечты, патлатые и нечесаные искатели альтернативной свободы поддали хорошего жару «молчаливому большинству»: долой ваше общество, вашу любовь, вашу уродливую цивилизацию! С андеграундом они соприкасались весьма опосредованно – лишь частью социального протеста, заявленного практически в одно и то же время. Их «опыт» более принадлежит авангардизму, правильнее – неоавангардизму как контркультуре. У них были свои и поэзия, и проза (Ален Гинсберг, Джек Керуак, Лоуренс Ферлингетти. У последнего была даже своя печатная трибуна – журнал «Огни большого города»). Битники во многом взросли на романтиках – Уолте Уитмене, Генри Торо. И все же в большей степени они являлись социальными игроками с определенной идеологической программой, в меньшей – носителями новых культурно-художественных ценностей. Они не были подпольщиками, они сами изъяли себя из общества, которое, по их мнению, живет только для того, чтобы беспрерывно работать и «потреблять производимое барахло».
Их бунтарская доктрина берет начало в далеком 1817 году в «Письме Американцу» Анри де Сен-Симона, который одним из первых увидел, что старые представления о свободе поизносились и нуждаются в обновлении. Через сто с лишним лет идейный выразитель «разбитого поколения» Джек Керуак развил эти представления так: «Нужно, чтобы мир заполнили странники с рюкзаками, отказывающиеся подчиняться всеобщему требованию потребления продукции… Передо мной встает грандиозное видение рюкзачной революции, тысячи и даже миллионы молодых американцев путешествуют с рюкзаками за спиной, взбираются в горы, пишут стихи, которые приходят им в голову, потому что они добры и, совершая странные поступки, они поддерживают ощущение вечной свободы у каждого, у всех живых существ». И они действительно получили свободу и освободили «свое слово» от цензуры. Начало было многообещающим. А потом – пустились во все тяжкие: упивались марксизмом, фрейдизмом, левым радикализмом и даже русскому анархизму отдали честь, то есть практически всем идеям, противопоставленным общепринятым. Но это, как известно, далеко не все. Медитации, психоделики, буддизм и, наконец, галлюциноген ЛСД, «неосторожно открытый» для другого – не медикаментозного – применения будущим автором «Полета над гнездом кукушки» Кеном Кизи, делали свое дело. Самой же откровенной формой их протеста против американской морали стал «сексуальный бунт»: в интеллектуальных кругах вошли в моду самые разные ориентации. И что же в итоге? Сожаления о том, что так интересно начиналось… Идейные наставники, подсевшие на ЛСД и что покрепче, либо покидали этот мир, либо жили в своем собственном «асоциальном» мире. А жаль! Перетряхнув все общество, поставив его с ног на голову, битники так и не смогли удержаться на гребне волны и воспользоваться в одночасье свалившейся известностью. Но их отречение от ханжества и бессмысленной сытости было впечатляющим. Сегодня о них говорят по-разному. Существует даже мнение, что битники возникли отнюдь не произвольно, что в их головах и помыслах роилась нить незримого кукловода, который, преследуя коммерческие и политические цели, разработал этот уникальный сценарий. Хотелось бы думать, что это не так.
Если битники выступали и заявляли о себе довольно открыто, то представители андеграунда (англ. «underground» – «подземелье», «подполье») поначалу творили для очень узкого круга почитателей. Для широкой публики их книги и картины, нарушавшие, а подчас и вконец опрокидывавшие общепринятые ценности, оказались громом среди ясного неба. Но авторы лишь вдохновлялись от такой реакции. Они рушили табу в трактовке эротики и стали писать о ней «всю правду», выворачивали наизнанку моменты «асоциального поведения» и возводили в герои сомнительных и совсем неблагонадежных граждан.
Удивительно, но однозначных определений феномену андеграунда не существует. Чаще всего под ним понимается альтернативное искусство, которое, не имея возможности противостоять мейнстриму, уходит в подполье. Именно поэтому андеграунд – явление не только художественное, но и социальное. Иными словами, это форма социального протеста, которая сознательно облекается в камуфляж воинствующей альтернативной эстетики. Но среди ниспровергателей «основ» довольно много и таких, кто находил, да и сейчас находит, официально признанные трибуны для демонстрации своих взглядов. Если упомянуть отечественных деятелей, то футуристы, например, публично сбрасывали Пушкина с корабля современности. А Анатолий Осмоловский с единомышленниками совсем не случайно выбрали для перформанса Красную площадь, выложив там своими телами бранное слово из трех букв.
Конечно же, андеграунд в первую очередь феномен второй половины XX века. В это время в Америке был уже окультурен некогда непризнанный джаз, и в это же время стали появляться совершенно новые художественные явления, в том числе и в мире музыки, которые принимались молодежью на ура. Впрочем, и сама молодежь становилась новой. Те, кто в Европе, по выражению Джона Осборна, были рассерженными молодыми людьми, в Америке старались открыто продемонстрировать свое недовольство обществом и культурой, расовой сегрегацией и войной во Вьетнаме.
Наверное, больше всех для пропаганды понятия «андеграунд» сделала, сама того не желая, знаменитая рок-группа «Velvet Underground» – «Бархатное подполье». Почему не желая? Потому что ее создатели Лу Рид и Джон Кейл использовали всего лишь название порнографического романа Майкла Ли, в котором описывался притон для садо-мазохистских практик.
В 1966 году эта группа выступала в нью-йоркском кафе с говорящим именем «Bizarre» (англ. – «ненормальный»), где пугала туристов песнями о героине и садо-мазо. В самый расцвет эпохи хиппи, идеологии всеобщей любви тексты о жестокости, безысходности и разочаровании и музыка, близкая не классическому року, а минимализму в духе Филиппа Гласа, резко выделяли группу из рокн-ролльного мэйнстрима. В целом творчество Лу Рида оказало большое влияние на рок-музыку. И, как выяснилось позже, не только на музыку.
«А вы знаете, что я стал президентом Чехии из-за вас?» – спросил изумленного Рида диссидент-политик и писатель Вацлав Гавел в Праге в 1990 году. Любопытная история… Вот оно влияние социальных тем и музыки. Но на этом эпизоде «общественная значимость» рок-группы не исчерпывается: считается, что термин «бархатная революция» тоже возник благодаря «Velvet Underground».
К концу 70-х рок-музыка, казалось, окончательно утратила свой воинствующий пафос. Мрачные, экспрессивные тексты «Velvet Underground» и вызывающее поведение на сцене «The Stooges» интересовали теперь очень узкую группу американских, в первую очередь нью-йоркских, интеллектуалов. Они были практически неизвестны за океаном.
Однажды в Нью-Йорк для показа коллекции прибыл английский модельер Малькольм Макларен, который привез еще и коллекцию Вивьен Вествуд. (Это сейчас Вествуд – вполне гламурный модельер, а в 70-е годы прошлого века она выпускала футболки, на которых была изображена Ее Величество Елизавета Вторая с пирсингом нижней губы.) И нужно же было такому случиться, что на Макларена эта музыка произвела ошеломляющее впечатление, и модельер на какое-то время даже стал менеджером группы «New York Dolls». Впоследствии, а именно через год, благодаря этому опыту он создал в Лондоне «Sex Pistols» и стал «крестным отцом» панк-рока. «Сексуальные пистолеты» сразили молодежь наповал. Похоже, что они появились в нужное время и в нужном месте. Холостых выстрелов практически не было, разве что однажды, 6 ноября 1976 года, когда во время выступления в лондонском колледже Св. Мартина сотрудник этого заведения не выдержал и, будучи защитником общественной морали, взял и выключил свет. Электрогитары «пистолетов» тут же замолчали. Но ненадолго.
Панк-рок не был только музыкой, он быстро стал протестным молодежным движением, бунтом без определенной программы, но – со своей символикой. В эту символику вошли и несколько рок-групп, и узнаваемый стиль одежды: металлические цепочки, иногда – связки цепей, куртки из грубой кожи, элемент общего антуража – пирсинг и, конечно, особый стиль поведения: провоцирование обывателей и полицейских. Если молодежь «предыдущего» поколения с помощью медитаций и ЛСД надеялась изменить мир к лучшему, то панки не строили иллюзий о создании светлого будущего и откровенно вели себя по-свински в обществе, которое они считали свинским. С самого начала своего появления они огласили свой нецензурный спич всем общественным институтам, начиная с королевского двора, после чего могли существовать только в подполье.
Но агрессивная музыка и брутальные тексты панк-рока были созвучны энергии британской молодежи ровно до тех пор, пока крупнейшие фирмы грамзаписи не стали заключать с панк-группами контракты. Как только «панк» зазвучал с пластинок, он превратился всего лишь в одно из музыкальных течений. И то, что еще вчера было воплощением нонконформистского пафоса, стало стилем. А рассерженной молодежи западного мира нужно было найти новые песни протеста, и вскоре они нашли их в черных кварталах Америки. Правда, это были танцы протеста.
Родиной хип-хопа принято считать Южный Бронкс – один из беднейших и самый изолированный район Нью-Йорка. Эта изолированность носила и социальный, и культурный характер. Иными словами, Южный Бронкс был настоящим гетто, где молодежь реализовывалась исключительно в самодеятельном творчестве. В замкнутом мире бедности и уличных банд негритянских районов существовала своя уличная культура, практически неизвестная белым и более благополучным черным. За пределами Бронкса вовсю звучало диско, в моде был напомаженный кок молодого Джона Траволты, а на дискотеки не пускали в кроссовках. А между тем чернокожее население Америки готовило, опять же само того не ожидая, второй за столетие культурный взрыв, но на этот раз джаз сменился хип-хопом. Кул Херк, молодой эмигрант с Ямайки, стал первым ди-джеем в современном значении этого слова – именно он придумал смешивать звук сразу двух воспроизводящихся пластинок в поисках более энергичного звучания. Такой смикшированный фрагмент назывался «брейк». Этот термин и дал название танцу, который танцевали под эту музыку, а сам танец стал символом универсальной уличной культуры, которая включала в себя музыку хип-хопа, поэтическую культуру рэпа, уличный баскетбол и граффити.
Если загонять андеграунд во временные рамки, то до нашего отечества он докатился по-настоящему в 70-х годах ушедшего столетия. И на благодатной ниве уважающей чтение публики андеграунд приобрел совершенно иные очертания. Мы не так много, как на Западе, танцевали и пели. Вернее, не выражали поначалу свой протест в песнях и танцах. Нашим поколениям было чем заняться: пионерия, комсомол, партия. Но среди большого идеологизированного стада поднимались головы, не согласные идти в этом стаде. И поскольку российская культура всегда была литературоцентричной, андеграунд у нас носил преимущественно книжно-журнальный характер. Его уникальным свойством стало то, что он включал в себя разные до противоположности культурные и политические концепции и был массовым. Истоки же нашего андеграунда можно тоже отыскать в предыдущем столетии.
Опубликовав в 1864 году роман «Записки из подполья», Федор Михайлович Достоевский (да простит он нам вышеназванное соседство) и не думал высказываться по поводу альтернативной культуры. Однако при этом герой его «записок», «человек больной и злой», предельно четко объяснил кредо культурного феномена, сформировавшегося сто лет спустя. Человек из подполья говорит тем, кто верит в «навеки нерушимое хрустальное здание» искусства: «Ну, а я, может быть, потому-то и боюсь этого здания, что оно хрустальное и навеки нерушимое и что нельзя будет даже и украдкой языка ему выставить». Но прошло время, и нерушимое здание начало крениться, его и бояться не стали, и разрушить пытались, а уж язык-то тем более показывали. Уже старшие современники Достоевского – французские «проклятые» поэты подали пример вполне эффективной борьбы с такими зданиями. Естественно, что в конце XIX века их поэзию никто не называл андеграундом – с этим понятием, как уже отмечалось, вообще много проблем. Если проследить историю и метаморфозы, случившиеся с ним в разных уголках земного шара, можно сказать, что до дна «подполья» не докопаться. И говорить о нем приходится формальным и неформальным языком. Начнем с самиздата.
Никто доподлинно не знает, когда именно появился термин «самиздат» и кто его изобрел. Принято считать, что авторство принадлежит поэту Николаю Глазкову. Как бы то ни было, можно совершенно смело сказать, что советский самиздат стал самым длительным и значительным в политическом отношении примером андеграунда. На одних и тех же пишущих машинках могли перепечатываться книги претендующего на высшую степень серьезности Солженицына и порнографические стишки, приписывавшиеся Баркову.
Еще в 50-е годы в самиздате стали появляться художественные произведения, которые по цензурным соображениям не публиковались в официальной литературе. Сегодня не может не вызвать удивление, что среди «самиздатовских» авторов был, например, позже признанный «прогрессивным писателем» Эрнст Хемингуэй. Его книги публиковались в СССР и до войны, но его описание Гражданской войны в Испании в романе «По ком звонит колокол» вызвало раздражение главы испанских коммунистов Долорес Ибаррури, и этот роман вплоть до 60-х годов распространялся только подпольно. Круг ходившей в самиздате литературы был вообще необыкновенно широк и включал не только запрещенных авторов, но и утаиваемые от широкой публики произведения признанных и даже официозных писателей. В самиздате распространялись «Несвоевременные мысли» Максима Горького, некоторые стихотворные произведения Евгения Евтушенко и Александра Твардовского, глава «Пиры Валтасара» из произведения Фазиля Искандера «Сандро из Чегема». Опубликованные в провинциальных журналах и немедленно изъятые из обращения повести братьев Стругацких «Улитка на склоне» и «Сказка о Тройке» также стали достоянием самиздата. И что самое удивительное, одним из публикуемых подпольно авторов был непосредственно Владимир Ильич Ленин, чье «Письмо к съезду» не было широко известно.
Вскоре самиздат стал распространять не только отдельные произведения – появилась периодическая печать. Принято считать, что началом самиздатской периодики стал машинописный журнал «Синтаксис», который в 1959—1960 годы издавал Александр Гинзбург. «Синтаксиса» было выпущено три номера, тираж которых достигал 300 экземпляров. В этом журнале публиковались стихи Генриха Сапгира, Игоря Холина, Всеволода Некрасова, Николая Глазкова, Александра Аронова, Булата Окуджавы, Беллы Ахмадулиной, Иосифа Бродского, Анатолия Наймана, Владимира Уфлянда, Глеба Горбовского, Александра Кушнера и других. Гинзбурга арестовали, когда он готовил четвертый номер издания.
Запрещенная (или неразрешенная) литература оставалась опасным делом и политическим вызовом даже в «оттепельные» времена. В 1961 году были разогнаны неформальные вечера поэзии у памятника Маяковскому, а их лидеры арестованы, а год спустя посещение Хрущевым выставки в Манеже привело к публичному поношению «абстракционистов», в 1964-м был отправлен в ссылку «тунеядец» Иосиф Бродский, осенью 1965-го арестованы публиковавшие свои произведения на Западе Юлий Даниэль и Андрей Синявский. Но, несмотря ни на что, в это же время в самиздате появился новый жанр. После того как успешный советский журналист Фрида Вигдорова тайно стенографирует суд над Иосифом Бродским, стенограммы судебных заседаний и речи на закрытых собраниях становятся неотъемлемой частью подпольной литературы.
Способов распространения остросоциальной продукции было много. Не проверенные цензорами тексты перепечатывались, перефотографировались и даже передавались устно. Ленинградский поэт Виктор Кривулин писал о «ходячем магнитофоне» Григории Ковалеве, который помнил наизусть огромное количество стихов и был способен воспроизвести не только тексты, но и манеру чтения автора. Огромное количество текстов, которые запомнил Ковалев, было позже опубликовано в самом масштабном издании поэтического самиздата – 9-томной антологии «Голубая лагуна», изданной в США.
В конце 60-х годов у подпольных издателей наступили «более легкие времена»: стали использоваться первые копировальные устройства, стеклографы и мимеографы, прообразы ксерокса под названием «ЭРА». Самиздат стал распространяться на микрофильмах, распечатывался на длинных бумажных лентах, на периферийных печатных устройствах к ЭВМ (слова «компьютер» и «принтер» тогда не использовались). Естественно, что распространение и тиражирование такой продукции карались так же, как и авторство «подрывных» текстов. Многие помнят, как сотрудники КГБ опечатывали все служебные помещения с пишущими машинками на время праздников – самиздат действительно сильно беспокоил власти.
Самым же знаменитым текстом нашего подполья, наверное, можно назвать «Архипелаг ГУЛАГ», переправленный в 1973 году для издания на Запад. Эта книга произвела эффект разорвавшейся бомбы, привлекла внимание к политическим репрессиям в Советском Союзе и заставила многих западных интеллектуалов отказаться от иллюзий по поводу левой идеологии и социализма.
Примечательно, что в рядах нашего андеграунда были и суровые борцы против советской власти и Коммунистической партии, и вовсе внепартийные, аполитичные деятели. Но тоталитарный режим оценивал не столько художественную ценность, сколько соответствие разрешенным правилам игры, и в результате борцами против власти оказывались художники, попросту пытавшиеся предложить новую эстетику. Например, те из них, кто выставил свои картины в сентябре 1974 года на пустыре между московскими улицами Профсоюзной и Островитянова, были встречены бульдозерами.
Сколько же политики было в нашем андеграунде? Много, но воспринимать его только через призму политики не совсем верно. Те же московские художники, участники «бульдозерной» выставки, соц-артисты, московские концептуалисты сами себя чаще всего называют нонконформистами. Например, участники изданного на Западе альманаха «Метрополь» (это уже «тамиздат») преследовали в первую очередь собственно литературные цели. Но поскольку в те времена в нашей стране бытовало твердое убеждение, что поэт в России больше, чем поэт, то меры к ним были приняты соответствующие.
Еще один интересный факт подполья сводится к тому, что значительная часть советской интеллигенции жила тогда двумя жизнями: официальной и неофициальной, неподцензурной. Например, Евгений Евтушенко, хотя и был чрезвычайно успешным советским деятелем культуры, некоторые свои произведения «публиковал» в самиздате, что создавало ему образ оппозиционера.
Однако были и такие, кто старался минимизировать свои контакты с советской реальностью. Этот менее политизированный, но гораздо более радикальный в художественном отношении вариант советского андеграунда является в большей степени ленинградским, нежели московским феноменом. Среда, в которой бытовало питерское «другое искусство», была не столь замкнутой на каком-то одном виде художественного творчества. Поэтому, например, если московские рок-музыканты 70-х не имели ничего общего с другим видом московского альтернативного искусства, то питерские – долгое время оставались его естественной частью. Именно в Ленинграде начала 70-х – конца 80-х советский андеграунд принял законченную форму социального и художественного поведения и оттого воспринимается как цельная эпоха.
Таким образом, альтернативное искусство в Советском Союзе играло несвойственную искусству роль: в подполье была создана полноценная параллельная культура. И эта культура оказывала большее влияние на официозную культуру, чем наоборот. Это стало особенно очевидно не столько во время постепенного разрушения государственных запретов, сколько в тот момент, когда рок-музыка приобрела массовую популярность. Хотя вряд ли кто-то из политических лидеров России может повторить слова, сказанные Вацлавом Гавелом Лу Риду, но не будет преувеличением сказать, что нынешнее социально и экономически активное поколение выросло на музыке, которую не передавали по радио.
Здесь можно привести в пример непосредственного родственника американской городской культуры низов – блатную песню. Правда, времена, когда голос Аркадия Северного бытовал только на магнитофонных лентах, кажутся неправдоподобно далекими, ведь сегодня хриплые голоса тоскуют о своем уголовном прошлом на многих радиочастотах. Причем как только этот жанр вошел в шоу-бизнес, он стал крайне неудачно называться «русский шансон», но суть от этого не изменилась. Точно так же теперь доступно творчество вчерашних гуру альтернативных музыки, изобразительного искусства и литературы, а пресловутый нонконформизм стал фактом истории. Борис Гребенщиков пьет чай с Борисом Грызловым. Юрий Лужков собирается вручить премию «Соотечественник года» Илье Кабакову. У каждого музыкального жанра – своя радиостанция, а если такую радиостанцию закрывают по причине отсутствия прибыли, то фанаты, неделю попротестовав, скачивают любимую музыку из Интернета. Можно только догадываться, что происходит на концертах, объявления о которых не передаются по радио, а расклеиваются на маленьких бумажках в метро и на небольших, только специальной публике известных сайтах. Найти андеграунд в сегодняшней жизни трудно. Но значит ли это, что он исчез? Вряд ли. Во-первых, на то он и андеграунд, чтобы не быть очень заметным, во-вторых, современное общество далеко от той социальнополитической гармонии, которая позволяет выражать недовольство исключительно политическими методами. К тому же новое поколение всегда будет нуждаться в новом искусстве, которое бы адекватно отражало юношеский протест против «бессмысленных ценностей» старшего поколения. А городские власти будут продолжать бороться с подростками, раскрашивающими стены и железнодорожные заборы, но при этом они будут все лучше понимать, что безопаснее «иметь под рукой» немного «своего» андеграунда… В эпоху торжества жанров и стандартов любое искусство вне формата, обещающее новизну, будет, конечно, обращать на себя все большее внимание – особенно, если эта эпоха не сопровождается социальными и политическими потрясениями. И, наконец, чем интереснее будет искусство из подполья, тем выгоднее будет массовой коммерческой культуре использовать его: подростковые журналы сегодня дают советы «райтерам», чернокожие рэпперы воспевают «жизнь по понятиям» и т. д. Пафос социального протеста обитателей бедных кварталов, как оказалось, обладает колоссальным коммерческим потенциалом, и хип-хоп победоносно шествует по всем континентам. Это приручение вчерашнего андеграунда прекрасно прижилось и на отечественной почве.
Ну а публика – она вновь собирается на ставшие модными милонги и вряд ли думает о том, что чуть больше века назад танго было танцем буэнос-айресских борделей.
«Оранжевые» существуют и в современной России, где они представлены в первую очередь движением «Субтропическая Россия». Эта крохотная партия, официально, впрочем, не зарегистрированная, ставит своей основной целью «улучшение политического климата путем повышения минимальной температуры окружающей среды до +20». Другие политические требования «Субтропической России» включают запрещение прохождения айсбергов через территориальные воды России, повышение градусности водки и назначение лидера КПРФ Геннадия Зюганова обер-прокурором Священного Синода. Хэппенинги «Субтропической России» происходят по определенным датам: 28 мая члены «Субтропической России» ежегодно отмечают День Матиаса Руста, или Торжественное ожидание Второго Пришествия на Васильевском спуске (именно в этот день в 1987 году немецкий летчик приземлился на Красной площади), а 24 сентября – День замачивания террористов (дата произнесения В.В. Путиным, тогда премьер-министром, знаменитой фразы в 1999 году). Этот «праздник» отмечается замачиванием вырезанных из газет фотографий террористов в воде. В эпоху президентства Б.Н. Ельцина «Субтропическая Россия» регулярно отмечала и другой «праздник», впрочем, тоже связанный с водой (28 сентября), – День Чудесного Спасения господина Бориса Николаевича Ельцина из вод неизвестной реки с холщовым мешком на голове, что произошло, напомним, в 1989 году. Во время этого «праздника» в Москве у фонтана на Пушкинской площади проводился обряд ельцинирования – погружения в воду отдельных граждан и предметов (например, Конституции). А 31 августа «Субтропическая Россия» традиционно пикетировала Московскую консерваторию, отмечая таким образом День дирижера – годовщину дирижерского дебюта Б.Н. Ельцина с немецким военным оркестром в Берлине в 1994 году.
«Субтропическая Россия» всегда высказывается по поводу судьбоносных политических событий. Например, когда в 1997 году было принято решение о расширении НАТО, «Субтропическая Россия» и другая «оранжевая» российская партия, «Броуновское движение», напомнили, что согласно закону Гей-Люссака все объекты при расширении охлаждаются.
Удивительно, но крохотная «Субтропическая Россия» является уникальным примером. В России, где всегда были сильны и левые идеи, и подпольное искусство, политики почти не используют в своих целях радикальные художественные практики, конечно, если речь не идет о грязных избирательных технологиях.
В социалистических странах проникновение андеграундных художественных методов в политику было нечастым. Самый яркий пример такой практики – польская «Оранжевая альтернатива», давшая название разнообразным, хотя и малочисленным «оранжевым» партиям и движениям. Оговоримся сразу – ассоциации с недавними президентскими выборами на Украине будут неуместны. Хотя сторонники Виктора Ющенко и выбрали оранжевый цвет, они не стали приверженцами «оранжевого движения», для идеологии которого главное – превратить политику в иронический хэппенинг. Основатель польской «Оранжевой альтернативы» искусствовед Вальдемар Фридрих, более известный как Майор, в середине 80-х годов, когда в Польше было введено военное положение, начал проводить во Вроцлаве абсурдистские акции, которые начались с демонстрации гномов 1 июня 1987 года. Перед демонстрацией «оранжевые» распространяли листовки, в которых говорилось, что «социализм высоко ценит идею гномов, и не только за красный цвет их шляп». Идея оказалась плодотворной и заразительной. Как говорил Фридрих, «ты не можешь серьезно относиться к полицейскому офицеру, который во время допроса спрашивает: „Почему вы приняли участие в незаконном митинге гномов?“ Затем последовала акция „Кто боится туалетной бумаги?“, участники которой раздавали прохожим небольшое, но равное ее количество. В „День шпиона“ на стенах вроцлавских домов появились подписанные „генералом Пумперникелем“ листовки с лозунгом „Шпионы всех стран, объединяйтесь!“ Одетые в черное люди в темных очках со значками „КГБ“ и „ЦРУ“ и со слуховыми трубками в руках спрашивали прохожих, есть ли у них секретные документы. В день Польской народной армии по приказу все того же генерала Пумперникеля „Оранжевая альтернатива“ провела военные маневры под кодовым названием „Дыня под майонезом“ и под лозунгом „Организация Варшавского Договора – оплот мира“. 7 ноября „оранжевые“, оседлав деревянных лошадок, инсценировали сражение армии Буденного. Наконец, 8 марта 1988 года Майор и его единомышленники раздали вроцлавским женщинам тампоны. Акция проходила под лозунгом „Першинги“ – нет, гигиенические тампоны – да!», и вскоре после этого Майор был арестован, но оправдан, проведя в тюрьме три недели. Очевидцы вспоминали, как проходил неудавшийся властям суд над Фридрихом: «Свидетели – друзья Майора, все одетые в оранжевое, и его подруга, которая везла за собой пластмассового льва на колесах, давали такие абсурдные показания, что суд несколько раз объявлял перерыв. После шестичасового заседания суд решил, что действия Вальдемара Фридриха, а именно раздачу тампонов „согласно польским законам нельзя квалифицировать как преступление“.
Позже Фридрих сказал: «Западный мир поймет гораздо больше о ситуации в Польше, когда узнает, что меня сажали в тюрьму не за чтение оппозиционных книг или статей, а за то, что я раздавал тампоны». Постепенно «Оранжевая альтернатива» приобретала массовый характер и проходила под лозунгами «Гномы всех стран, соединяйтесь!» Естественно, что польский опыт был с воодушевлением воспринят и в других странах социалистического лагеря, и на тогда еще советском пространстве появились Партия дураков Латвийской республики, киевская организация «Лучи Чучхе», партия роялистов Эстонии и другие, постепенно исчезнувшие в 90-е годы.
Михаил Калужский, Елена Краснова
Зоосфера: Школа выживания для рысей
Двое суток над лесом бушевала непогода: ветер глухо шумел в кронах деревьев, а из низких серых туч сыпал холодный колючий дождь. Укрывшись под ветками поверженной ураганом старой ели, пряталось от ненастья семейство рысей. Старая рысь дремала, вполуха прислушиваясь к доносившимся снаружи звукам, а рядом, прильнув к ее теплому боку, мурлыча от удовольствия, свернулись клубочками двое ее котят.
Этим рысятам посчастливилось родиться в хороший год, когда корма было больше, чем достаточно. Поэтому они были упитанны, сильны и вот-вот должны были начать самостоятельную жизнь. Обычно момент расставания с матерью приходится у рысей на начало весны, когда у взрослых самок наступает пора размножения и, увлеченные очередным романом, они теряют интерес к своим подросшим отпрыскам.
Почти год мать-рысь готовила своих детей к вступлению во взрослую жизнь. Когда детенышам исполнилось по три месяца, они уже без особого труда могли поймать мелкого зверька или птицу, но, чтобы выжить в дикой природе, им еще предстояло научиться добывать более серьезную пищу. В различных районах их ареала обитания, охватывающего лесную зону Евразии и Северной Америки, жертвами этих больших кошек чаще всего становятся мелкие копытные. В лесах Европы – это косуля, в Сибири – кабарга, в горных районах – серна, а иногда, если посчастливится, – то молодняк кабанов и оленей. Однако здесь, в лесах Тверской области, водились только лоси, а такая крупная добыча рысям уже не по зубам. Так что основной пищей для них в этих краях являются зайцы-беляки и тетеревиные птицы.
На охоту рыси предпочитают выходить в ночные или сумеречные часы. Неторопливыми осторожными шагами, прислушиваясь к звукам ночного леса, они обходят свои охотничьи владения. Их слух настолько чуток, что грызущего веточку зайца они слышат на расстоянии в сто с лишним метров. Обогнув жертву с подветренной стороны и осторожно подкравшись к ней, они преодолевают последние метры ползком и делают решающий рывок вперед. Три-четыре трехметровых прыжка – и заяц в когтях хищника. Если косому чудом удастся увернуться, то рысь, пробежав за ним еще некоторое время, прекращает преследование и неспешно отправляется на поиски новой жертвы. Только в период обучения потомства взрослые рыси выгоняют зайца прямо на затаившихся в кустах рысят, чтобы те его ловили. Возбужденным азартом охоты рысятам не терпится растерзать зайца на месте, но умудренная опытом мать всегда уносит добычу в безопасное место, располагаясь для трапезы рядом с деревьями, на которые мгновенно можно забраться в случае опасности.
Однажды во время обхода «своей» территории семейство оказалось на опушке леса, к которой вплотную подступали темные дома и покосившиеся сараи заброшенной деревни.
Это место было памятно рыси. Впервые она оказалась здесь морозной зимней ночью несколько лет назад, но тогда здесь еще было несколько жилых домов; в воздухе тянуло дымком и соблазнительно пахло курятником.
В тот год в окрестных лесах по какой-то неведомой причине почти полностью исчезли зайцы, в связи с чем зимой для рыси настали тяжелые времена. Основой ее пропитания стали тетерева, глухари и рябчики, которых она выслеживала на местах их ночевок. Однако нередко тонкий наст предательски хрустел под ее лапами и перепуганные птицы, оглушительно грохоча крыльями, взмывали в воздух прямо у нее из-под носа. Случалось, что после нескольких часов блуждания по лесу рыси приходилось довольствоваться парой полевок или неосторожно спустившейся с дерева белкой. Такому крупному хищнику, как рысь, в день необходимо около полутора килограммов мяса, и на такой скудной диете рысь голодала. Даже в более сытные времена она не упускала возможности подкараулить увлеченную ловлей мышей лисицу, но теперь она охотилась на них специально. Застигнутая врасплох лисица, утопая в снегу, быстро выбивалась из сил, в то время как рысь пользовалась преимуществами, которые давали ей широкие, как лыжи, лапы, что решало исход короткой погони. Тогда пару дней хищница чувствовала себя вполне сытой, но это была очень редкая удача.
Обычно чрезвычайно привередливая в еде, рысь перестала гнушаться падали и однажды приблизилась к остаткам пиршества волков, загнавших лося. Стая вернулась к добыче в тот момент, когда рысь, давясь от жадности, обгладывала с костей промороженное мясо. Не в силах оторваться от еды, она замешкалась на несколько секунд, что дало возможность волкам окружить ее. Еще мгновение, и началась бы схватка, из которой рысь вряд ли бы вышла живой. Но, оценив опасность, она огромным скачком метнулась к стоявшей поблизости березе, проскочив буквально в сантиметре от волчьей морды, и стремительно вскарабкалась по стволу на безопасную высоту. Всю ночь волки оставались поблизости, и время от времени то один, то другой зверь подходил к березе и, подвывая, прыгал вокруг дерева, пытаясь добраться до злобно шипевшей кошки. С рассветом волки ушли, и рысь смогла наконец спуститься на землю.
Казалось, эта зима будет длиться вечно, и к ее концу рысь отощала настолько, что сквозь мех на ее боках явственно проступали ребра. И вот однажды, после очередной неудачной охоты, чувство голода взяло верх над осторожностью и выгнало рысь к жилью человека.
В ту ночь она долго сидела в кустах на опушке, с настороженным интересом изучая открывшуюся перед ней картину и принюхиваясь. Может быть, рысь так и не решилась бы покинуть свой наблюдательный пункт, если бы не заметила кошку, беспечно пробирающуюся по сугробам к стоящему на отшибе дому. Та даже не успела сообразить, что произошло, как оказалась в зубах выскочившего из темноты зверя. Успех придал хищнице смелости, и на следующую ночь она совершила дерзкий набег на курятник, проделав зубами и когтями отверстие в прогнившей крыше. Поднятый курами переполох и громкий лай забившейся под крыльцо собаки разбудили хозяина курятника. Он выскочил на крыльцо, но в тусклом свете луны успел разглядеть только смутный силуэт какого-то зверя, большими скачками удалявшегося к лесу. Утром все немногочисленное население деревни собралось посмотреть на четкие круглые следы большой кошки, бродившей ночью вокруг их домов.
С неожиданной напастью решено было справиться своими силами, и хозяин курятника извлек на свет древнее ружье. Когда стемнело, он оставил рядом с курятником в качестве приманки одну из задавленных рысью кур и устроился в засаде прямо в сенях дома.
Ночью в деревне никто не спал, и, когда над притихшими домами прогремел выстрел, в окнах замелькали огоньки и к дому охотника один за другим потянулись соседи. Однако тому похвастаться было нечем: рысь действительно опять подходила к его дому, но старое ружье дало осечку. Пока он перезаряжал его, хищница была уже далеко, успев прихватить дармовое угощение. Старик выстрелил ей вслед, но заряд картечи просвистел мимо, лишь слегка задев зверя, о чем свидетельствовало несколько капель крови на снегу. «Помирать убежала», – объяснял он недоверчиво улыбающимся соседям. Тем не менее разбойничьи набеги с той поры прекратились.
Рысь осталась жива, хотя грохот выстрела и резкая боль в боку сильно напугали ее, надолго отбив желание приближаться к человеческому жилью. И вот спустя несколько лет она вновь оказалась у знакомой опушки. К тому времени деревня уже опустела, зайцы повадились обгрызать кору с кустов смородины во дворах, тетерева по весне токовали на заброшенном выгоне. Теперь рысь часто наведывалась сюда, включив обход заброшенной деревни в один из своих охотничьих маршрутов. Посидев несколько минут на опушке, она поднялась и спокойно повела рысят мимо заметенных снегом домов к противоположной кромке леса.
Ирина Травина
Большое путешествие: Остров погибших эпох
Поделиться книгой: