Помоги проекту - поделись книгой:
История телескопов — это история их соперничества, начавшаяся почти 400 лет назад. В августе 1609 года итальянский профессор математики Галилео Галилей, узнав об изобретении голландскими мастерами зрительной линзовой трубы, изготовил первый в мире телескоп. Это событие имело для исследователей звездного неба огромное значение. Телескопы открыли для людей бесконечно разнообразный мир звезд.
Стремление проникнуть как можно дальше в глубь Вселенной и увидеть как можно больше новых объектов, послужило стимулом для создания более мощных наблюдательных приборов. С появлением телескопов возникли и первые серьезные проблемы.
Дело в том, что реальная оптическая система способна «строить» изображение точки только в виде размытого кружка или пятна неправильной формы, иногда окрашенного по краям, происходит это из-за ошибок оптической системы — аберраций. Для однолинзовых телескопов наиболее характерна хроматическая аберрация, которая связана с тем, что показатель преломления стекла находится в зависимости от длины волны. А потому астрономы стали искать способы ее устранения. Оказалось, что хроматическую аберрацию можно уменьшить, используя объективы с очень большим фокусным расстоянием. Так на свет появились довольно громоздкие и крайне неудобные в эксплуатации телескопы. Шло время, и на смену им пришли «воздушные». В них объектив и окуляр крепились почти независимо друг от друга на собственных штативах. Такие телескопы использовались вплоть до середины XVIII века, хотя при наблюдениях на открытом воздухе, особенно при ветре, подобная конструкция вела себя не лучшим образом.
После того, как Иоганн Кеплер применил в окуляре не отрицательную — двояковогнутую — линзу, а положительную — двояковыпуклую, стало возможным использовать окуляры с крестом нитей и микрометром. Теперь телескопы стали применять не только для обзора неба, но и в качестве измерительных приборов.
И все же недостатки однолинзовых телескопов-рефракторов заставляли ученых искать новые пути. Исаак Ньютон одним из первых изготовил зеркало, получив «зеркальный» сплав из меди, олова и мышьяка. Новый телескоп с зеркалом диаметром 30 мм, помещенном в трубу длиной 160 мм, давал очень четкое изображение. Это был первый рефлектор. И хотя у него не наблюдалось хроматической аберрации, но и он не был лишен недостатков. Главный же заключался в том, что всех других типов аберраций было больше, чем в рефракторе.
Оригинальную конструкцию двухзеркальной системы, состоящей из первичного и вторичного параболического зеркала, предложил французский скульптор и художник Кассегрен. Эта конфигурация очень удобна и широко применяется в настоящее время, но в те далекие времена идея не была реализована из-за невозможности получить зеркала нужной формы.
В России большего успеха в изготовлении металлических зеркал достиг Я.В. Брюс, а М.В. Ломоносов разработал новую конструкцию телескопа с наклоненным главным зеркалом без вторичного, что существенно уменьшало потери света. Такую же схему, независимо от него, использовал и У. Гершель. В своем доме, превращенном в мастерскую, он вместе с братьями получал особый сплав из меди и олова, а затем изготавливал зеркала и сам их шлифовал. Вершиной его трудов стал гигантский по тому времени телескоп с диаметром главного зеркала в 122 см. К середине XVIII века компактные, удобные в обращении высококачественные рефлекторы с металлическими зеркалами практически вытеснили громоздкие рефракторы. Однако и они были далеки от совершенства. Во-первых, металлические зеркала имели низкий коэффициент отражения, а их поверхность со временем тускнела. Во-вторых, их изготовление было трудоемким и дорогостоящим. В-третьих, большие металлические зеркала деформировались под собственным весом. И тут очень помогли успехи в деле стекловарения. В 1758 году были получены два сорта стекла: легкий — крон и более тяжелый — флинт, а следовательно, появилась возможность создания двухлинзовых объективов. Англичанин Дж. Доллонд, изготовил объектив из положительной кроновой и отрицательной флинтовой линз и получил патент на изобретение объектива-ахромата, то есть свободного от хроматической аберрации. Такие объективы, названные доллондовыми трубами, быстро получили распространение.
Немецкий оптик Й.Фраунгофер ввел в широкую практику научный метод изготовления линзовых объективов и контроль за их качеством. Он конструировал и изготавливал первоклассные ахроматические объективы. Венцом его оптического искусства стал 25-сантиметровый рефрактор, купленный у него Россией и установленный в Тартуской обсерватории.
К середине XIX века фраунгоферовские рефракторы стали основными инструментами наблюдательной астрономии. Казалось, что у них безоблачное будущее. Но по мере расширения спектрального диапазона наблюдений вновь стал проявляться главный недостаток линзовых объективов — хроматизм. Большие проблемы вызывало и дальнейшее увеличение диаметра объектива рефрактора. Было невозможно получить однородные большие блоки стекла для линз, а толстые линзовые объективы поглощали слишком много света. Самый большой рефрактор с диаметром объектива 1,02 м был построен в 1897 году, но на этом их дальнейшее развитие остановилось.
И тут создатели телескопов снова вспомнили о рефлекторах. В середине XIX века получил известность химический метод серебрения стеклянных поверхностей. Это позволило изготавливать зеркала из стекла. Серебряная пленка — фильм наносилась на стеклянное зеркало путем воздействия виноградного сахара на соли азотнокислого серебра.
Такие зеркала со свежим серебряным фильтром отражали уже не 60% упавшего света, как бронзовые, а от 90 до 95%, а значит, были более светосильными при том же размере зеркала.
Вскоре Л. Фуко разработал метод определения формы и качества поверхности зеркал. Благодаря его исследованиям появились рефлекторы с параболическими зеркалами.
Новым толчком в дальнейшем развитии телескопостроения стало использование алюминированных зеркал. Они, в отличие от серебренных, медленнее старились и лучше отражали ультрафиолетовые лучи.
В конце XIX века начало первому поколению новых рефлекторов положил состоятельный человек, любитель астрономии Кросслей, который приобрел вогнутое стеклянное параболическое зеркало диаметром 91 см и изготовил телескоп. Следующий телескоп такого же типа с диаметром зеркала 1,5 м был установлен на обсерватории Маунт Вилсон. В 1918 году здесь же был построен 2,5-метровый рефрактор, а в 1947-м в Паломарской обсерватории был введен в строй телескоп с 5-метровым зеркалом. И все же проблемы, возникшие при создании этого телескопа, заставили специалистов в дальнейшем продвигаться в сторону увеличения диаметров более осторожными шагами. Особенно с учетом того, что работа на крупных телескопах показала, что 3-метровый диаметр с применением высококачественной оптики в пункте со спокойной атмосферой может оказаться гораздо эффективнее 5-метрового. А потому в 50 — 80-е годы в основном строились 3 — 4-метровые телескопы. Единственный 6-метровый был построен в СССР и установлен в Специальной астрономической обсерватории на Кавказе.
Параллельно с развитием оптической части совершенствуются и механические конструкции, управление телескопом доверяется компьютерам. Сейчас уже все готово к созданию больших телескопов, но из-за отсутствия достаточных средств обсерватории, институты и даже страны объединяются для совместного строительства.
Весь имеющийся арсенал телескопов ученые используют для решения важных астрономических вопросов, таких как происхождение планет, звезд, Солнечной системы, квазаров и активных галактик. Судя по всему, будущие разработки в телескопостроении обещают быть поистине грандиозными. Уже сейчас предлагаются проекты 50- и 100-метровых телескопов, оснащенных самой современной приемно-регистрирующей аппаратурой, способной обеспечить качество наблюдений, о котором сейчас можно только мечтать.
Совместный проект восьми европейских стран, названный Очень большой телескоп (VLT), также близок к завершению. Его основной идеей стало создание четырех однотипных телескопов с диаметром главного зеркала 8,2 м и установка их в одном месте с максимально благоприятным астроклиматом. Каждый из них может работать как в автономном режиме, так и в комбинации с другими телескопами, обеспечивая в этом случае собирательную способность 16-метрового телескопа. Эти телескопы имеют цельные зеркала из особого сорта стекла, их толщина всего 175 мм, поэтому специально для них была разработана сложная система разгрузки. В перспективе эти телескопы будут работать в режиме интерферометра для получения высокого разрешения.
Общий вид механической структуры, приводящей в движение зеркало телескопа YEPUN.
Первыми «ласточками» нового поколения больших телескопов стали два 10-метровых близнеца для оптических инфракрасных наблюдений, получивших имя «Кек». Они появились на свет благодаря помощи фонда У. Кека, предоставившего 140 000 долларов на их строительство. Размером с восьмиэтажный дом и весом 300 тонн, они работают с высокой точностью. В «сердце» каждого из них — главное зеркало диаметром 10 м, состоящее из 36 шестиугольных сегментов, работающих как одно отражательное зеркало. Они установлены в одном из лучших на Земле мест для астрономических наблюдений — на Гаваях, на склоне потухшего вулкана Мануа Кеа высотой 4 200 м. К 2002 году эти два телескопа, расположенных на расстоянии 85 м друг от друга, смогут работать в режиме интерферометра, давая такое же угловое разрешение, как 85-метровый телескоп. Дело в том, что зеркало телескопа имеет две характеристики. Первая из них — светособирающая способность, пропорциональная площади зеркала, вторая — способность зеркала разделять или разрешать малые объекты, называемая угловым разрешением и пропорциональная диаметру зеркала. Если убрать из зеркала некоторую часть, то его собирательная способность резко упадет, а угловое разрешение останется тем же, что и при целом зеркале. Это и позволяет использовать два телескопа «Кек», как два кусочка большого 85-метрового зеркала. Для улучшения качества изображения эта система будет дополнена еще четырьмя телескопами с диаметром зеркала 1,8 метра.
История зеркально-линзовых телескопов не столь богата, как история рефракторов и рефлекторов, и восходит к 1930 году, когда эстонский оптик, сотрудник Гамбургской обсерватории Барнхард Шмидт предложил зеркально-линзовую систему, состоящую из сферического зеркала и прозрачной коррекционной пластины, поставленной в центре его кривизны. Эта пластина имеет сложную асферическую поверхность, позволяющую устранять аберрации сферического зеркала и получать как можно большее поле зрения.
Фотографическая камера Шмидта имела единственную аберрацию — кривизну поля. Причем, чем больше светосила камеры, тем лучше изображение и тем больше неискаженное поле зрения!
Телескопы Шмидта и сейчас применяются в качестве инструментов для широкоугольного обзора неба, один из них до сих пор успешно работает на Паломарской обсерватории с 1948 года.
В 1935-м Франклин Райт расположил пластину относительно зеркала так, что поле зрения стало плоским, хотя светосила и поле зрения уменьшились по сравнению с камерой Шмидта. Причем камера Райта может быть и фотографической, и визуальной.
Позже эта система была видоизменена и стала одной из самых совершенных в мире. Телескопы такого типа устанавливались на американских автоматических межпланетных станциях.
В 1946-м Джеймс Бэкер установил в камере Шмидта выпуклое вторичное зеркало и получил плоское поле.
В отличие от обычного рефлектора бинокулярный телескоп имеет два первичных зеркала. Вращение вторичных зеркал дает возможность быстро переключать телескоп с одного типа наблюдений на другой. Короткое фокусное расстояние первичных зеркал позволяет создать компактную, но достаточно жесткую структуру. Механическая система телескопа была смонтирована в Италии, а затем перевезена и установлена в Аризоне. Зеркала для телескопа сделаны в лаборатории зеркал Университета Аризоны в Таксоне из специального стекла, произведенного в Японии. После установки зеркал и окончательной настройки телескоп станет частью международной обсерватории Грэхема.
Телескопы «Джемини»
Близится к завершению большой международный проект, получивший название «Джемини» — два идентичных телескопа с диаметром главного зеркала 8,1 м. Они установлены в Северном и Южном полушариях Земли (соответственно в Мануа Кеа, Гавайи, и Церро Пачон, Чили), чтобы охватить наблюдениями всю небесную сферу.
Главное зеркало каждого из них изготовлено из 42 шестиугольных блоков, выполненных из стекла с очень низким коэффициентом теплового расширения и сваренных в один тонкий диск, который затем был отполирован. Эти телескопы могут работать как в видимой, так и в инфракрасной областях спектра. Инфракрасные изображения будут сравнимы с оптическими, а возможно, и лучше, чем полученные с космического телескопа «Хаббл».
Людмила Князева, кандидат физико-математических наук
Арсенал: Время героев
Потерпев неудачу в организации вторжения в Англию, Гитлер решил «попытать военного счастья» на Востоке, решившись тем самым повторить фатальную ошибку Германии времен Первой мировой — воевать на два фронта. Пренебрег он также и заветом своего предшественника, первого канцлера Объединенной Германии Отто фон Бисмарка — «никогда не воевать с Россией». В январе 1941-го началась ускоренная разработка плана молниеносного нападения на СССР, названного «Планом Барбаросса». А уже в мае основные силы вермахта были сосредоточены на восточной границе рейха. Германским ВВС — Люфтваффе предписывалось в кратчайшие сроки уничтожить советскую авиацию, помогая тем самым наземным частям продвигаться вперед. Задача была крайне сложной, и для ее выполнения из 4 500 имевшихся у Германии военных самолетов почти 3 000 были сосредоточены у советской границы.
Всю весну 1941 года специальные самолеты-разведчики вторгались в советское воздушное пространство для фотографирования системы укреплений, баз и аэродромов. Причем из-за фактического отсутствия маскировки на аэродромах советских ВВС немцам удалось получить точные данные о количестве самолетов и местах их расположения. Это было очень важно, так как концепция штаба Люфтваффе предусматривала завоевание господства в воздухе подавлением авиации противника и массированными ударами по аэродромам.
При этом авиация не рассматривалась как средство для ведения экономической войны — немцы не располагали стратегическими бомбардировщиками, предназначенными для уничтожения объектов в глубоком тылу противника. И об этом им не раз пришлось пожалеть, ведь практически вся советская промышленность была в кратчайшие сроки эвакуирована на Урал, откуда уже с 42-го на фронт потоком шли танки, самолеты и пушки.
Одержав скорую и довольно легкую победу на Западе, немцы не видели особых причин не повторить это на Востоке. Их не смущали ни 5-кратное превосходство РККА в танках, ни 7-кратное — в самолетах, ни громадный театр военных действий. Своим главным противником немцы считали только время.
На тот момент все истребительные и бомбардировочные эскадры Люфтваффе были вооружены самолетами новейших модификаций, значительно превосходившими почти все типы советских самолетов по основным боевым характеристикам. Все немецкие летчики были прекрасно подготовлены, имели реальный боевой опыт, а главное — обладали психологией победителей. Невероятно, но задача завоевания господства в воздухе была возложена приблизительно на 1 000 истребителей, то есть по 250 машин на фронт. К декабрю 1941 года эта задача была практически выполнена.
Советские же летчики времен 1941-го в своей основной массе могли противопоставить немцам только огромное количество далеко не новых самолетов и отчаянный героизм. Боевая подготовка в авиачастях велась из рук вон плохо. Тактика как истребителей, так и бомбардировщиков была устаревшей: первые летали тройками в строю «клин» и попросту мешали друг другу в бою, а вторые не умели взаимодействовать со своими истребителями или выполнять эффективный противозенитный маневр. Радиостанции на советских самолетах практически отсутствовали, а о фотокинопулемете, синхронизированном с боевым оружием и необходимом для подтверждения числа воздушных побед, наши летчики не слышали вплоть до 1943 — 1944 годов.
Более того, командиры, пытавшиеся наладить должную подготовку летного состава, обвинялись в перерасходе горючего, боеприпасов, возросшей аварийности и прочих «грехах», за что получали постоянные взыскания, понижались в должностях и званиях, а то и отдавались под суд. К тому же перед началом войны были репрессированы практически все руководители ВВС РККА. А потому моральная атмосфера в советской военной авиации была не из легких.
Незадолго до рассвета 22 июня 1941 года почти 1 000 бомбардировщиков 1-го, 2-го и 4-го немецких воздушных флотов нанесла мощные удары по 70 хорошо разведанным советским аэродромам Западного, Киевского, Прибалтийского и Одесского военных округов. В этих налетах участвовали и сотни истребителей, снабженных осколочными бомбами.
Согласно отчетам Люфтваффе, только 22 июня как на земле, так и в воздухе было уничтожено более 1 800 советских самолетов. Но и в этих условиях находились люди, сохранявшие «ясную голову». Так, командир ВВС Одесского военного округа генерал-майор Ф.Г. Мичугин в ночь на 22 июня отдал приказ рассредоточить практические все машины округа на запасных аэродромах. В результате атаки потери Одесского ВО составили всего 23 самолета, примерно столько же потеряли и сами немцы. Авиация округа сохранила свою боеспособность и смогла оказать достойное сопротивление.
И все же немцам удалось почти полностью уничтожить небольшой парк современных советских истребителей, сконцентрированных на границе. И хотя организованного сопротивления Люфтваффе не встретили, в первый день войны советские истребители все же сумели сбить около 150 немецких самолетов. При этом немцы были поражены количеством примененных советскими пилотами таранов. В числе прочих были сбиты и два прославленных аса того времени: командир JG-27 Вольфганг Шеллман (26 побед) и командир II группы JG-53 Хайнц Бретнютц (37 побед). Оба эти летчика были кавалерами Рыцарского креста. Гибель таких людей в первый же день войны наводила многих немецких летчиков на мысль, что поход на Восток совсем не обещает быть легким. И все же пока Люфтваффе шли от победы к победе.
15 июля 41-го Вернер Мельдерс первым из немецких асов достиг 100 побед. Такого же результата добились Гюнтер Лютцов и Вальтер Оэсау — 24 октября и 26 октября соответственно. Серьезного сопротивления они почти не встречали, но вот беспечность нередко приводила к плачевным результатам. Дело в том, что устаревшие И-16 и И-153 обладали пусть одним, но существенным преимуществом — меньшим радиусом виража, время которого составляло 11 секунд против 18 — 19 секунд у «Мессершмита». И если советский пилот обладал крепкими нервами и мастерством, он давал зайти противнику себе в хвост, подпускал ближе, а затем мгновенно разворачивался, тут же встречая его «лоб в лоб» огнем из своих пушек и пулеметов. Сам он, конечно, тоже попадал под огонь, но шансы в этом случае были примерно равны.
Эффективно защищаться можно было, только встав в оборонительный круг, где каждый самолет прикрывал хвост следующего впереди. Вот как описывает этот тактический прием советский ас, дважды Герой Советского Союза Арсений Ворожейкин, воевавший в 1941 году на И-16: «Наш круг походил на быстро вращающуюся дисковую пилу: куда ни сунься — не возьмешь. Самолеты, меняя положение, вытягиваясь в нужную сторону, струями разбрызгивали пулеметный огонь, а то и реактивные снаряды. «Мессеры», как щуки, носились на больших скоростях совсем близко и, всякий раз натыкаясь на острые зубья пилы, отскакивали».
Других вариантов добиться успеха у И-16 не было. Он не мог навязать противнику бой «на вертикалях» и даже просто оторваться от него из-за недостатка скорости и малой мощности мотора. И все же самолеты новых типов продолжали поступать на фронт.
Истребители И-16 и И-153 «Чайка», возможно, и были лучшими в мире в 1935—1936 годах, но к началу войны их время безвозвратно ушло. При максимальной скорости в 450 км/час они просто не могли тягаться с «Мессершмитами» Bf-109E и F, набиравшими от 570 до 600 км/час. Основные бомбардировщики ДБ-3, СБ, ТВ-3 также были тихоходными, имели слабое оборонительное вооружение и низкую «живучесть» и с самого начала войны несли огромные потери.
Истребители Як-1, ЛаГГ-3 и МиГ-3 имели вполне современную конструкцию и неплохое вооружение, но, разработанные перед самой войной, были «недоведенными» и к лету 1941-го даже не прошли полный комплекс заводских испытаний, но тем не менее были приняты на вооружение.
Як-1, например, был принят со 120 недостатками. Так же обстояло дело с ЛаГГ-3, и только МиГ выгодно отличался на этом фоне. К зиме 41-го почти все МиГи как наиболее боеспособные были направлены в вооруженные соединения ПВО Москвы.
Истребитель конструкции Микояна и Гуревича мог развивать скорость в 640 км/час, но только на высоте 6 — 7 тыс. метров. На малых и средних высотах он был отнюдь не так быстр. Его вооружение было явно недостаточным: 3 пулемета и только один из них — крупнокалиберный. МиГ был также крайне «строгим» в управлении и не прощал ошибок. Видимо, поэтому его «карьера» была недолгой и закончилась уже в 1942 году. Ведь главным критерием для советских истребителей того времени была простота в управлении — подготовленных летчиков было мало, а времени на учебу еще меньше.
Этому требованию соответствовали Як-1 и частично ЛаГГ-3, прощавшие пилотам ошибки, но шансов на успех в бою дававшие мало. ЛаГГ-3 имел цельнодеревянную (!) конструкцию, и лонжероны — основные силовые элементы — также делались из древесины. Скороподъемность и маневренность у него были невелики, а вот вооружение вполне на уровне: одна 20-миллиметровая пушка и два пулемета калибра 12,7 мм в носовой части фюзеляжа. Однако ему явно не хватало мощности, и потому в авиачастях он получил прозвище «лакированный авиационный гарантированный гроб».
Пожалуй, наиболее удачным советским истребителем начала войны был Як-1.
Хотя обшивка этого самолета была фанерной и тряпичной, каркас фюзеляжа был выполнен из сварных стальных труб, что придавало всей конструкции определенную жесткость. Лонжероны все еще были деревянными, а в инструкции по применению содержалось примечательное предписание не развивать в пикировании скорость свыше 630 км/час, дабы не разрушить самолет. Впрочем, это нередко происходило и просто из-за перегрузок в ходе боя.
Для сравнения: «Мессершмит» Bf-109F в той же ситуации «выдавал» почти на 100 км/час больше. Так что новые советские истребители все так же не могли обеспечить летчику свободу действий в условиях боя, зато на них теперь можно было не только защищаться, но и при определенных условиях атаковать, используя свое единственное преимущество перед «Мессершмитом» — лучшей горизонтальной маневренностью в бою «на виражах».
Тем временем успешный для Люфтваффе 1941 год закончился. «Стереть с лица земли» Москву так и не удалось. Немцы смогли выделить для нанесения ударов по советской столице всего 270 бомбардировщиков, а этого было совсем недостаточно для эффективных действий. Кроме того, им противостояли войска ПВО, состоявшей из 600 истребителей с лучшими летчиками и более 1 000 зенитных орудий. Те немецкие самолеты, что прорывались сквозь советскую систему ПВО, серьезного ущерба столице нанести не смогли.
В 1942 году противодействие ВВС РККА, приобретшее определенную организованность, начало усиливаться. Большое внимание стало уделяться строительству замаскированных аэродромов и созданию ложных. Существенно возросло количество малокалиберной зенитной артиллерии. К весне 1942-го советская промышленность сумела выйти на производство 1 000 самолетов в месяц, и темпы эти не снижались до самого конца войны, хотя качество их изготовления оставалось низким.
Из-за плохого качества остекления кабины самолета, а также из-за того, что в бою при перегрузках ее заклинивало, многие летчики летали с открытыми кабинами, а то и вообще снимали подвижную часть «фонаря». Это новшество «съедало» от 30 до 40 км максимальной скорости, и без того невысокой. Но, по крайней мере, было хоть что-то видно вокруг.
В области тактики также произошли изменения. Лучшие командиры, такие как Лев Шестаков, прославленный герой испанской войны и выдающийся летчик-истребитель, внедряли новую тактику боевого порядка. Шестаков располагал свои самолеты несколькими ярусами по высоте.
Этот строй позволял советским самолетам, уступавшим немецким в скороподъемности, не давать «Мессершмитам» спокойно делать боевой разворот после набора высоты, с тем чтобы спикировать для атаки. Потом такую тактику Шестаков с успехом использовал в боях над Сталинградом и на Курской дуге.
В 1942 году главной проблемой советских ВВС оставалось низкое качество подготовки летчиков. Молодые сержанты — выпускники ускоренных курсов летных училищ, имевшие не более 5 — 10 часов налета на боевом истребителе, гибли, как правило, не успев дожить до 10-го боевого вылета. Истребительные авиаполки, едва прибыв на фронт, тут же отправлялись на переформирование ввиду фактического уничтожения.
У немцев были свои трудности: фронт максимально растянулся, а количество летчиков не увеличивалось. И хотя с боевой подготовкой пилотов проблем не было, уже в 1942 году каждый немецкий летчик-истребитель был вынужден совершать в день 3 — 5 боевых вылетов против 1 — 2 у советских летчиков. Главный принцип Люфтваффе гласил: «Чем лучше летчик, тем больше он должен летать». К тому же фюрер приказал взять Сталинград любой ценой. И цена эта была высока.
Вильгельм Криниус, лучший по результативности эксперт истребительного соединения JG-53 «Ас Пик» того периода, одержавший в общей сложности 114 побед, так вспоминал Сталинград: «Огромное напряжение в боях не проходило без последствий. Летом температура часто подскакивала до 38 — 39°, сильное истощение, упадок сил. Времени на лечение или элементарный отдых не было. В бою от перегрузок часто тошнило, поэтому я всегда брал с собой форменную кепи, которую использовал как мешок, предварительно положив туда рваную бумагу. Перед глазами стоит один из вылетов в те дни. Сопровождаем Ju-88 на Сталинград, их атакуют русские истребители. Схватка проходила долго, как проходила — не помню. Помню потом: смотрю на землю и не могу сориентироваться, хоть с парашютом прыгай. Этот вылет мне запомнился. Другие летчики чувствовали себя не лучше».
Сталинград немцам взять так и не удалось, более того, они потерпели сокрушительное поражение, потеряв в «котле» окружения около 200 тысяч человек.
Общие потери советских ВВС в 1942 году по-прежнему существенно превосходили немецкие — 15 000 самолетов против 5 000, но для немцев и такие потери уже были труднопереносимыми. К тому же вместо «блицкрига» они получили тотальную войну на уничтожение. Постепенно менялись к лучшему и советские самолеты. Осенью 1942-го, а особенно весной 1943 года, на фронт стали поступать новые истребители Як-9, Ла-5 и «лендлизовские» американские истребители Bell P-39 Aircobra. Новая техника давала уже набравшимся опыта советским летчикам гораздо больше возможностей.
Так что в начале 1943 года ситуация начала складываться не слишком утешительно для Люфтваффе. Новые модификации «Мессершмита» Bf-109G и совсем «свежий» многоцелевой истребитель-штурмовик «Фокке-Вульф» FW-190 уже не имели абсолютного превосходства над последними советскими самолетами, а потери среди опытных летчиков продолжали расти. Качество пополнения также начало снижаться из-за сокращения программы обучения, а фронт был крайне жестоким учителем. И все же, несмотря на все тревожные тенденции, Люфтваффе продолжали оставаться грозной боевой силой, и это в полной мере проявилось в знаменитых воздушных сражениях 1943-го над Кубанью и Курской дугой. Для Люфтваффе и советских Военно-воздушных сил наступал момент истины.
Неоспоримая для летчика-истребителя истина, гласящая, что лучший летчик на худшей машине имеет больше шансов в бою против худшего летчика на лучшей машине, приводила к тому, что в руках настоящего профессионала и Як-1 был способен на чудеса.
Прославленный немецкий «эксперт» (так немцы называли своих асов) Герман Граф, закончивший войну с 212 победами, так вспоминал свой самый тяжелый бой на Восточном фронте, состоявшийся 14 октября 1941 года в районе Харькова: «Перед нами (Граф имел в виду себя и своего ведомого Фюльграббе. — Прим. автора.) была поставлена задача заблокировать аэродром противника. На подходе к нему мы заметили четыре Як-1. Используя преимущество в высоте, мы стремительно атаковали противника…»
Три «Яка» сбили быстро, но это было еще не все: «Потом начался цирк. Русский имел небольшое превышение и контролировал ситуацию. Вот он резко завалился на крыло и стал срезать мне угол — это было очень опасно, и я полез вверх. Но тут русский ушел на косую петлю и стал заходить мне в хвост. Пот градом покатил по моему телу. Делаю переворот и, стараясь оторваться, проваливаюсь вниз, скорость бешено нарастает. Маневры следуют один за другим, но все безуспешно. Схватка достигает своего апогея.
Русский немного отстал, и я, используя преимущество в высоте, переворотом через крыло захожу ему в лоб. Он дает короткую очередь и отваливает в сторону. Все начинается сначала. Смертельно устал. Мысль лихорадочно ищет выход из создавшегося положения. Руки и ноги действуют автоматически. В очередной дикой круговерти проходит еще 10 минут. Мысленно хвалю себя за то, что много внимания уделял высшему пилотажу, а то был бы уже на том свете. Через несколько минут загорается красная лампочка — кончается бензин. Пора домой! Но об этом легче сказать, чем сделать, надо еще оторваться от русского. Энергичным переворотом сыплюсь вниз и на полной скорости ухожу в сторону фронта. Русский преследует меня, но вскоре отстает.
На последних каплях горючего произвожу посадку на своем аэродроме, заглохнув на пробеге. Повезло. Долго не вылезаю из кабины — нет сил. В голове постоянно проносятся картины недавней схватки. Это был противник! Прихожу к выводу, что в целом бой проиграл, хотя упрекнуть себя в грубых ошибках не могу. Русский оказался сильнее меня».
Максим Моргунов
Этнос: Цвета победы
«... Всю свою жизнь эти люди проводят за вином и игрой в кости, в вертепах, увеселениях и на зрелищах. Великий цирк является для них и храмом, и жилищем, и местом собраний, и высшей целью всех их желаний. Люди, успевшие пожить до пресыщения, ссылаясь на свой продолжительный опыт, клянутся богами, что гибель грозит отечеству, если тот наездник, на которого они поставили в ближайшем заезде, не придет первым. Безделие так въелось в их нравы, что лишь только забрезжит утро желанного дня конских ристаний, как все стремглав мчатся в цирк чуть ли не быстрее самих колесниц, которым предстоит состязаться».
Эти слова принадлежат крупнейшему историку поздней Римской империи Аммиану Марцеллину. И вряд ли кто-нибудь возьмется поспорить с тем, что это высказывание и в наши дни не потеряло актуальности. Разве что словосочетание «конское ристание» может показаться некой архаикой.
А в остальном за тысячу шестьсот с небольшим лет во взглядах на публичные развлечения мало что изменилось.
Так называемый поздний, или императорский, Рим — это третий, завершающий период в истории Древнего Рима после царского и республиканского. Именно Рим времен империи стал предтечей падения могущественной цивилизации, просуществовавшей 13 столетий и сумевшей подчинить своему влиянию практически весь мир. А произошло это падение потому, что честолюбие, возведенное в ранг государственной добродетели, привело к безудержному властолюбию, а власть, как известно, неминуемо развращает человеческие души. И не случайно именно при императорах являющаяся для нас уже хрестоматийной фраза «хлеба и зрелищ», кстати, звучащая в латинском оригинале как «хлеба и цирков», стала основой мировоззрения тогдашнего общества. Великая империя породила такое количество иждивенцев, что кроме все более и более изощренных развлечений как народ, так и власть предержащих уже мало что интересовало. Даже во времена продовольственных кризисов никому и в голову не приходило выгрузить из приходящих в римские порты кораблей отборный песок для цирковых арен и заполнить их пшеницей.
Римляне буквально дневали и ночевали в своих цирках — Большом, Колизее и других поменьше. Эти сооружения, обслуживающие «индустрию развлечений», до сих пор остались непревзойденными по своим масштабам и архитектуре. И видимо, не случайно именно в Древнем Риме был изобретен бетон. Только этот материал придавал необходимую прочность трехметровым аркам, поддерживающим мраморные сиденья Большого цирка.
Возведение Большого цирка приписывают пятому римскому царю Тарквинию Приску Луцию, правившему с 615 до 577 года до н.э. Первые деревянные трибуны Цирка были сооружены в 329 году до н.э. В начале II века при Ульпии Траяне Цирк был существенно расширен. А при Константине Великом в IV веке все здание Цирка и внутри, и снаружи было покрыто белым мрамором и украшено фресками, позолотой, многочисленными статуями из разноцветного камня и позолоченной бронзы, а также были пристроены последние три дополнительных ряда сидений из мрамора.
Большой цирк, расположенный в долине между Авентинским и Палатинским холмами, с глубокой древности служил для римлян местом проведения празднеств в честь бога Конса — хранителя урожая. Основную часть этого праздника занимали лошадиные бега, бывшие изначально частью религиозной церемонии и не носившие духа соревновательности. Со временем религиозная основа стала постепенно отходить на второй план, а конные скачки начали выделяться в самостоятельное зрелище.
По свидетельству римского историка Тита Ливия, автора «Истории Рима от основания города», в 329 году до нашей эры на одной из открытых сторон долины были построены стойла, из которых выезжали колесницы, а также первые деревянные трибуны.
Началу самих скачек предшествовало торжественное шествие, идущее от стен Капитолия, а затем спускавшееся через Форум к Цирку. Впереди шествовал эдитор, облаченный в пурпурную тогу триумфатора и несущий жезл из слоновой кости с орлом наверху. Эдитором мог быть человек любого происхождения, в том числе и совсем незнатный, но шедший на огромные траты ради получения какой-либо выборной должности. Если скачки оказывались неудачными, он обычно проваливался на выборах и, скорее всего, разорялся.
В том случае, если устроителем скачек выступал человек знатный — он ехал на колеснице, запряженной парой белых лошадей. Над его головой государственный раб держал золотой венок. Эдитора окружала толпа клиентов, несущих пальмовые ветви. Далее на лошадях следовали юноши из сословия всадников, затем — участники предстоящих скачек на колесницах, за ними — музыканты, танцоры, шуты и молодые сатиры, облаченные в козлиные шкуры. Завершали процессию жрецы, несущие жертвы и установленные на роскошных колесницах статуи богов, обожествленных (иногда при жизни) императоров из золота и слоновой кости. Их сопровождал или консул, или император со своим двором и сенаторами. После того, как процессия огибала Спину, император отправлялся в свою ложу, а остальные зрители занимали места в соответствии с порядком, окончательно утвердившимся при Октавиане Августе: первые ряды мест на подиуме — специальном возвышении, где находилась ложа императора, были отведены высшим сановникам, понтификам, сенаторам и весталкам, затем следовали места, предназначенные для многочисленного сословия всадников и остальных зрителей. Жены обычно сидели рядом с мужьями.
Перед началом состязаний каждый зритель внимательно изучал их программу, выгравированную, как правило, на пластинках из слоновой кости или меди. По проходам трибун вверх и вниз сновали букмекеры, спеша принять ставки у тех, кто не сумел сделать их до начала представления. Надо сказать, что во время скачек выигрывались и проигрывались огромные суммы, случалось, что некоторые ставили на кон и собственную свободу. Хотя для нигде не работающего и живущего на государственные подачки плебея удачно сделанная ставка была единственной возможностью подняться по социальной лестнице. А потому букмекеры были загружены работой, а их конторы процветали.
Когда все необходимые приготовления заканчивались, публика, изнывающая от нетерпения, громом рукоплесканий и криками приветствовала начало скачек. По сигналу эдитора все колесницы одновременно вырывались на дистанцию. Основным моментом в искусстве управления колесницей было умение обогнуть обе меты как можно ближе к ним. Это давало возможность вознице сократить радиус поворота и выиграть время. Но стоило ему лишь немного ошибиться в расчетах и взять чуть левее, колесница со всего ходу налетала на мету и либо переворачивалась, либо разбивалась вдребезги. Гибель каждого возницы оплакивалась тысячами безутешных поклонников как в роскошных дворцах, так и в нищенских лачугах. Знаменитые поэты посвящали погибшим самые проникновенные строки, им ставили великолепные памятники с хвалебными эпитафиями и перечислениями всех одержанных побед. Победителем скачек становился тот, кто после семи кругов заезда первым достигал посыпанной мелом черты.
Но невзирая на все издержки профессии, оплачивался этот смертельно опасный спорт более чем щедро. Победители получали огромные денежные премии не только от содержавшей их «партии», но и от многочисленных поклонников, их расположением дорожили самые родовитые патриции, а некоторые удостаивались дружбы с самими императорами. И все же большинство из возничих покидали этот мир, как правило, будучи молодыми. Так, легендарный наездник Скорп погиб в 26 лет, Моллик — в 20, Аврелий Тациан — в 21, а Кресцент — в 22 года. Причем каждый из них на момент своей гибели был возницей-«тысячником», то есть одержавшим не менее тысячи побед. Конные цирковые состязания обычно устраивались специальными корпоративными обществами, или «партиями». Они образовывались богатейшими гражданами или всадниками, получившими на откуп у государства право на поставку лошадей для бегов и постепенно бравшими в свои руки все, что касалось скачек. В их ведении находились: возничие, их помощники, объездчики лошадей, наставники молодых возниц, врачи, ветеринары, казначеи, мастера по изготовлению и ремонту колесниц, портные, сапожники, смазчики колес, уборщики, кладовщики, словом, все те, кто был причастен к процессу подготовки и проведения скачек.
Только сверхприбыльные организации могли позволить себе содержать целые флотилии судов для перевозки лошадей, великолепно оборудованные конюшни, огромный штат сотрудников, иметь в собственности целые кварталы, расположенные в непосредственной близости от цирков, и выплачивать возницам-победителям огромные премиальные. Уже во времена Республики были широко известны две «партии» — «Партия белых» и «Партия красных», названных так по цвету облачения возничих. В эпоху Империи возникли еще «Партия зеленых» и «Партия голубых», которые довольно скоро затмили своими достижениями обе предыдущие. При императоре Домициане были основаны еще «Партия золотых» и «Партия пурпурных», но они, по всей видимости, просуществовали недолго, так как в позднейших римских источниках упоминались все же только «голубые» и «зеленые».
Конные ристания все более и более увлекали римлян. И если в середине II века до нашей эры в день состязаний проходил всего один заезд, то уже при Октавиане Августе их было 12, при Калигуле и Нероне — до 48, а в конце I века, при Домициане, — около 100. Правда, для этого число кругов в заезде ему пришлось сократить с 7 до 5.
Страсти по лошадиным бегам бушевали в Римской империи на протяжении многих столетий, и даже ее падение не сразу положило конец этому всепоглощающему безумству.
Поделиться книгой: