— Значит так, — сказал Поэт, — вот тебе мой адрес и номер телефона, при случае ты легко найдешь меня. А сейчас доставай твой адрес, я провожу.

Но они так и не успели добраться до места засветло, ночь заступила на пост слишком стремительно. Долго-долго катились они по большому, одетому в каменный панцирь городу, тряслись в переполненном трамвае и дважды делали пересадку, ехали с окраины на окраину — дальний свет! А в черные окна трамвая и автобуса виднелись черные остановки с черными людьми, и ожесточенная драка на тротуаре, и язычки огней над черными трубами электростанций, и черная громада комбината, и ищущие фары ревущих машин. Расспросив с дюжину шарахающихся в сторону людей, наконец нашли нужный дом и квартиру. Звонок не работал и они постучались в металлическую дверь.

— Черт попутал ночью явиться, — сказал Поэт.

Постучались громче. В прихожей зашаркала обувь и хрипло осведомились: «Кто?» Они как могли объяснили, а пролеты подъезда гулко игрались их словами. С той стороны чертыхнулись и тогда дверь чуть приоткрылась — в ладонь на цепочке — и выглянула угрюмая физиономия.

— Слушаю!

— Мы… Ну вот… — сказал Егор и просунул в щель рекомендательное письмо. Физиономия исчезла и в прихожей стали шушукаться.

— «А почему мы должны его пускать!.. Вдруг он проходимец…» — «Но письмо же от Землиса!» — «Не знаю, сам решай. Еще не хватало…»

Шушуканья стихли до полушепота и перестали быть слышны. Минуты через три-таки вопрос был решен в пользу Егора. Дверь распахнул мужчина в панталонах и сказал: «Заходите. Меня зовут Минилай, а супругу Виолией».

— Ну тогда я пошел, Егор, — сказал Поэт. — Бывай себе.

— Эй! — сказал мужчина. — Да вы сдурели, видать. Заходите тоже — ночь на дворе. Заходите, заходите!

Глава четвертая

Егор бесшумно соскочил с постели и открыл форточку. В комнату ворвался грязный воздух, сжавший лёгкие, но он постарался представить себе, что это прелестная утренняя свежесть и это ему почти удалось. Он стал делать зарядку. Поэта не было — постель Поэта белой грудой покоилась на тёмном полированном столе. В соседней комнате нехотя и привычно переругивались: «Хватит валяться!» — «А что?» — «Ну ничего себе! А зачем отгул брал?» — «На дачу съездить.» — «На дачу съездить! — язвительно передразнивал женский голос. — Нормальные люди с рассветом встают, а он, видишь ли, на фильмы всю ночь глаза пролупит, на порнографию всякую, а утром до обеда дрыхнет.» — «Не ворчи, старуха. Кто рано встаёт — торчит в пробках» — «Не надо ля-ля! А сам хочешь обеденного часа пик дождаться? Знаем — чтобы вообще никуда не ехать. Семья побоку. А ну, марш за машиной!» Скрипнула кровать и через десять минут с хлопотом закрылась парадная дверь. Егор представил себе, как сейчас Минилай будет жаться в издёрганных транспортах, добираясь до гаража злополучные три-четыре остановки — ни туда, ни сюда… Он доразмял суставы и мягко вышел умываться.

В дверях он столкнулся с Виолой. «Ой, — испуганно вскрикнула она и отшатнулась. — Это вы?.. Доброе утро».

— Доброе утро, — сказал Егор не своим, ещё не проснувшимся голосом и вдруг поразился большим манящим глазам.

— Я вам кофе сделаю, — очень ласково сказала Виола. — Ладно? Вы пока умойтесь. А ваш друг уже давненько прогуляться ушёл, должен вернуться.

И точно, о ком вспомни… Гулко пробарабанила дверь и они впустили Поэта.

— Очереди! — первым делом сообщил он. — Везде скопления, толпы, — не протиснуться. Как муравейник, честное слово. Ох, совсем по-другому стало.

— А куда ты ходил? — спросил Егор и закрылся в ванной.

Потом они завтракали, в основном молча. Виола зачарованно глядела на Егора, Поэт на Виолу, а Егор перепрыгивал взглядом с подоконника, заставленного цветочными горшками, на тарелку с серой комковатой кашицей, хрумкавшей на зубах.

— Манка подорожала, — в никуда сказала Виола. — Цены растут, категории растут, как жить будем — не представляю.

— Вот смешно, — встрепенулся Поэт. — Рассудить, так счет должен начинаться с первой категории — тухлая пища, и с улучшением качества увеличивать номер категории. С развитием прогресса мы должны придумывать все большую и большую чистоту продукта. А у нас — посмотрите! — есть первый сорт, арифметически улучшать вроде бы некуда, а ухудшать еще как! До тридцатых и сороковых категорий, как в Багадаге — мне сегодня сказали.

— В том городе мэрия с ума сходит. Оружие раздают. Что-то еще у нас будет!

— Все будет хорошо.

— Кабы так…

Они помолчали.

— Эх, кабы так все было, как нам охота, — Виола не моргая смотрела на Егора. Егор поковырялся вилкой в остатках манны и неожиданно сказал:

— Вы с Минилаем вроде бы на дачу поедете? Если работа есть… Я не напрашиваюсь, конечно…

— Это было бы просто чудесно! — сразу оживилась Виола.

— А меня возьмете? — встрял Поэт. — Я на все руки мастер. О-бо-жаю дачки: банька, запах хвои, шашлычки…

— Почему бы и нет, — одобрила хозяйка. — Правда, Миня? — спросила она входящего мужа.

— Что?

— Решили на дачу все вместе ехать. Ты не против?

— Добро.

Он предпочитал обдуманную немногословность. Терпеть не мог эмоции. Он был холодным каменным замком.

Так через полчаса, балагуря о пустяках, они собрались и спустились на лифте к машине с пятью сумками домашнего комфорта.

— Последняя модель? — оценивающе восхитился Поэт, обходя красавец автомобиль, сверкающий в лучах дня.

— Уже предпредпоследняя.

Автомобили этой марки, получавшей все большее распространение не только у людей среднего достатка, в народе ласково называли «черепашками» — из-за мощного панциря и абсолютной надежности, а еще из-за того, что «черепашки» служили самоходными крепостями своим владельцам, что становилось актуальнее день ото дня. Если бы настала такая нужда, то машина могла превратиться в мобильное бомбоубежище с регулируемым микроклиматом, способная обеспечивать безопасность владельца и его семьи до скончания их века.

Наши дачники проникли внутрь, заперлись и плавно тронулись с места, продолжая меж тем начатую беседу.

— А вы богатая семья по сравнению с остальными? — нескромно спрашивает Егор.

— У него ускоренный курс детства, он прошлого не помнит, комментирует Поэт.

— Середина, — отвечает Миня.

— А где вы работаете? Сколько зарабатываете?

— Три подачки, — шутит Поэт: — аванс, получку и премию.

— Я на Комбинате, в Бюро Эстетики Продукции, восемь часов, пятидневка, — за все про все сто двадцать монет.

— Миня, — позвала Виола. — Остановись, я манны куплю.

Минилай припарковал авто в тесный промежуток меж «линкором» и «благородным» и обернулся к Егору:

— Сходи с ней.

— Ага, — кивнул Егор и вылез, еле протиснувшись в узкую щель. Виола сжала его локоть и, маневрируя им, двинула наперерез людскому потоку, как буксир водит судна к причалу, а потом бурное течение, привыкши к ним, сменило направление и внесло их в блистательный супермаркет. Тех, кого заносило сюда, ревниво обслуживала холодная автоматика. Виола прошлась вдоль парочки длинных демонстрационных рядов, погоревала о дороговизне всего, взяла несколько пакетов упругих серых кусочков манны и они выбрались обратно.

— Ты какой-то чудный, — сказала она Егору.

— Почему?

— Ну, не знаю. Не такой какой-то.

— Какой?

И снова подхватил их гольфстрим.

Позади «высокородного» раздавались выкрики и Виола прошептала:

— Скорее Е! Типари!

Минилай отворил им дверцу и они ввалились в край южных благоуханий и мягкой музыки. Ничто постороннее сюда не проникало и они поскорее уселись, но не тут-то было. Не было теперь никакой возможности сдвинуться с места, потому что потасовка между двумя толстяками с кастетами и группкой молодых парней переместилась прямо на место выезда их «черепашки». Минилай терпеливо посигналивал.

— Типари! — злобно плюнула Виола. — Обнаглели!

Молодые парни, как казалось вначале, как-то неудачно отмахивались, но вдруг упал один толстяк, а потом почти сразу второй и их стали жестоко пинать, превращая красные хари в красные месива, а людской поток на недалеком тротуаре продолжал мерно течь, а если кто и оглядывался, тут же отворачивался и скрывался в толпе. Их не касалось. Их святой покой охранялся оплачиваемой полицией. Но вот, наконец, подскочили полицейские в полной защитной экипировке с электрическими хлыстами, да к тому времени молодых парней уже простыл и след.

Офицер копов приблизил лицо к стеклу и постучал по нему костяшками тыльной стороны кисти — он не видел внутренностей «черепашки».

— Имеешь право не открывать, — сказал Поэт.

— Угу, — буркнул Миня. — Он еще посигналил, а потом круто рванул скорость и влился в поток машин, двигавшихся из города. Они спешили на дачу.

В оконце Егор стал наблюдать за дорогой и разглядывать обгоняемые автомобили. Это были обтекаемые черные «капли» со срезанным днищем и заостренным задним бампером, или длинные спортивные «снаряды» с богатым хвостовым оперением, или крохотные юркие «малышки».

— А как поживает наш мэр? — неожиданно спросил Поэт.

— Как. Пенсионеры за него горой — переизбрали на второй срок.

— Боже избавь! Склизкий вертлявый угорь! Он умудряется всех умасливать, и при этом все себе прет, и прет, и прет. Подозреваю, что он полгородской казны разделил по родственникам и на две свои виллы, а уж сколько у него гаражей, квартир, собственности, а сколько земли — так поди, посчитай!

— Откуда вы знаете? — спросил Миня.

— Э, да была бы охота — узнать все можно.

— А кто теперь не прет! — сказала Виола. — Каждый со своей колокольни. Ведь не зря же, в конце концов, он и учился в столичном университете, чтобы уметь лавировать.

— Ха, — хохотнул Поэт. — Тащат все, а кто имеет образование, тот, вдобавок, еще знает что надо тащить в первую очередь?

— Ну конечно!

Егор обернулся к ним и сказал:

— Даже не качает. Хороший асфальт.

Сразу и опять вклинился Поэт:

— Это не асфальт. Одна фирма запатентовала изобретение: что-то связанное с кораллами, которые заливают какой-то гадостью. И теперь по договору с местной администрацией покрывают дороги. Деньги гребут бульдозером. Скажи? — спросил он у Минилая.

— Тормози-и! — заорала Виола. — Тормози-и!!!

Это мальчуган школяр перелез через оградку и, дождавшись просвета, как ему казалось, побежал на другую сторону дороги. И чего-то он, видно, не учел…

… Половину намеченного он проскочил, но навстречу несся желтый фургон…

… Визжали шины и гудки…

… Фургон же и увез его в клинику…

… А когда «черепашка» вновь тронулась из узелка машин, у Егора долго стояло в глазах желтое пятно.

И когда они полчаса дрыхли перед закрытым шлагбаумом, за которым, брякая буферами и чмокая отошедшим рельсом, телепался по стрелкам товарняк, желтое пятно еще стояло и стояло.

— Виола, — как будто ни в чем не бывало спросил Миня, — ты Дудзика знаешь? Сосед через гараж напротив. У него еще сын в Лицее.

— Ну и?

— У них в позапрошлом году квартиру обворовали, они железную дверь поставили; потом, в прошлом году, их месяц досаждали телефонными звонками, высчитали когда все отлучатся из дому, срезали плазменным резаком замок и снова обокрали. Тогда они договорились с соседями и вскладчину приобрели на весь подъезд домофон, а себе еще и супердверь. Так три дня назад снова залезли — через крышу — и обобрали подчистую, видно даже не торопились. Драгоценности, шубы, технику — все! И самое интересное, что никто ничего не видел.

— А может и видели, да промолчали — откуда мы знаем?

— Может и видели. Ну а полиция поискала — тю-тю. Дудзик, бедняга! Представляешь его состояние?

— Вот так! — сказал Поэт, обращаясь к Егору.

Егор кивнул головой.

«Черепашка» взлетела на запруженный машинами мост, перекинутый полосатой трапецией над свободными водами великой реки от взметнувшегося ввысь правого берега до растекшихся слева мокрых пятен заливных лугов, и выскочила на скоростную трассу до Багадага. Самое трудное на этом пути было выехать из города. Теперь уж в окно виднелись косяки резиновых лодчонок с рыбаками и усиками удочек, кустарники по пояс в воде и неоседающий пух белых облаков.

— А у моего друга был кот, — стал вспоминать Поэт, — кот Лизка. Своенравнейший котище — жуть. Гордец страшенный. Он по карнизу одиннадцатого этажа ходил по всем соседям. Зайдет, бывалыча, к кому-нибудь на кухню, — умный, чертяка, — открывает морозилку и жрет сосиски от души. Любые дверцы открывал.

— И что? — спросил Егор.

— Ничего. Его потом, говорят, в форточку выбросили. Да, кстати, Миня, я все хотел спросить!

— Спрашивай.

— В последнее время заметно участились встречи людей с привидениями. Это связывают с деятельностью комбината.

Минилай поморщился и, не отрывая взгляда от дороги, сказал:

— Иной раз, сами того не замечая, мы спрашиваем о вещах, о которых другие дают подписку о неразглашении…

— Да ладно тебе! Все же все знают! Киберпсихика, «невидимки», «ловушки», визиоэффекты?

— Молчание, как говорится, жизнь.

— Гм! — Поэт очевидно рассердился и обиделся. — Если в обществе существуют общественно значимые тайны, оно не может называть себя демократическим.