Лисавета Иванна велела кланяться

— Может, дело какое имеешь?

— Имею, — ответил Егор. — Заблудился. А до города как, далеко?

— Что, до Гдатска?

До Гдатска? Егор побледнел. Сунул руку в карман, к пистолету, сказал:

— Да, конечно, до Гдатска.

Старик усмехнулся:

— Вопрос не ко мне. Я в городе сызмальства не был. А что мне там делать?

Егор почувствовал — старик боится и, значит, лишнего не спросит, а сам же будет отвечать с охотой и пространно, стараясь угодить… И он сказал:

— Ну а дорогу все равно ведь знаешь.

— Дорогу! — старик презрительно хмыкнул и даже мотнул головой. — Какая тут дорога! Правда, зимой еще так—сяк… — и спохватился: — Говорят! А летом одне болота, — и почтительно спросил: — А вы, надо полагать, издалека будете?

— Издалека, — нехотя согласился Егор.

— Ага, ага, — старик понимающе закивал… а потом вдруг неестественно оживился: — Хорошо, что вы к нам приехали! Места у нас здоровые, целебные. Тут неподалеку кипячие ключи бьют, — и тут же, как бы невзначай, спросил: — Ну и как, нашли кого?

— Кого? — не понял Егор.

— Вот я и говорю! — согласился старик. — Искать—то некого. Глушь, извольте доложить. А то понаехали, понимаешь… — но спохватился и сказал со вздохом: — Конечно, вы не по своей воле ездите, приказано.

Егор молчал. Ну вот! Похоже, он действительно где—то в Восточных округах и где—то рядом Гдатск, тот человек… Старуха, получается, была права, а он, глупец… Что делать?

Старик понял молчание гостя по—своему.

— Приказано! — повторил он задумчиво. — Радости, конечно, мало, зато служба почетная. Да я и сам по молодым годам хотел к вам податься. Не взяли. Сказали: нет в тебе становой жилы; ленив, нерасторопен. Да… Так оно и вышло.

Старик встал со скамейки, развел руками и с неподдельной горечью сказал:

— Глянь, что нажил. Ничего! Гол как сокол.

Помолчав, но так и не дождавшись ответа, он успокоился и опять заговорил торопливо, заученно:

— А вы не извольте гневаться. Ведь что я дома сижу, так на то и зима. Зимой какая работа, зимой скотина по дворам. Я, как во всех бумагах прописано, читали ведь, здешний пастух. Летом в поле, зимой — на печь, и сплю как медведь. Уж такая натура, куда от нее?!

И тут вдруг резко, вдруг, с грохотом — настежь распахнулась входная дверь. На пороге показались бравые молодцы в черных шинелях и с тяжелыми длинноствольными ружьями наперевес. Человек шесть. Пластуны. СОО.

— Стоять! — заорал один из них, первым заходя в горницу.

Егор вскочил, схватился за карман… да передумал, поднял вверх руки и застыл.

В избу вошел еще один пластун — но не с погонами, а в эполетах. Шинель на нем была добротная; бобровый воротник…

— Гражданин обер—вахмистр! — один из молодцов вскинул руку к фуражке и лихо козырнул.

— Сам вижу! — перебил его вошедший.

Затем он вышел на середину избы, с улыбкой посмотрел на старика и четко, с расстановкой сказал:

— Ну, дед, доигрался. И пойдешь ты теперь к бабке—покойнице. Михайла!

В избу втолкнули крепкого еще мужика в армяке и высоких городских сапогах. Мужик, насупясь, старался ни на кого не смотреть. Старик повернулся к нему и сказал:

— До лета ты доживешь.

Михайлу эти слова не задели, зато обер—вахмистр выкрикнул:

— Оба! К стене!

Старик, а за ним и Егор послушно подошли к стене и стали к ней лицом. Старик уже начал было поднимать руки, но тут Михайла сказал:

— Гражданин обер—вахмистр, здесь.

— Да? К другой!

Старик и Егор перешли к другой стене и встали, опираясь на нее поднятыми руками.

— Давай! — приказал обер—вахмистр.

Пластуны, помогая себе ружьями, принялись отдирать доски, которыми была обшита стена… и на пол посыпались игрушки; новенькие, только что из—под ножа — лошадки, медведи, барыни, гусары. Пластуны топтали игрушки сапогами, рубили саблями — деловито, основательно, в полном молчании. Когда же все найденное было порублено в мелкий щеп, обер—вахмистр, кивнув на соседнюю стену, спросил:

— А там что?

Михайла отрицательно покачал головой.

— Ну что ж, — сказал обер—вахмистр, — и то хорошо. Эй, Селиван!

Старик отошел от стены. Один из пластунов заломил ему руки за спину, связал их веревкой, подтолкнул к двери… И, указав на Егора, спросил:

— А с этим как?

Селиван задержался у двери.

— Я этого малого знать не знаю, — сказал он. — Зашел; дай, говорит, погреться. Отпустите его!

— Сейчас, сейчас, — не стал спорить обер—вахмистр. — Обыскать!

Стоявший рядом с ним пластун залез Егору в карман полушубка, достал оттуда пистолет, рассмотрел, взял себе. Залез во второй… И подал обер—вахмистру медальон.

— Ого! — присвистнул обер—вахмистр. — Да это даже не игрушка! Тут за одно ношение, и то кандальная статья. Где взял?!

Егор молчал. Как так? Ведь медальон остался у старухи. Ведь он же отдавал…

— Молчишь? — недобро усмехнулся обер—вахмистр. — Ну ничего, потом заговоришь. Взять!

Егору тотчас заломили руки. А обер—вахмистр, оттолкнувши Селивана, вышел во двор, лениво повалился в розвальни, сказал:

— Миките быть за старшего!

Потом толкнул Михайлу в спину, приказал:

— Гони! — и вскоре скрылся за холмом.

Глава пятая. Свинья не съест

Микита — мрачный пожилой десятник — вывел Егора и Селивана на улицу и тут же вернулся во двор помогать товарищам. Разбившись на две команды, пластуны толстыми веревками зацепили по бревну, что выступали на углу сруба, и потащили в разные стороны. Бревна подались, поехали — сруб затрещал и осел.

— Так, хорошо! — крикнул стоявший на углу Микита и перекинул веревки на следующий венец. — Полегче! Солому не порушь! — и с опаской посмотрел на покосившуюся крышу.

Пластуны вновь принялись тащить. Венец не подавался; служивые кряхтели, поругивались, лица их от напряжения налились кровью. Щека у Селивана болезненно дернулась; старик обреченно вздохнул и спросил:

— Тебя как звать, малый?

— Егор.

— А, Егорша. Ты, это… от Терешки будешь?

— Нет, я сам по себе, — осторожно ответил Егор.

— Э… раз! Э… раз! — кричал Микита. — Стой, дьяволы! Куда?!

Однако было поздно. Пластуны рванули что было сил, и на этот раз изба развалилась окончательно. Сруб раскатился, рассыпалась крыша; протыкая солому, торчали к небу голые стропила; над развалившейся постройкой клубилась густая рыжая пыль.

— Что это? — испуганно спросил один из пластунов.

— Что, что! — передразнил Микита. — Печь завалили, вот что. А надо было с крыши начинать. Теперь вот поди разбери! — и в досаде плюнул на снег.

Пластуны побросали веревки, подступили к развалинам и стали ловко, без лишней суеты раскатывать бревна. Селиван сокрушенно покачал головой и сказал:

— Ну, дожили! А начиналось хорошо. Всем — землю, волю всем. Придешь на сходку, крикнешь… А теперь? И то нельзя, и это. Чуть что, сразу в острог.

Егор молчал, смотрел, как пластуны деловито сортировали разоренную постройку: солому в одну сторону, бревна получше — в другую, поплоше — в третью, а доски и прочую мелочь бросали в общую кучу, которую уже успели поджечь.

— Вот взять меня, — опять заговорил старик. — Чем виноват! Игрушки режу. Смех! В Ту Пору б я… Ну а теперь Верховный Круг издал указ: всяк, кто в сей трудный для державы час уходит от насущных нужд…

Но тут его окликнули:

— Дядь Селиван!

Старик оглянулся. Двое пластунов в сомнении ворочали бревно, а третий спросил:

— На баню сгодится?

— Нет, там одна труха внутри, тепла не удержит, — ответил старик. — Вы лучше вон то возьмите.

Негодное бревно полетело в огонь. Селиван пристально посмотрел на Егора и, помолчав, сказал:

— Но только что моя вина? Пустяк. Вот ты… — но, не решившись продолжать, замолчал.

Бревна тем временем были уже разложены по сортам, солома сметана в стог, доски почти догорели, а само место усадьбы засыпано снегом, который пластуны заканчивали утаптывать.

— Так, молодцы! — похвалил их Микита. — А колодец засыпали?

— Нет у него никакого колодца, — отозвался один из пластунов.

Микита посмотрел на Селивана и подчеркнуто строго спросил:

— Где колодец?

— А зачем мне колодец, я ж не водяной! — сдерзил старик.

Микита нахмурился, но ничего не ответил. Пластуны перестали утаптывать снег, и опять тот же самый из них зло сказал:

— А чего, они все колдуны! Им вода не нужна, они древесным соком питаются.

— Ну и вахлак ты, Потап! — мрачно сказал Микита, поправил поясной ремень и приказал: — Стройся! — потом повернулся к арестованным и добавил: — За мной!

Отряд и арестованные пошли к околице, и лишь один пластун остался на разоренной усадьбе. Он приставил ружье к ноге, отвел руку так, чтоб солнечные блики заиграли на штыке, и больше уже не шелохнулся. Вокруг, на деревенской улице, по—прежнему не было видно ни человека, ни скотины.

Выйдя за деревню, Микита почему—то свернул с широкой накатанной дороги и повел отряд прямо через поле. Снег в поле был глубокий, идти тяжело, но пластуны молчали, не ругались. Молчал и Селиван. Он только время от времени искоса поглядывал на Егора да понимающе качал головой. Ну еще бы! За игрушки много не бывает; ну, дадут ему шомполов, ну, еще ноздри вырвут — и отпустят, а если будет упорствовать, так и забреют, упрячут в острог на работы, и все. А медальон — это уже совсем другое.

Вот только как он, этот медальон, очутился у него в кармане? Ведь он же отдавал его старухе! Он это четко помнит, тут не может быть никаких сомнений. Отдал, она и разозлилась, и приказала заворачивать, извозчик резко осадил — и сани на бок, и он и вылетел… И вот он с медальоном и в Восточных округах. Вот это вылетел, вот это откатился! Три тыщи верст без малого. Вот… Да! Вот Сабанеев и кричал: «Да ведьма она, ведьма распроклятая! А ты, Егор, дурак, жизни не знаешь! Ты еще пожалеешь, дурак, да только потом будет поздно, когда тебя под вешалку поставят!». Вот как кричал. А не донес. Он и сейчас не донесет, он и на очной ставке скажет, что, мол, не знает, не видал. А на груди у него оберег: от пули и от сглазу…

— Эй! — прикрикнул Микита. — Не спать!

Егор прибавил шагу. Рядом с ним, тяжело отдуваясь, шел Селиван и мрачно приговаривал:

— Ать—два. Ать—два… Ать—мать. Ать—мать.

Один из пластунов молча дал Селивану затрещину. Старик на это сразу же ответил:

— Ох, какой смелый, а! Ох, чтоб ты завтра был таким! А завтра у тебя будет горя…

— Молчи! — рявкнул пластун.

— Я помолчу! Я помолчу! — не унимался Селиван. — Сегодня я, а завтра ты!

— Да я!.. — взревел было пластун и уже замахнулся ружьем…

Но тут вмешался Микита, велел:

— Эй, осади! Осади, я сказал!