В стране уходящей натуры

Мы с ней лежали в канаве, тяжело дыша, вцепившись друг в друга. Когда последний Бегун скрылся из виду, до Изабель, кажется, окончательно дошел смысл происшедшего. Она села, огляделась вокруг, посмотрела на меня, а затем из ее глаз медленно покатились слезы. Минута страшного открытия. Не того, что едва не погибла, а того, что не понимала, где находится. Мне было жаль ее и немного не по себе. Кто эта худая дрожащая женщина с вытянутым лицом и запавшими глазами и что я делаю рядом с ней, на булыжной мостовой? Она производила впечатление полупомешанной, и первым моим побуждением было бежать от нее подальше.

— Бедное дитя. — Она осторожно дотронулась до моего лица. — Бедное, несчастное дитя, смотри, как ты порезалась. Хотела помочь старой женщине, и вот на тебе. А знаешь почему? Я приношу несчастье. Все это знают, только не решаются сказать мне правду. Но я сама знаю. Можно мне об этом не говорить.

Из ссадины на левом виске (видимо, поцарапалась о камни, когда упала) сочилась кровь. Ничего серьезного. Я уже хотела распрощаться, но не смогла бросить ее одну посреди улицы. Надо проводить ее до дому, убедиться, что по дороге с ней ничего не случится. Я помогла ей встать на ноги и забрать свою тележку.

— Фердинанд будет в ярости, — сказала она. — Третий день подряд прихожу с пустыми руками. Если так и дальше пойдет, нам конец.

— Сейчас, мне кажется, вам лучше пойти домой, — сказала я. — Отдохните. Вы не в том состоянии, чтобы толкать тележку.

— А Фердинанд? Если я ничего не привезу, он меня растерзает!

— Не растерзает, — успокоила я ее. — Я ему объясню, что произошло.

Я сама не понимала, что говорю, в меня словно вселилась какая-то сила: внезапный приступ жалости, наивное желание защитить эту несчастную. Может, все эти истории о чудесном спасении — не такие уж и выдумки? Если им верить, ты в ответе за спасенного, и, хочешь или нет, тебя с ним на всю жизнь связывает неразрывная нить.

Почти три часа мы добирались до ее дома. В обычных обстоятельствах хватило бы и часа, но Изабель еле шла, у нее заплетались ноги, и когда мы наконец добрались, уже садилось солнце. То и дело тележка выскальзывала у нее из рук («пуповину» она где-то недавно посеяла) и с грохотом убегала по булыжной мостовой. После того как какой-то проходимец чуть не увел ее у нас из-под носа, я взялась за обе тележки, и это еще больше замедлило наше продвижение. Мы выбирали обходные дороги в шестой избирательной зоне, стараясь держаться подальше от всех этих «таможен» на Мемориальной улице, потом долго тащились через Офисный сектор по Пирамидной улице, где недавно выстроили полицейские бараки. За это время Изабель в своей сбивчивой манере успела мне поведать многое из своей жизни. Ее муж когда-то был преуспевающим рекламным художником, но одни компании позакрывались, другие дышали на ладан, и Фердинанд остался без работы. Он запил. Деньги по ночам подворовывал у жены из сумочки, а еще развлекал рабочих винокуренного завода танцами и разными байками. Но однажды его сильно избили, и с тех пор он на улицу не выходил. Сидел затворником в их крошечной квартирке, неразговорчивый, безразличный к завтрашнему дню. В практические вопросы он не вникал, оставляя их на усмотрение жены. У него было хобби: миниатюрные кораблики в бутылках.

— Они такие красивые, что за них я готова ему все простить, — сказала Изабель. — Каждый как настоящий, только крошечный. Хочется превратиться в маленького человечка и уплыть на этом кораблике далеко-далеко… Фердинанд художник, — продолжала Изабель. — Он всегда был отрешенным и непредсказуемым. Одно начинает, другое бросает, увлекающаяся натура. Но ты бы видела, какую он рисовал рекламу! Все приглашали его наперебой. Аптекари, бакалейщики, ювелиры, владельцы питейных заведений и книжных магазинов. В то время у него была своя мастерская, очень уютная, к тому же в самом центре, в районе больших универсамов. Сейчас все это в прошлом — ножовки, кисти, ведра с краской, запахи лака и опилок. Все пропало во время очередной зачистки нашей избирательной зоны. Это был конец.

Я не поняла половины из того, что услышала. Но, восстановив общую картину из разрозненных фрагментов, я сообразила, что у нее было трое или четверо детей, которые то ли все умерли, то ли разбежались. После того как Фердинанд потерял работу, Изабель подалась в мусорщики. И не в сборщики отходов, как можно было бы ожидать в ее-то возрасте, а в рециклеры. Хуже она ничего не могла придумать. Медлительная, простодушная и нерешительная, Изабель со мной согласилась, однако заметила, что эти недостатки она компенсировала другим — шестым чувством, особым нюхом, который приводил ее в нужное место. Она и сама не могла это толком объяснить, но факт остается фактом, она делала поразительные находки: сумка с кружевным бельем, подарившим ей с Фердинандом месяц безбедной жизни, совершенно целехонький саксофон, запечатанная коробка с новыми кожаными ремнями (словно вчера изготовленными, хотя последняя кожмануфактура обанкротилась лет пять назад), Ветхий Завет на рисовой бумаге, в переплете из телячьей кожи, с золотым обрезом. Впрочем, это былые заслуги, поспешила добавить Изабель, за последние полгода ее дар явно пошел на убыль. Она выдохлась, ноги стали сдавать, и сосредоточиться на работе никак не получалось. Она перестала узнавать улицы, забывала, откуда только что пришла, путала зоны и кварталы.

— То, что ты оказалась неподалеку, разве не чудо, — сказала она, когда мы остановились передохнуть возле какого-то подъезда. — Чудо, а не случайность. Я так долго молилась Богу, что Он послал мне спасительницу. Я знаю, люди перестали разговаривать с Богом, но я без Него не могу. Каждый день думаю о нем, молюсь Ему, когда муж засыпает, мысленно все время говорю с ним. Поскольку Фердинанд весь день молчит, Бог остался моим последним другом, единственным, кто меня еще слушает. У Него, конечно, и без старой одинокой женщины своих дел хватает, но Бог — настоящий джентльмен и не вычеркивает меня из списка. Сегодня вот позаботился, тебя прислал. Ты такая славная девочка, посланница Божья, и я о тебе позабочусь, я сделаю для тебя все, что в моих силах. Тебе больше не придется ночевать на улице и гнуть спину с утра до вечера. С этим покончено, я тебе обещаю. Пока я жива, у тебя будет свой дом, что бы там Фердинанд ни говорил. У тебя будет крыша над головой и кусок хлеба. Так я отблагодарю Бога за то, что Он для меня сделал. Он услышал мои молитвы и послал мне тебя, мое золотое дитя, мою дорогую Анну.

Их дом стоял в Цирковом проезде, спрятанный в лабиринте тупичков и грунтовых дорожек, в самом сердце второй избирательной зоны. В этом старейшем квартале я бывала раза два. Мусорщику здесь почти ничего не светит, и в этой паутине улочек легко заблудиться. Дома здесь были в основном деревянные. Если от каменных строений оставалась часть фундамента да груды кирпичей и пыли, то здесь все сгнивало, проседало под собственным весом, медленно врастало в землю. Те шли в распыл, эти усыхали, как обессилевшие древние старцы, как обезножевшие подагрики. Проваливались крыши, кровельный материал превращался в труху, дома заваливались вправо и влево, точно складные кубики, — казалось, ткни в них пальцем или просто дунь посильней, и они рухнут.

Дом Изабель неожиданно оказался каменным. Шесть этажей, по четыре маленькие квартирки на каждом, темная лестница с выщербленными, расшатанными ступеньками, облупившаяся краска на стенах. Всюду по-хозяйски разгуливали муравьи и тараканы, в нос шибали запахи кислятины, давно не стиранной одежды и пыли. При всем при этом дом был еще довольно крепкий, и я подумала, как мне несказанно повезло. Видишь, как у нас все быстро меняется. Если бы днем раньше кто-то мне сказал, что я поселюсь в таком доме, я бы посмеялась. И вот ведь привалило. Нищета и комфорт — как все зыбко. Через каких-то три-четыре месяца после приезда в город я обрела свой угол — как будто так и надо.

Фердинанд по поводу моего вселения шуметь особенно не стал. Тактически Изабель повела дело грамотно. Вместо того чтобы обратиться к нему за согласием, она просто поставила его в известность, что отныне в квартире живут трое. Так как решение всех практических вопросов Фердинанд давно предоставил жене, он не мог бы настаивать в данном случае, ибо тогда ему пришлось бы брать на себя ответственность и в других делах. Кстати, о боге она больше не поминала. Просто изложила ему факты с полной серьезностью: где, когда и как я ее спасла, без всяких там виньеток или комментариев. Фердинанд молча выслушал с безразличным лицом, уставившись в окно и лишь искоса поглядывая на меня, как будто все это не имело к нему никакого отношения. Когда Изабель окончила свой рассказ, он словно задумался на секунду, а затем пожал плечами. Он впервые остановил на мне свой взгляд и изрек:

— Зря хлопотала. Нечего было хвататься за старый мешок с костями. — Не дожидаясь ответа, он уселся в углу на стул и принялся за миниатюрную модель корабля.

Фердинанд оказался все же более сносным, чем можно было предположить, во всяком случае, поначалу. В смысле общения это был, конечно, ноль, но, по крайней мере, ожидаемых выпадов не последовало. Его дурной характер то и дело напоминал о себе короткими вспышками, а в основном он молчал, упорно не принимая участия в разговорах, нахохлившись в своем углу, как какой-нибудь злой тролль. Внешность у него была отталкивающая, что, в принципе, могли бы искупить иные качества — обаяние, великодушие, доброта, но таковые отсутствовали. Костлявый, сгорбленный, с большим крючковатым носом, наполовину облысевший. Остатки волос кучерявились и неопрятно торчали во все стороны. Кожа неестественной, болезненной бледности, которую еще подчеркивала густая черная растительность, покрывавшая все его тело. Хронически небритый, одетый в лохмотья, вечно босой, он являл собой карикатурный вариант бича, собирающего на пляже бутылки. Можно было подумать, что этот корабельный бзик заставил его играть роль человека, выброшенного на необитаемый остров. Или наоборот. Быть может, чувствуя себя загнанным, он начал строить кораблики от внутреннего разлада, втайне мечтая о спасении. Хотя это, разумеется, не значит, что он рассчитывал быть спасенным. Нет, он отлично знал, что выкарабкаться невозможно. В один из редких моментов благодушия он мне признался, что вот уже четыре года не выходит из квартиры.

— Там верная смерть, — сказал он, показывая жестом за окно. — Океан кишит акулами, кашалот заглатывает человека целиком. Мой тебе совет: держись берега. Разведи сигнальные костры и жди.

Что касается талантов Фердинанда, то тут Изабель не преувеличила. Его кораблики, чудо моделирования, верх совершенства, поражали своим замыслом и исполнением. Получив необходимый материал — куски дерева, бумагу, клей, нитки, пустую бутылку, Фердинанд так уходил в свою работу, что дом переставал для него существовать. Лучший способ общения с ним заключался в том, чтобы его не замечать. Поначалу я лезла из кожи вон, пытаясь доказать ему свое расположение, но он выстроил такой непроходимый частокол, презирая и себя, и окружающий мир, что все мои попытки пробиться оказались тщетными. Приятные слова вызывали у него скорее обратную реакцию. Однажды я совершила ошибку: выразив свое восхищение его кораблями, я сказала, что при желании он наверняка мог бы выручить за них большие деньги. Фердинанд пришел в ярость. Вскочив со стула, он носился по комнате, размахивая складным ножом перед моим носом.

— Продать мой флот?! — орал он во весь голос— Совсем, что ли, того?! Только через мой труп! Ни одного не отдам! Бунт на корабле, да? Мятеж против капитана? Еще одно слово, и тебя вышвырнут за борт!

Второй его страстью было ловить мышей в доме. По ночам они рыскали за стеной в поисках жалких крох. От шума мы просыпались, но изловить этих умных мышей было не так-то просто. Фердинанд смастерил клетку из деревянных планок и проволоки и перед сном клал в нее наживку. Когда мышь залезала в клетку, дверца захлопывалась. Случалось это редко, пару раз в месяц, но если поутру Фердинанд обнаруживал в клетке пленницу, счастью его не было предела: он скакал вокруг, хлопал в ладоши и заливался своим лающим смехом. Затем он вытаскивал мышь за хвост и начинал методически ее поджаривать над огнем в печи. Зрелище было не для слабонервных. Мышь отчаянно пищала и извивалась, а он как ни в чем не бывало продолжал свое дело, тихо посмеиваясь и бормоча что-то насчет хорошо прожаренного мяса. «Банкет в кают-компании!» — восклицал он по завершении процедуры и — хрум, хрум — пожирал свою добычу вместе с шерстью и потрохами, при этом с его лица не сходила демоническая ухмылка. Косточки он выплевывал и складывал на подоконнике. Высушенные кости позже шли в дело, превращаясь в мачты, флагштоки и гарпуны. Однажды, помнится, он из мышиных ребер понаделал весел для галеры. В другой раз он поместил мышиный череп в виде резной фигуры на бушприте пиратской шхуны. Вещица, не спорю, получилась изящная, хотя я и не могла на нее смотреть без содрогания.

В ясные дни Фердинанд усаживался перед открытым окном и, положив подбородок на руки, а руки на подушечку, часами смотрел на улицу. Поскольку он не произносил ни слова, понять, о чем он думает, было невозможно. Но спустя какое-то время после этих бдений он вдруг начинал что-то яростно бормотать, нести какую-то воинственную чушь:

— Перемолоть их всех. Перемолоть и по ветру развеять. Свиньи, все свиньи! Что, слабо меня сковырнуть, голубь сизокрылый? Можешь не пыхтеть, хрен ты меня здесь достанешь!

Бессвязные фразы сочились из него, как яд, требовавший выхода. Пошипев и повозмущавшись так минут двадцать, он так же внезапно и без видимого повода снова уходил в себя, словно выпустив весь пар.

Его кораблики становились все меньше и меньше. От бутылок из-под виски и пива он перешел к бутылочкам от сиропа против кашля и пробиркам, потом к пузырькам от духов, пока его модели не стали совсем уж микроскопическими. Этот тяжелый труд, казалось, должен был забирать у него все силы, но Фердинанд не ведал усталости. Чем миниатюрнее кораблик, тем сильнее он к нему привязывался. Пару раз, проснувшись раньше обычного, я обнаруживала его сидящим у окна и играющим с каким-нибудь крошечным парусником, как шестилетний мальчик: водит его туда-сюда по воздуху, словно по воображаемому морю-океану, и тихо что-то выкрикивает разными голосами — за всю команду. Бедный, бедный Фердинанд.

— Чем он меньше, тем лучше, — похвастался он как-то вечером очередной своей моделью. — Когда-нибудь я сделаю такую крохотулю, что ее никто не увидит. Тогда, бродяжка, ты поймешь, с кем имеешь дело, и перестанешь задирать нос. Вот такую крохотулю! Обо мне напишут книгу, и я стану знаменитым. Посмотрим, что ты тогда скажешь, шлюшка! Попадешь под винт и даже моргнуть не успеешь. Ха, ха, ха. Даже не успеешь сообразить, что это было!

Мы жили втроем в комнате примерно семь на пять. Там была раковина, походная туристская печка, стол, два стула — с моим появлением добавился третий — и ночной горшок в углу за тонкой занавеской. Фердинанд и Изабель спали порознь, в разных углах, а в третьем спала я. Кроватями служили сложенные одеяла. В сравнении с ночлегом под открытым небом — шикарные условия.

Я сумела облегчить жизнь Изабель, и к ней, по крайней мере на первых порах, вернулись силы. Все обязанности, которые раньше ей приходилось выполнять в одиночку, — рециклерство. походы в Армию спасения, таскание продуктов с городского рынка, стряпня, опорожнение ведра с испражнениями по утрам, — теперь она делила со мной. Первые недели мы всё делали сообща. Сейчас мне кажется, это было наше лучшее время: мы выходили засветло и не спеша путешествовали по пустынным улочкам и широким бульварам. Если не ошибаюсь, это был конец апреля, и погода стояла на редкость солнечная; казалось, можно навсегда забыть о дожде, ветрах и холоде. Мы брали одну тележку (вторая оставалась дома), и я медленно толкала ее, примеряясь к шагу Изабель, давая ей время оценить обстановку. То, что она сказала про себя, оказалось чистой правдой. У нее был особый талант рециклера, и, даже будучи физически ослабленной, она многим дала бы сто очков вперед. Порой она казалась мне сущей ведьмой, способной отыскивать предметы с помощью магии. Я допытывалась, как ей удается это делать, но она мне так и не смогла толком объяснить. Перед тем как ответить, она останавливалась, обдумывала несколько мгновений, а затем произносила общие фразы о том, как важно «упорно заниматься своим делом» и «никогда не терять веры». Все это было слишком туманно и не вносило ясности. Если я у нее чему-то научилась, то не потому, что слушала ее объяснения, а потому, что наблюдала за ней со стороны, стараясь все впитывать. Это была такая односторонняя диффузия, сродни изучению нового языка. Мы продвигались, можно сказать, вслепую, без всякой цели, пока интуиция не подсказывала Изабель, где надо посмотреть, и тогда я отправлялась в эту точку, оставляя ее охранять тележку. При всеобщем дефиците мы возвращались домой с неплохим уловом, на жизнь вполне хватало, так что работа на пару приносила свои плоды. Мы почти не разговаривали. Об этой опасности Изабель меня не раз предупреждала. Ни о чем не думай. Растворись в уличной атмосфере, как будто ты сама по себе не существуешь. Раздумья, радостные или печальные, во время блужданий по городу — табу, голова должна быть свободной, мысли — только о ближайших действиях. Из всех ее советов этот был мне наиболее понятен.

Несмотря на мою помощь и сократившиеся маршруты, Изабель начинала понемногу сдавать. Ей становилось все труднее отхаживать свои километры, и однажды она просто не смогла подняться, так болели ноги, и мне пришлось идти одной. С этого дня рециклерство полностью легло на меня.

Такие вот дела. Я рассказываю тебе мою жизнь, стараясь ничего не упустить. Работу по дому тоже пришлось делать мне. Я принимала все решения, вникала во все мелочи. Мои слова наверняка вызывают у тебя улыбку. Ты хорошо помнишь, как это было заведено у нас дома: повариха, служанка, каждую пятницу стопка свежевыглаженного постельного белья в моей тумбочке. Мне не надо было ни о чем заботиться. Все само плыло в руки, и я не задумывалась откуда: уроки музыки, уроки рисования, лето за городом на озере, поездки за границу с друзьями. А тут я превратилась в Золушку для двух стариков, о существовании которых еще недавно даже не подозревала, — неземной в своей чистоте и доброте Изабель и вспыльчивого, грубого Фердинанда. Так странно, почти неправдоподобно. Но ведь Изабель спасла меня, как перед этим я спасла ее, и мне хотелось сделать для нее все, что в моих силах. Из бродяжки, которую они подобрали на улице, я превратилась в их ангела-хранителя. Без меня они не протянули бы и десяти дней. Не хочу хвастаться, но впервые от меня зависела жизнь людей, и я их не подвела.

Сначала Изабель упрямо повторяла, что с ней все в порядке — несколько дней отдыха, и она будет совершенно здорова.

— Вечером вернешься и застанешь меня на ногах, — так она напутствовала меня по утрам. — Это временное явление.

Но эта иллюзия быстро развеялась. Шли недели, а состояние ее не менялось. К. середине весны нам обеим стало ясно, что она не поправится. Мне пришлось продать ее тележку и лицензию рециклера какому-то дилеру на черном рынке в четвертой избирательной зоне. Для нее это был страшный удар. Наглядное подтверждение необратимости ее болезни. Но что нам оставалось? Тележка без дела стояла в коридоре, а денег хронически не хватало. Изабель первая заговорила на эту тему, но это не значит, что решение далось ей легко.

После этого события в наших отношениях что-то сдвинулось. Мы перестали быть партнерами. Терзаясь из-за того, что невольно взвалила на меня столько хлопот, Изабель превратилась в этакую заботливую мамочку, буквально дрожащую над каждым моим шагом. Векоре после того, как я снова стала рециклером-одиночкой, она задалась целью изменить мою внешность. Дескать, я слишком хорошенькая и соблазнительная для уличной шантрапы, а это опасно.

— С молоденькими девушками постоянно случаются ужасные вещи, — объяснила она. — Такие ужасные, что и сказать нельзя. Анна, дитя мое, если я тебя потеряю, я себе этого не прощу. Я умру на месте. Тут не до тщеславия, мой ангел. О красоте надо забыть.

Изабель говорила с такой внутренней убежденностью, что из глаз у нее потекли слезы. Я поняла: лучше согласиться, чем вступать в спор. Честно сказать, меня это сильно огорчило. Но я своими глазами видела вещи, о которых она боялась говорить вслух, так что мне, в сущности, нечего было возразить. Первое, чего я лишилась, были волосы. Тяжелое испытание. Я сидела, закусив губы и с трудом сдерживая слезы, а Изабель не умолкала, то и дело заговариваясь, все повторяла, какая я мужественная девочка, сама же вся дрожала от сострадания и жалости, и от этого мне становилось еще хуже. А в углу, сложив на груди руки, сидел Фердинанд и с отрешенностью, в которой угадывалась мстительная радость, наблюдал за этой сценой. Один клок за другим печально падал на пол, а из угла раздавался лающий смех:

— Ты становишься похожа на лесбияночку. Не повезло тебе, что у Изабель между ног давно все рассохлось.

— Не слушай его, мой ангел, — шептала мне на ухо Изабель. — Не обращай внимания на это чудовище.

Попробуй не обрати, когда от его злобного хохотка у меня холодело между лопаток. Закончив, Изабель протянула мне маленькое зеркальце. Первые мгновения были непереносимы. Я просто не узнавала этого уродца. Меня словно подменили. «Что со мной произошло? Где Анна?» Тут Фердинанд разразился прямо-таки сатанинским хохотом, и это меня доконало. Я запустила в него зеркальцем, которое, пролетев в сантиметрах от его лица, вдребезги разбилось об стену. Фердинанд вытаращился, от удивления у него отвисла челюсть. Придя в себя, он повернулся к Изабель и заорал в бешенстве:

— Ты видела? Она хотела меня убить!

Но, не встретив сочувствия с ее стороны, он быстро заткнулся и больше к этой теме никогда не возвращался.

Со временем я свыклась со своим новым обликом. Думаю, меня так перепугала именно идея трансформации. При более трезвом взгляде я поняла, что все не так уж и плохо. Изабель не собиралась делать из меня парня, приклеивать мне фальшивые усики и тому подобное, просто хотела пригасить все женственное и, в частности, убрать «протуберанцы», как она называла мои локоны. Собственно, я и в юности не стремилась выглядеть как мальчишка, тем глупее было бы делать это сейчас. Ты помнишь мою помаду и диковинные серьги, мои юбочки в облипку и укороченные платьица. Я всегда, даже подростком, любила изображать из себя женщину-вамп. Все, чего хотела Изабель, это чтобы я поменьше привлекала к себе внимания, чтобы на меня не оборачивались мужчины. После стрижки она вручила мне шапочку, просторную куртку, шерстяные брюки и добротные ботинки, которые она не так давно купила для себя. Ботинки были на размер больше, но две пары носков решили проблему. Мои грудь и бедра утонули в этом бесформенном наряде, и поводов для соблазна практически не осталось. Нужно было обладать большим воображением, чтобы разглядеть истинную суть под невзрачной оболочкой, а с воображением в нашем городе дела обстоят неважно.

Так я и жила. Весь день в поисках, вечером дома. Ни сил оглянуться вокруг, ни времени подумать о будущем. Наскоро поужинав, я хотела одного — рухнуть на свою подстилку. К сожалению, инцидент с зеркальцем сильно подпортил мои отношения с Фердинандом; я физически ощущала растущее напряжение. С тех пор как Изабель все дни проводила дома, лишив его свободы одиночества, он, кажется, только и ждал минуты, чтобы взяться за меня. Дело уже не ограничивалось брюзжанием или придирками по поводу приносимых в дом денег и еды. К этому я давно привыкла. Его новые выходки отличались особой злобностью и изощренностью. Я сделалась его единственной отдушиной, местом, куда он мог бежать от Изабель, а так как ничего, кроме презрения, он ко мне не испытывал и само мое присутствие было для него невыносимым, он изобретал всевозможные способы максимально осложнить мне жизнь. Он гнобил меня, как мог, кусал исподтишка. Раньше я знала, чего от него ожидать, а теперь чувствовала свою полную беспомощность.

Ты меня хорошо знаешь. Тебе известно, какие мечты и страхи, бури и тайные желания дремлют в этом теле. Они никуда не исчезают, даже в таком богом проклятом месте. Другое дело, что поводов для сладких грез здесь не много — на улицах не до эротических мечтаний, тут держи ухо востро, — но ведь случаются минуты, когда ты предоставлена самой себе, например по ночам, когда мир погружен в темноту, и тогда ты невольно начинаешь воображать себя в разных ситуациях. Сознаюсь, мои ночи тянулись тоскливо. Иногда я сходила с ума от всяких мыслей. Меня изводила боль внутри, сжигающая, мучительная, и с этим я ничего не могла поделать. Видит бог, я старалась взять себя в руки, но иногда боль становилась непереносимой, кажется, сейчас сердце разорвется. Я закрывала глаза и говорила себе «спи», а в мозгу проносились картины прошедшего дня, кошмары, мертвые тела, а в висках пульсировали последние оскорбления Фердинанда, — какой уж тут сон! Оставалось только мастурбировать. Извини за прямоту, но я предпочитаю называть вещи своими именами. Все мы время от времени прибегаем к этой разрядке, у меня же не было иного выхода. Я начинала почти бессознательно себя трогать, воображая, что эти руки принадлежат кому-то другому, я оглаживала живот, ласкала внутреннюю поверхность бедер, сжимала ягодицы, погружала пальцы в мягкие складки. Нас было двое, заключивших друг друга в объятья. Я, разумеется, понимала, что втягиваю себя в жалкую игру, но мое тело отзывалось на эти маленькие хитрости, и вот уже я чувствовала влажность между ног. Мой средний палец довершал дело, и, когда все заканчивалось, по жилам растекалась сладкая истома, тяжелели веки, и я наконец погружалась в забытье.

Вот и ладно. Однако проблема заключалась в том, что мы все находились в одной комнате, поэтому следовало держать рот на замке, я же пару раз не сдержалась, позволив себе то ли глубокий вздох, то ли короткий всхлип. Как выяснилось, у Фердинанда по ночам ушки на макушке, а так как мозги у него повернуты в одну сторону, он быстро сообразил, чем я занимаюсь. Его выпады приобрели ярко выраженный сексуальный оттенок, а шутки сделались еще вульгарнее. То он называл меня грязной шлюхой, то говорил, что ни один мужчина не притронется к такой фригидной кукле; то, что он противоречил сам себе, его, похоже, не смущало, главное — стрелять из всех орудий, не давая мне передышки. Подлость, конечно. Я знала, что это плохо для нас кончится. В его голове поселилась грязная мыслишка, и вытравить ее оттуда было уже невозможно. Он явно собирался с силами, готовился к решающим действиям, я видела, что с каждым днем он становится все смелее, все увереннее и готов привести в исполнение задуманное. Однажды я уже была в шаге от больших неприятностей, когда на меня набросился «таможенник» на Малдунском бульваре, но там было открытое место, и мне удалось убежать. Тут совсем другая история. В этой тесной квартирке я чувствовала себя как в мышеловке. Хоть всю ночь не спи…

Стояло лето, уже не помню, какой месяц. Дикая жара, кровь закипает, ночью нечем дышать. Даже после захода солнца горячий воздух висел тяжелым облаком, пропитанным омерзительными испарениями. В одну из таких ночей Фердинанд предпринял попытку: он подполз на четвереньках к моей постели со всеми мерами предосторожности. Уж не знаю почему, но стоило ему прикоснуться ко мне, как весь мой страх куда-то улетучился. Я изображала спящую и решала, то ли сопротивляться, то ли закричать во весь голос. Но вдруг я поняла, что не надо ни того ни другого. Фердинанд положил руку мне на грудь и издал мелкий смешок, такой раболепно униженный, какой может издать только живой труп, и в это мгновение я поняла, что я сделаю. Поняла с невероятной ясностью. Я не сопротивлялась, не кричала, я вообще никак не реагировала, словно это была не я. Все стало неважным, решительно все, кроме уверенности в том, что сейчас произойдет. В тот момент, когда Фердинанд ко мне прикоснулся, я поняла, что убью его. Эта уверенность была такой всеобъемлющей, такой мощной, что мне захотелось сказать ему об этом заранее, дабы он знал, что я о нем думаю и почему он заслуживает смерти.

Вытянувшись на моем убогом ложе, он прижался ко мне всем телом и давай тыкаться носом мне в шею, тихо приговаривая, что он во мне не ошибся, что сейчас он меня отымеет и что я буду на седьмом небе от счастья. Изо рта у него пахло вяленой говядиной и репой, которые мы ели на ужин. Мы были оба в поту, он тек с нас ручьями. Спертый воздух стоял без движения, и всякий раз, когда он клал на меня ладонь, я чувствовала, как из-под нее струится липкая дорожка. Я лежала безвольная, бесстрастная, безмолвная. Совсем потеряв голову, он уже не знал, за что меня хватать, и, когда он на меня взгромоздился, я соединила пальцы у него на горле. Я сжала их несильно, играючи, так, словно не устояла перед его чарами, и поэтому он ничего не заподозрил. Затем я надавила, и из его горла вырвался сдавленный хрип. Я почувствовала огромное счастье, подымающуюся волну безудержного восторга. Я словно преодолела какой-то внутренний барьер, и внезапно мир изменился, сделался невероятно простым. Я закрыла глаза и как будто полетела сквозь пустое пространство, в черное звездное небо. Пока мои пальцы стискивали горло Фердинанда, я знала, что я свободна. Ни земля, ни эта ночь, никакая мысль не смогли бы удержать меня.

А затем произошло нечто странное. В тот самый момент, когда оставалось сделать последнее усилие, я вдруг разжала пальцы. Нет, то была не жалость и не минутная слабость. Никакая сила на свете, даже если бы меня начали бить, не сумела бы ослабить эту мертвую хватку. Просто я ощутила ни с чем не сравнимое наслаждение. Не знаю, как еще сказать. Задыхаясь от влажной духоты и медленно, но верно приканчивая лежащего на мне мужчину, я неожиданно поняла, почему я это делала: не из ненависти и не из самообороны — из наслаждения самим процессом. Ужасное, убийственное открытие! Я выпустила горло и с силой оттолкнула от себя Фердинанда. В этот момент я не испытывала ничего, кроме горечи и отвращения. То, что я его до конца не задушила, было уже неважно. Имели значение только эти несколько мгновений — в ту или другую сторону. Главное же, пришло понимание: я ничем не лучше Фердинанда и вообще кого бы то ни было.

Из легких Фердинанда вырвался нечеловеческий протяжный звук, похожий на крик осла. Он катался по полу, царапая горло и хватая ртом воздух, грудь его судорожно вздымалась, — это было неуправляемое тело, грозившее переломать все вокруг.

— Теперь ты понял, — сказала я. — Понял, с кем ты имеешь дело? В следующий раз я буду менее великодушной.

Я не стала ждать, пока он придет в себя. Он остался жив, этого мне было достаточно, с лихвой. Я оделась, выскочила из квартиры, сбежала по лестнице и оказалась на улице. Все произошло так быстро. Каких-то несколько минут. Самое поразительное, что Изабель даже не проснулась. Я чуть не прикончила ее мужа, а она даже не пошевелилась в своей постели.

Побродив два-три часа по городу, я вернулась назад. Было около четырех утра. Фердинанд и Изабель мирно спали в своих углах. Я прикинула, что до шести у меня еще есть немного времени, а потом начнется сумасшедший дом: Фердинанд будет метаться по комнате, размахивать руками и с пеной у рта обвинять меня во всех смертных грехах. Иного трудно было ожидать. Единственное, чего я не знала, так это как на все это отреагирует Изабель. Сердце подсказывало, что она примет мою сторону, но полной уверенности не было. Кто его знает, чью сторону примет человек в критические минуты, какие тараканы выползут на поверхность в самый неожиданный момент. На всякий случай я готовилась к худшему — если все обернется против меня, сегодня я могу оказаться на улице.

Изабель, как водится, встала первая. Это было не так-то просто: по утрам ее изводили боли в ногах и обычно полчаса она собиралась с силами. То утро выдалось для нее особенно мучительным, и, пока она тяжело раскачивалась, я занялась повседневными делами: как ни в чем не бывало поставила чайник, нарезала хлеб, накрыла на стол. Всё как обычно. Чаще всего Фердинанд дрыхнул до последнего, пока его нос не улавливал запах сваренной овсянки. Зная это, мы не обращали на него внимания. Он лежал лицом к стене и, казалось, крепко спал — может быть, крепче обычного. С учетом бурной ночи удивляться не приходилось, так что я восприняла это как должное.

Но шло время, и его молчание делалось пугающим. Мы закончили приготовления и готовы были сесть за стол. Его давно следовало растолкать, но мы с Изабель упорно держали рты на замке. Это нежелание действовать буквально висело в воздухе. Мы намеренно обходили эту тему, никто не хотел говорить первым. У меня, понятно, имелись на то веские причины, а вот молчание Изабель казалось необъяснимым. Оно таило в себе какую-то странность, некий вызов, игру нервов; с ней произошла очевидная перемена, природа которой была мне непонятна. Я подумала, что, возможно, я ошиблась. Вдруг она не спала и видела все это безобразие своими глазами?

— Изабель, с тобой все в порядке? — поинтересовалась я.

— Да, дорогая. Со мной все в порядке. — Она одарила меня своей лучезарной ангельской улыбкой.

— Не пора ли разбудить Фердинанда? Ты же знаешь, как он сердится, если мы начинаем без него. Еще подумает, что мы собираемся съесть его порцию.

— Глупости, — сказала она с легким вздохом. — Я наслаждаюсь этими минутами вдвоем. В последнее время это большая редкость. Есть какая-то магия в тишине, ты не находишь?

— Нахожу. И все же пора его будить.

— Если ты настаиваешь. Я просто оттягивала минуту определенности. Что бы ни случилось, жизнь прекрасна. Жаль, что некоторым надо непременно все испортить.

Я молчала, несколько озадаченная ее загадочными словами. Что-то тут было не так, и я уже начинала догадываться, что именно. Я склонилась над Фердинандом и положила руку ему на плечо. Спит. Тогда я его слегка потормошила, он снова не отреагировал, и я перевернула его на спину. В первые секунды я, собственно, ничего такого не заметила. Только в подкорке — как удар молнии: передо мной покойник. Он умер, сказала я себе. И только после этого разглядела его лицо: вылезшие из орбит глаза, вывалившийся язык, запекшаяся вокруг носа кровь. Но как он мог умереть? Когда я уходила, он был жив. Да и не так уж сильно я сдавила ему горло. Я попробовала закрыть ему рот, но нижняя челюсть окостенела и не поддавалась. Кто-нибудь другой с более сильными пальцами уже, наверно, свернул бы ему скулу.

— Изабель, — тихо сказала я. — Ты не подойдешь?

— А что такое? — По ее голосу невозможно было понять, знает она о том, что я собираюсь ей сказать, или ни о чем не догадывается.

— Подойди и взгляни.

Она приковыляла в угол вместе со стулом, на который то и дело опиралась, потом снова на него села, перевела дыхание и лишь тогда взглянула на мертвое тело. Какое-то время она разглядывала его совершенно бесстрастно, не выказывая никаких эмоций. И вдруг, без всякого перехода, заплакала; слезы безостановочно текли по ее щекам, словно не она, а кто-то посторонний запустил внутренний механизм. Так иногда плачут дети, без всхлипов, абсолютно беззвучно: просто открыли краны и из них потекли две струи.

— По-моему, Фердинанд уже никогда не проснется, — сказала она, не отрывая глаз от покойника. Казалось, она будет смотреть на него вечно, прикованная неведомой силой.

— Что, по-твоему, произошло?

— Одному богу известно, дитя мое. Гадать — пустая затея.

— Наверно, он умер во сне.

— Очень похоже. Наверно.

— А как ты себя чувствуешь, Изабель?

— Время покажет. Но в данную минуту я счастлива. Я знаю, что говорю ужасные веши, но я очень счастлива.

— Почему ужасные? Ты заслужила немного покоя.

— Не спорь, это ужасно, но я ничего не могу с собой поделать. Надеюсь, Господь меня простит. Надеюсь, он будет достаточно милосерден, чтобы не наказывать меня за то, что я сейчас испытываю.

Остаток утра Изабель занималась Фердинандом. От помощи она отказалась, и несколько часов я наблюдала из своего угла за всеми процедурами. Обряжать покойника было занятием бессмысленным, но она, что называется, уперлась. Ей хотелось, чтобы он выглядел как когда-то, давным-давно, прежде чем безумие и себялюбие начали разлагать его изнутри.

Изабель вымыла его с мылом, побрила, остригла ногти и одела его в синий костюм для особых случаев. Несколько лет она прятала его под половицами из опасений, что Фердинанд заставит ее костюм этот продать. Он оказался чересчур свободным, и ей пришлось сделать в ремне новую дырочку, чтобы брюки не спадали. Изабель трудилась, как в замедленной съемке, с маниакальной скрупулезностью, без пауз или намека на спешку, и это начинало действовать мне на нервы. У меня-то было одно желание — поскорее со всем этим покончить, но Изабель не принимала меня в расчет. Она была так поглощена делом, что могла обо мне просто забыть. Все это время она вела с Фердинандом беседу, тихо ему выговаривала за что-то, как будто он ее внимательно слушал. Во всяком случае, он ее точно не прерывал, только скалил зубы в мертвой ухмылке. Это была ее последняя возможность сказать ему все, что она думает, и впервые он не мог ее остановить.

Она провозилась с телом до полудня — расчесывала волосы, снимала щеткой ворсинки с пиджака, вертела его так и сяк, словно любимую куклу. Когда все было закончено, встал вопрос, как поступить с телом. Я предлагала снести Фердинанда вниз и оставить на улице, но Изабель сочла, что это бессердечно. В худшем случае, сказала она, мы погрузим его на тележку и отвезем в один из Центров Трансформации. Я возражала сразу по нескольким причинам. Во-первых, трудно будет провезти через весь город такое крупное тело. Я мысленно увидела, как переворачивается тележка, из нее выпадает Фердинанд и Стервятники воруют у нас из-под носа и то и другое. К тому же для Изабель, что еще важнее, подобное путешествие явилось бы слишком большим испытанием, оно могло бы сильно подорвать ее здоровье. Целый день на ногах — это не для нее, и я была готова стоять насмерть, невзирая на ее слезы и мольбы.

В конце концов мы нашли компромисс. В тот момент он показался мне вполне здравым, но сейчас я нахожу эту идею диковатой. Мы долго судили-рядили и приняли решение втащить Фердинанда на крышу и сбросить вниз. Идея была в том, чтобы выдать его за Прыгуна. Пусть соседи думают, что у него еще оставался порох в пороховнице. Увидят, как он летит ласточкой на землю, и скажут вслух: «Да, у этого хватило смелости самому распорядиться своей судьбой». Эта затея грела Изабель душу. А мы, сказала я ей, сделаем вид, будто бросили его за борт. Так поступают моряки с погибшим товарищем: бросают его тело в воду. Изабель это очень понравилось. Мы поднимемся на крышу и представим себе, что это палуба корабля. Под нами вода, а земля — это океанское дно. Мы похороним его с морскими почестями. План был так хорош, что все споры разом закончились. Фердинанд упокоится на дне морском, и акулы быстро довершат дело.

К сожалению, все оказалось не так просто. Хотя квартирка была на последнем этаже, пожарная лестница отсутствовала как таковая. Зато прямо из лестничной клетки вели наверх узкие железные ступеньки. Чтобы выбраться на крышу, следовало открыть люк. Ступенек было десять-двенадцать, и высота всего каких-нибудь два с половиной метра, но в любом случае одной рукой предстояло поднимать Фердинанда, а другой за что-то держаться, чтобы не потерять равновесие. Рассчитывать на помощь Изабель не приходилось, а значит, все это предстояло мне. Сперва я толкала его снизу, потом подтягивала сверху, но все впустую, не хватало силенок. Он был для меня слишком большой, слишком тяжелый, к тому же на этой одуряющей жаре пот заливал глаза, и задача выглядела совершенно невыполнимой. Я подумала: может, втащить его обратно и выбросить из окна? Конечно, не тот эффект, но, с учетом всех трудностей, не такой уж плохой выход из положения. Я уже готова была сдаться, когда Изабель пришла в голову идея. Надо завернуть его в простыню, обвязать второй простыней и длинный конец использовать в качестве подъемного троса. Задачка тоже не из простых, но по крайней мере у меня высвободится вторая рука. Короче, я вылезла на крышу и принялась тащить Фердинанда вверх, сантиметр за сантиметром. Снизу Изабель страховала груз и не давала ему цепляться за ступеньки. Так я его вытащила. После чего легла на живот и сунула руку в темный прогал. Я не буду рассказывать, сколько раз Изабель оступалась и чего мне стоило удерживать ее на весу. Скажу только, что когда она наконец выбралась на крышу, мы обе в изнеможении упали на горячую, пропитанную смолой кровлю и несколько минут лежали без движения. Помнится, я глядела в небо, пытаясь восстановить дыхание, выжатая как лимон, под этим немилосердно палящим солнцем, и думала, что вот сейчас душа вылетит из тела.

Дом был не таким уж высоким, но за все это время я впервые видела землю так далеко внизу. Задул легкий бриз, я поднялась на ноги, чтобы посмотреть на городской муравейник, — и вздрогнула: на горизонте серебрилась полоска океана. Не могу тебе передать, какой это был шок. Впервые со дня приезда я получила доказательство, что город конечен, существуют и другие миры. Для меня это явилось откровением, глотком свежего воздуха, и от одной этой мысли у меня закружилась голова. Я увидела крыши домов. Увидела дым над трубами крематория и заводов. Услышала взрыв на соседней улице. Вдали копошились какие-то букашки, в которых не было ничего человеческого. Бриз приносил запахи гнили. Все казалось чуждым. Стоя рядом с Изабель, которая от усталости не могла выдавить из себя ни словечка, я поймала себя на ощущении, что я мертва, мертва, как Фердинанд в своем синем костюме, мертва, как те, кого сейчас сжигают в печах крематория на окраине города. На меня снизошел покой, можно даже сказать, счастье — какое-то чужое, отдельное от меня. Ни с того ни с сего я заплакала навзрыд, до судороги, до удушья, последний раз со мной такое было в детстве. Изабель обняла меня, я уткнулась носом ей в плечо и долго так стояла, пока все не выплакала. Бог весть, что было причиной этих слез. (Потом несколько месяцев я была сама не своя. Я жила, я дышала, я перемещалась в пространстве, но меня не покидала мысль, что я мертва и уже ничто не сможет меня воскресить.)

Вскоре мы с Изабель вернулись к нашему делу. Под палящими лучами смола превратилась в клейкое месиво. Костюм Фердинанда в процессе подъема сильно пострадал, и, после того как мы извлекли тело из простыни, Изабель снова занялась его методичной обработкой. Наконец подошла решающая минута. Свои последние шаги Фердинанд, по твердому убеждению жены, должен был совершить в вертикальном положении. В противном случае затеянный спектакль потерял бы всякий смысл. Мы должны были создать иллюзию, что Фердинанд — Прыгун, а Прыгуны не ползут на брюхе, они подходят к краю пропасти с высоко поднятой головой. Спорить с ней не приходилось, и мы принялись поднимать обмякшее тело, подпирая его с двух сторон, пока не поставили на негнущиеся конечности. Вот где черная комедия. Фердинанд покачивался между нами и словно приплясывал, теряя брюки и жутковато скалясь. Пока мы вели его к скату крыши, он подволакивал ноги и успел потерять оба ботинка. Смелости подойти к самому краю у нас не хватило, так что нам было неведомо, наблюдает ли кто-то снизу за происходящим. В метре от карниза мы хором сказали «раз, два, три» и, толкнув Фердинанда изо всех сил, повалились на спину, чтобы самим не улететь следом за ним. Он плюхнулся на живот, слегка подпрыгнул и лишь затем перевалился через карниз. Я рассчитывала услышать звук падения, но слышала только, как стучит пульс в висках да колотится сердце. Больше мы Фердинанда не видели. В этот день никто из нас на улицу не выходил, а когда на следующее утро я отправилась на охоту со своей тележкой, на мостовой уже ничего не было — ни самого Фердинанда, ни его парадного костюма.

Я осталась с Изабель до самого конца. Мы были вместе все лето и всю осень и даже захватили краешек зимы, первые заморозки. За все это время мы ни разу не заговорили о Фердинанде — ни о том, как он жил, ни о том, как умер. Поверить в то, что Изабель хватило духу задушить его своими руками, было невозможно, и тем не менее это было единственное разумное объяснение. Меня частенько подмывало спросить ее о той ночи, но я так и не решилась. Это была ее тайна, и, раз она помалкивала, я не считала себя вправе задавать лишние вопросы.

Одно не вызывало сомнений: ни она, ни я не жалели о том, что его с нами больше нет. Через пару дней после действа на крыше я собрала все его пожитки, включая кораблики и полупустой тюбик с клеем, и продала на толкучке. Изабель ни слова не сказала. Для нее, казалось бы, должны были наступить новые времена, но, увы. Здоровье ее продолжало ухудшаться, и насладиться жизнью без Фердинанда ей было не суждено. Собственно, вылазка на крышу оказалась для нее последней — больше из квартиры она не выходила.

Я знала, что Изабель умирает, но не думала, что все произойдет так быстро. Сначала у нее отказали ноги, затем слабость постепенно распространилась по всему телу — руки, спина, язык, горло. Она считала это рассеянным склерозом, от которого нет спасения. Ее бабка умерла когда-то от той же болезни. Наступает медленный коллапс, говорила мне Изабель, или назовем это распадом. Я старалась создать для нее максимальные удобства, но это было все, что я могла сделать.

Хуже всего то, что я вынуждена была продолжать работу. Вставала ни свет ни заря и отправлялась с тележкой в бесконечные скитания по улицам. Душа моя давно уже к этому не лежала, да и находить вещи, представляющие хоть какую-то ценность, становилось все труднее. Я словно раздваивалась, мысли в одну сторону, ноги в другую, реакции никакой. То и дело меня поколачивали конкуренты. Или появлялись ниоткуда, выхватывали добычу у меня из-под носа. Это означало лишние поиски, часы, которые я отнимала у Изабель. Мне казалось, что вот сейчас, когда меня нет рядом, она умирает. Эти мысли сбивали меня с толку, тут уж не до охоты за тряпьем, а работать-то надо: два голодных рта.

Под конец Изабель уже не владела собственным телом. Я укладывала ее на подстилке поудобнее, но через несколько минут она начинала сползать на пол. Для нее это было сущим мучением, ей казалось, что ее заживо хоронят. Но болью дело не ограничилось. Атрофия мышц в конце концов достигла горла, и Изабель начала терять речь, а без человеческой речи словно бы нет и человека. Сначала сделалась невнятной артикуляция: окончания слов проглатывались, согласные теряли упругость, все больше напоминая гласные. Я не сразу сообразила, что происходит. Дел хватало, да и разобрать ее бормотание было не так уж трудно. Но по мере ухудшения мне становилось все сложнее ее понимать: обычно, ухватившись за конец фразы, я восстанавливала общий смысл, но с каждым днем это становилось труднее. И вот наступил день, когда я не услышала ни одного внятного слова, только нечленораздельные звуки, мычание и стоны, сплошная каша, полный хаос. Из уголков рта стекала слюна, сопровождаемая жуткой какофонией, в которой доминировали две темы — беспомощность и мука. Читая на моем лице полное непонимание, Изабель заплакала. Сердце мое разрывалось от жалости. Мир давно уже от нее ускользал, каждый день по чуть-чуть, и вот от него осталась ничтожная малость.

Но то был еще не конец. Дней десять Изабель писала мне записочки карандашом. У Агента По Восстановлению Качества я купила тетрадь в синем переплете, довольно дорогую, так как все страницы были чистыми, большая редкость в нашем городе. Но она того стоила. С мистером Гамбино, горбуном с Китайской улицы, мне уже приходилось иметь дело, и тут мы с ним схлестнулись не на шутку, торговались добрых полчаса. Он наотрез отказывался сбавить цену, но зато под конец дал мне в придачу шесть карандашей и точилку.

И вот так получилось, что я пишу тебе в этой тетради. Изабель исписала в ней всего пять или шесть страниц, и после ее смерти у меня не хватило духу выбросить эту тетрадь. С того дня они всегда были при мне, даже во время моих уличных блужданий, — синяя тетрадь, карандаши и зеленая точилка. Если бы вчера мой взгляд не упал на них, не было бы всей этой писанины. Я увидела тетрадь с чистыми страницами и вдруг испытала непреодолимое желание написать тебе это письмо. Сейчас только это одно имеет для меня значение: высказать все, что накипело, пока не поздно. От мысли, как все связано, меня бросает в дрожь. Не потеряй Изабель голос, не было бы этих страниц. У нее кончились слова, и тут же они нашлись у меня. Понимаешь, о чем я? Изабель — это начало начал. Изабель — это первотолчок.

Ее убила та же болезнь, которая отняла у нее голос. Пищевод атрофировался, и она больше не могла глотать. Сначала ей пришлось отказаться от твердой пищи, а потом и от воды. Я продолжала смачивать ей губы, чтобы рот окончательно не высох, но мы обе понимали: ее дни сочтены, без пищи, без калорий она долго не протянет. Однажды, незадолго до конца, мне показалось, что Изабель мне улыбается, пока я смачиваю ей губы. Не могу утверждать на сто процентов, поскольку мыслями она была очень далеко от меня, и все-таки хочется верить, что это была улыбка, пусть даже бессознательная. Она постоянно извинялась за свою болезнь, испытывала неловкость, оттого что теперь всецело зависит от меня, но, если на то пошло, я нуждалась в ней не меньше, чем она во мне. Так вот, Изабель слабо улыбнулась (если это была улыбка) и неожиданно поперхнулась своей слюной. Глотать она уже не могла, и слюна просто-напросто перекрыла ей кислород. Последний хрип, при всей его трагичности, вышел таким слабым, таким обреченным, что длился он не больше нескольких мгновений.

В тот же день я погрузила на тележку все, что могло представлять какую-то ценность, и повезла в восьмую избирательную зону. Соображала я плохо (отдавая себе в этом отчет), но руки сами делали свое дело. Всё пошло с молотка — посуда, одежда, постельное белье, кастрюли. Избавляясь от домашней утвари, я испытала облегчение. В каком-то смысле я таким образом облегчила душу. После событий на крыше слез у меня не осталось, а когда умерла Изабель, мне скорее хотелось бить и крушить, перевернуть все вверх дном. Получив деньги, я отправилась через весь город на Озоновый проспект и купила самое красивое платье, какое только можно было найти. Белое, с кружевным воротником и кружевными рукавами, с широким сатиновым поясом. Я думаю, Изабель оно бы понравилось.

Дальше все как в тумане. Я устала, в голове все смешалось, я была в том состоянии, когда сам себя не узнаешь, что-то наплывает, потом исчезает, как будто спишь на ходу. Помню, что я подняла Изабель с пола и содрогнулась, такой она была невесомой. Как ребенок, с тонкими косточками и податливым мягким телом. Затем я везла ее на тележке, пугаясь каждого встречного: казалось, все пялятся на платье Изабель и думают только о том, как бы половчее его стянуть. Потом я стояла в длинной очереди перед воротами Центра Трансформации, и, когда подошла моя очередь, я получила от официального лица положенную плату. В его лазах я прочла преувеличенный интерес к платью, а в его голове явно завертелись грязные мыслишки. Зажав в кулаке деньги, я сказала ему, что готова оставить Изабель в таком виде, если он обещает мне сжечь ее в этом платье. Он, понятное дело, согласился, подмигнув мне с грубоватым заговорщицким видом. Но сдержал ли он слово — это еще большой вопрос. Полагаю, что не сдержал, — гак что я стараюсь гнать от себя эти дурные мысли…

Покинув Центр Трансформации, я какое-то время, видимо, блуждала по улицам, мало что соображая, ничего не видя перед собой. Позже я уснула на каком-то крыльце, но после сна легче мне не стало, скорее наоборот. Я подумала, не вернуться ли мне домой, но поняла, что еще не готова. Сама мысль оказаться одной в пустой квартире, где мне нечем себя занять, приводила меня в ужас. Еще пару часов на свежем воздухе — и, возможно, приду в себя, подумала я. Тут я наконец очнулась, увидела, где я, и вдруг до меня дошло, что нет моей тележки. «Пуповина» по-прежнему была обмотана вокруг моей талии, но тележка сгинула. Я сбегала в конец улицы и обратно, заглянула во все подворотни — пустые хлопоты! Либо я забыла ее в крематории, либо ее у меня увели, пока я спала. Хороша же я была, что даже не могла сообразить, как это произошло. Ведь всё так просто. Ненадолго потеряла внимание, утратила бдительность и оказалась у разбитого корыта. Эта тележка была моим куском хлеба, и вот пожалуйста. Уж лучше сразу взять острую бритву и полоснуть по горлу.

В общем, жуть. Но самое забавное, что я не сильно расстроилась. Объективно, потеря тележки — катастрофа, но это дало мне то, о чем я втайне давно мечтала: серьезную причину уйти из мусорщиков. Я продолжала этим заниматься ради Изабель, но теперь, когда она умерла, я не могла себе представить, что вернусь к этому занятию. Мусорная эпопея была частью жизни, которая осталась в прошлом, у меня появился шанс открыть чистую страницу, заняться наконец чем-то стоящим.