Помоги проекту - поделись книгой:
— Конечно! — согласился Генка, а про себя добавил: «Если ничего не задержит...»
Ребята направились к двери, но Наталья Аркадьевна вернула их.
— Вот что, Костя, — сказала она, пытаясь придать голосу теплоту, которой в нем не было, — как ты смотришь, если мы твои вещи перенесем из Генкиной комнаты в кладовку?
— Какие там вещи, — махнул рукой Кит, — две смены белья, запасная рубашка да полотенце... Остальное вам: икорка, балыки, вобелка — маманя гостинец прислала...
— Ну, хорошо, мальчики, идите. И вот вам рубль на мороженое... — Голосок у Генкиной мамы вдруг стал нежным и мелодичным, но ни Муха, ни его брат на это внимания не обратили.
— Рубль на мороженое — не так уж плохо! — изрек Генка, когда они с Костей спустились во двор.
— Еще бы! — подтвердил Кит, — мне маманя рубль дает только раз в году, на день рождения. А тут запросто так!.. Важнецки вы живете, Генка!
Мальчики прошли в кремль, осмотрели собор, с которого когда-то Стенька Разин сбросил митрополита, наказав его за предательство. Поднялись на крепостные стены, посидели на выступах у бойниц. Потом Генка потащил раскрасневшегося от «миллиона впечатлений» братца на Лебединое озеро, в павильон мороженого. Лебединое озеро считается одним из семи чудес Морянска, и не зря. Оно походит на хрустальную пиалу, наполненную голубой прозрачной водой. Берега этой уникальной пиалы окантованы тройным кольцом тополей. Посреди водной глади плавает довольно вместительный плотик с узорным домиком для лебедей. В домике-теремке могут свободно разместиться все пять лебединых пар, во владение которым и отдано чудесное искусственное озеро. Павильон «Мороженое» — ажурное деревянное строение — нависает над южной стороной пиалы. На его открытой террасе всегда людно. Коренные морянцы и их гости любят приходить сюда, чтобы угостить кусочками хлеба своих любимцев лебедей и позабавиться с бойкими сазанчиками, которых в пруду великое множество. Проворные рыбины хватают хлеб чуть ли не на лету, их стайки напоминают чем-то команды юных футболистов, азартно толкающихся возле мяча. Сюда-то Генка и повел своего родича, втайне мечтая о том, что судьба на этот раз поможет ему расквитаться с Васькой и Петькой. Предчувствие не обмануло Генку. Петух и Сом с эскимо в руках независимо прохаживались возле павильончика.
Узрев Муху, они обрадовались: «Учиним очередную расправу с всезнайкой. На следующего за Генкой в кильватер Кита посмотрели с досадой. «Громоздкое дитя», — подумали они, придвигаясь к Генке обходным маневром. А Муха как ни в чем не бывало продолжал спокойненько вышагивать навстречу лютым врагам, словно их и в помине не было!
Это на какое-то время даже ошеломило забияк, но не надолго. Когда они приблизились к Генке на три шага, Петух пропел сладким, не предвещавшим ничего хорошего голоском:
— А ну, подь сюда, маменькин сыночек, я тебе сказочку про козлика рогатого расскажу!
Генка, зная коварный нрав Петуха, попятился, ожидая предательской затрещины или пинка. Но Кит не дал ему «отработать» назад, крепким толчком плеча он снова послал Генку вперед. Получалось, как в старой русской сказке: «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево свернешь — назад не возвратишься...» Осталось одно: идти прямо. И Генка отчаянно шагнул навстречу «рыжему злыдню».
— Та-ак! — многозначительно протянул Петька, протягивая конопатую грязную лапу к воротнику Генкиной ковбойки, — по трепке соскучился? Молодец! А то у меня руки чешутся, а почесать их не об кого... — Генка пискнул, как тушканчик, схваченный лисицей, но с места не сдвинулся. Петух победно ухмыльнулся: — Сейчас я тебе покажу, как «солнце крутят»! — И он попытался схватить Муху за ноги, чтобы, покружив его над своей головой, зашвырнуть в озеро. Но... случилось непредвиденное: медлительный Кит сделал резкий рывок вперед, и вместо Генки в воздухе закрутилась рыжая комета, до недавнего времени именовавшаяся Петькой Петухом. Провернув над своей головой комету трижды, Кит аккуратненько положил Петьку на траву. Сом, кинувшийся дружку на выручку, получил такой толчок в плечо, что кубарем скатился в Лебединое озеро.
— Плавать умеешь? — поинтересовался Кит, когда круглая Васькина голова, облепленная тиной, вынырнула из воды.
— Умеет, — ответил за Сома Генка.
— Уме-ею, — повторил вслед за Мухой и круглоголовый.
— Тогда вылазь!.. Сушиться будем, не так ли, Рыжик?
— Бу-удем! — согласился Петька, ибо последний вопрос был адресован непосредственно ему.
Выбравшись по зеленому откосу наверх, Васька покорно посмотрел на Генку, как бы спрашивая: «А теперь что делать?»
— Проси пощады, — скомандовал Муха.
— Прошу.
— Ладно. А еще поклянись, что отныне...
— Клянусь, что отныне...
— Я никогда...
— Я никогда...
— Не подниму своей грязной руки...
— Грязной руки...
— На того, кто слабее меня...
— На того, кто слабее меня...
— А теперь — ешь землю.
— Генка, а может, не надо землю? Я и так...
— Ешь, тебе говорят! — прикрикнул Муха, и Васька покорно сунул в рот ком влажной земли.
— Ну, а с тобой что делать? — спросил Кит съежившегося Петуха. — Может, восьмерку изобразить?
— Не хочу восьмерку! — захныкал Петух.
В это время Сом, узрев, что о нем на время позабыли, задал стрекача. Отбежав метров на триста, он повернулся, погрозил Генке грязным кулаком и опять поддал жару, да так, что пятки засверкали. Но на него никто не обратил внимания. Кит продолжал воспитывать Петуха.
— А если штык со шлагом? — размышлял он вслух.
Откуда Петуху было знать, что «штык со шлагом» всего лишь морской узел. Рыжий забияка понял это по-своему, ему представилась грустная картина: здоровенный Кит замахивается на его масластую грудь остро отточенным жалом трехгранного штыка. Петька от страха зажмурился и завизжал, как недорезанный поросенок.
— Не бу-у-у-ду! — заверещал он.
Генка и Костя сжалились над перепуганным Рыжиком.
— Ладно, — хлопнул его Кит могучей пятерней по спине, — вытри слюни, айда мороженое есть!.. У нас с Генкой целый рубль!..
Петька сразу же преобразился: слезы с его щек моментально испарились, и карие глаза его снова засветились лукавством:
— Чур, только мне шоколадного и на сто граммов больше, — заявил он, — я ведь потерпевший!
Город Морянск Киту понравился. Особенное впечатление на него произвели городская картинная галерея и домик-музей. «Вот у них, оказывается, какой город замечательный! И разинцы тут бунтовали, и Пётр Великий наезжал, и Александр Васильевич Суворов живал!» По душе ему пришелся и спокойный, чуть замедленный ритм жизни столицы волжских рыбаков. Зато Генка, так тот прямо извелся. Его деятельный ум выискивал геройские подвиги, которые непременно должны закончиться всеобщим торжеством и громкими аплодисментами, цветами и... улыбкой Нюськи Иночкиной. Но геройские дела так вот в пыли на дороге не валяются...
Вечером Генка хотел утащить Кита в кинотеатр «Октябрь» — лучший, по утверждению морянцев, в Советском Союзе! — на новый американский фильм «Великолепная семерка», но Наталья Аркадьевна взбунтовалась:
— Ни в коем случае! Костя устал, ему нужно отдохнуть.
И хотя Кит себя усталым не чувствовал, возражать Генкиной маме не стал. Наблюдательный рыбацкий сын понял, что в этом доме матриархат в полном расцвете и что Генкины призывы к отцу ничего не изменят. Поэтому, когда Муха стал ныть, выразительно поглядывая на Олега Георгиевича, что, мол, они не маленькие и что кино мировецкое, Костя оборвал брата:
— Хватит, Генка, канючить, я и в самом деле притомился.
Наталья Аркадьевна по достоинству оценила такт гостя и, когда Кит попросил постелить им с Генкой на балконе, противиться не стала, хотя до сих пор ночевка под открытым небом для Генки исключалась. Уяснив, что мать не возражает против их выхода на «балконную орбиту», Генка на какой-то миг даже лишился дара речи.
— Мм!.. — промычал он. — Мм... мамочка, а ты у меня, оказывается, такая!.. Мировецкая!..
Эта неожиданная нежность так растрогала Наталью Аркадьевну, что она тоном королевы, жалующей своему любимцу княжество, произнесла торжественно:
— А на «Великолепную семерку» сходите завтра... На дневной сеанс...
Балкон у Титовых, если говорить образно, похож на каемку с почтового конверта — узкий, но длинный, стандартный. По-хорошему Киту и одному тут больше чем тесновато, а с Генкой и подавно. Но мальчишки все-таки ухитрились втиснуться в железобетонный пенал и теперь блаженствовали. Они были почти космонавтами... Генка и Костя как бы парили над землей, среди звезд, над листвой молодых тополей, шелестящей где-то внизу.
Лучшего места для задушевного разговора и придумать нельзя. И Генка попросил брата рассказать о селе Луже и о Каспийском синем море, с которым Муха до сих пор знакомство водил по географической карте, о камышовых же джунглях и еще о многом другом и вовсе не имел представления.
Кит себя упрашивать не заставил, родную Лужу он любил всем сердцем и считал, что красивее места на земле не было и нет. И вот перед Генкой встало древнее рыбацкое село, с купами ветел над Волгой, с просторными домами из теса или самана, с чистенькими дворами, огороженными невысокими камышовыми заборами. Село вплотную подбегает к старинному рыбозаводу, могуче развернувшему плечи на излуке реки Кисинки, впадающей неподалеку в Волгу.
Рыбозавод состоит из трех корпусов, в которых расположились цехи — солильный, коптильный и икорный. Корпуса нависают прямо над водой, их толстенные ноги-сваи как бы трамбуют песчаное дно сонной речушки. Со всех сторон к рыбозаводу и селу подступают ветловые перемычки, граничащие с камышовыми джунглями. Здесь Кит и его друзья промышляют дичь.
У каждой семьи в селе есть своя лодка-бударка, на которой при желании любой лужинский мальчишка может доплыть до Каспия. Народ в Луже подходящий, силой и смелостью не обиженный. Взять хоть Костину маму, тетю Настю, работающую в солильном цехе бригадиром; она, например, без особого усилия поднимает мешок с солью, а в нем, худо-бедно, килограммов девяносто будет.
У Кости отца нет, он был флотским старшиной и скончался два года назад от фронтовых ран, полученных в Отечественную войну под Керчью и Севастополем. Это был первейший силач на селе. Будучи уже инвалидом, он как-то на спор поднял двадцатипудовый якорь вместе с цепью. А на кулачки мог выйти один против семерых...
— А мой папа с виду богатырь, а, пожалуй, и с двумя цуциками не справится, — огорченно вздохнул Генка, — интеллигент!
— Это дядя Оля-то не справится?! — Костя даже привстал от удивления. — Он тебе разве не рассказывал, как они с моим отцом в тридцать третьем году в кулачном бою братьев Фоминых раскидали? А тех было десятеро, силачи, один к одному, сынки наипервейшего в селе богатея. А отцу моему, — с гордостью продолжал Костя, — в то время двадцать годков едва исполнилось, а дяде Оле лишь шестнадцатый шел... А ты говоришь!..
— Вот это папка! — восхитился Генка, — а я-то считал!..
— «Считал», «считал»! — передразнил Кит. — В роду Титовых никогда мелкоты не бывало!
— А я?! — Голос у Генки дрогнул.
— А что ты? Вырастешь еще, — успокоил Костя, — вот съездим к нам, погостишь малость в Луже, свежей ухой подпитаешься и вымахаешь будь здоров!
— Кит, а ты правда меня приглашаешь в Лужу?
— Чудак человек! А то как же? Маманя будет куда как рада познакомиться с тобой! Она ведь не раз писала твоему отцу, чтобы вы приезжали погостить на недельку, другую.
— Наверное, мама не захотела, — печально произнес Муха, — едва ли она меня отпустит и на этот раз.
— Отпустит, — заверил Кит, — уж я сделаю так, чтобы отпустила...
— Полуночники, вы когда же спать будете? — раздался недовольный голос Натальи Аркадьевны. Мальчики затаились и... уснули.
Поднялись они рано, не было еще и шести. Морянское июньское солнце жгуче, оно не позволит залежаться, если ты под открытым небом. Старшие Титовы в столь ранний час еще сладко похрапывали. Точнее, спала одна Наталья Аркадьевна, Олег же Георгиевич сидел за письменным столом и что-то чертил. Инженер-полиграфист Титов давно уже бился над усовершенствованием брошюровочной машины. Он так был увлечен своими расчетами, что не заметил, как Генка с Костей выскользнули на улицу поразмяться.
Мальчики побегали, попрыгали, помахали руками и ногами, затем подошли к турнику и стали подтягиваться. Генка выжался пять раз, а Костя — пятнадцать. Потом Кит принялся «крутить солнце», чем привел Муху в несказанный восторг.
Эх, если бы ему, Генке, вот так же орудовать на турнике — Палка с Палкой перестал бы изводить его насмешками, мол, Муха не парень, а мешок с отрубями!
— Костя, научи «солнцу»! — загорелся Муха.
Но Кит охладил Генкин пыл: оказалось, что вот так запросто на турнике не закрутишься, прежде надо осилить множество физкультурно-спортивных азов. Например, войти в форму. А для этого надо ежедневно делать зарядку — бегать, прыгать, подтягиваться на руках...
Генка приуныл.
— Не грусти, казак, глаза страшат, а руки делают, — успокоил его Костя. — Будешь упорным, к осени осилишь не только турник, но и кольца...
После завтрака ребята побежали на Волгу, выкупались и снова отправились бродить по достопримечательным местам Морянска. Постояли у домика-музея Сергея Мироновича Кирова, внутрь попасть не сумели, музей оказался закрытым на ремонт.
— Знаешь что? — загорелся Генка. — Сейчас я тебе покажу такое, что прямо ахнешь! Здесь неподалеку... — и он потащил Кита в кинотеатр «Октябрь».
От музея до кинотеатра «Октябрь» рукой подать. Мальчики пересекли две улочки и уперлись в солнечно-веселый фасад знаменитого кинотеатра. Дерево, кирпич и стекло... масса сверкающего стекла, взмывшего на двадцатиметровую высоту, слоено плавающего в воздухе! Конструкция здания не просто легка, а гармонично-музыкальна, как песня. Кит ахнул.
— Это еще что, вот внутрь войдешь, так действительно ахнешь! — пообещал Генка, ныряя в кассу за билетами. Через пару минут они вплыли в вестибюль кинокомбината: Генка — с нескрываемой гордостью, Кит — с любопытством и благоговением.
— В «Октябре», — тоном экскурсовода начал Генка. — имеются три кинозала: Большой, Малый и Стереозал, общая вместимость их — две с половиной тысячи мест. Раньше...
Но что было раньше, Муха рассказывать не стал, так как увидел, что Кит его не слушает и слушать не собирается. Внимание Генкиного гостя без остатка поглотили столетние деревья-цветы: фикусы, пальмы, лимонные и некоторые другие экзотические растения, названия которых Костя никогда даже не слышал.
— Сто шестьдесят два года! Неужели этой пальме сто шестьдесят два? — Костя с нежностью погладил огромную кадку, в которой покоились корни пятнадцатиметровой великанши, и снова с почтением повторил — сто шестьдесят два!!
— А фикусу сто сорок пять! — похвастался Генка.
— И сколько же таких уникумов? Раз, два, три... семь... девять... — звенящим от восторга голосом считал Костя, — пятнадцать... Да тут целый сад!.. Да, труда людского здесь вложено немало!
— Вон видишь того старичка, с козлиной бородкой? Это дядя Федя, здешний садовник.
Костя с любопытством посмотрел на сухонького невзрачного старикашку, лопоухого, с седеньким клинышком на остром подбородке, и засмеялся:
— Прямо гриб боровик замшелый!
— А ты не смотри, что он замшелый, — обиделся за старичка Генка. — Пусть у дяди Феди звезды на груди нет, но он — герой не меньше любого, что Берлин бомбил!
— И чем же он знаменит? — Костя сконфузился. — Ген, ты не думай, что я обидное что-нибудь про него в уме держу. Я его уважаю, даже за его возраст.
— Возраст тут ни при чем, хотя до восьмидесяти лет дожить тоже героизм нужен! — Генка, важничая, надул щеки. — Слушай, Кит, и на ус мотай. — Муха начал рассказывать.
Было это зимой сорок второго года, когда немец от Морянска находился в пятидесяти километрах. Не хватало продовольствия, кончалось топливо. Не только жилые дома, но и учреждения почти не отапливались. Заборы, старые деревянные баржи разламывались и шли на топку. В комнатах устанавливались «буржуйки». Чурки, тряпье, книги, старая мебель — все перемалывалось в холодной пасти этих ненасытных чудовищ... Дядя Федя и тогда опекал редкостные растения. Тихий и скромный в обыденной жизни, он во время спасения своих любимцев врывался в кабинеты больших и малых начальников и требовал топлива, топлива, топлива! Сначала, ему помогали, потом стали отказывать, ссылаясь на то, что сейчас-де не время ломать голову о спасении каких-то цветочков... На фронтах решается судьба государства, а тут... Но дядя Федя упорно стоял на своем...
И вот в помещении, где тогда стояли его пальмы и фикусы, появились две чугунные «буржуйки». Поначалу они задымили весело и бойко, потом стали попыхивать грустнее. Наконец, наступил такой день, когда у дяди Феди под рукой не оказалось ни палки. Не только дрова, но и вся домашняя мебель была сожжена. Казалось бы, выхода нет, растения от гибели не спасти. А мороз в тот декабрь лютовал не меньше самих фашистов. Но и тут дядя Федя отыскал выход. Он пошел на черный рынок и променял свои суточные четыреста граммов хлеба на вязанку дров. Через день менка повторилась. И так продолжалось всю зиму, до тепла. Весеннее солнце восстановило силы «красавиц», растраченные ими в холода, а их шефа уложили на полгода в больницу, — с крайним истощением всего организма...
— Да-а, это подвиг, и еще какой!.. — Костя даже руками развел от удивления. Теперь он уже с восхищением посматривал на козлобородого старичка. — И откуда только силы в таком берутся?!
— Это еще не все, — торжественно рубил Генка. — А ведь в том самом сорок втором у дяди Феди погибли на фронте два сына-моряка и от горя скончалась жена... Вот и попробуй измерить мужество этого человека!
Мальчики помолчали. Могучие пальмы теперь олицетворяли для них мужество и гуманность всего русского народа.
Прозвенел звонок, и зрители, в основном юные, хлынули в кинозалы.
«Великолепную семерку» показывали в главном, Большом зале кинотеатра. Места у братьев чуть ли не самые лучшие — в середине зала пятнадцатого ряда. Генка огляделся. Впереди него сидела малявка — девочка лет двенадцати — с огромными голубыми бантами в льняных косичках. Она напоминала мотылька, отдыхающего на травинке. Генка покровительственно погладил ее по головке.
— Умничка, мамина дочка, отличница!..
Девочка сконфуженно зарделась.
Поделиться книгой: