Гож нож! Раскаты грома. Нож гож, Пылай, хоромы. IIВеликий князь
О, роковой напев судьбы, Как солнце окровавило закатом Ночные стекла тех дворцов, А все же стекла голубы! Не так ли я, воспетый катом, Железным голосом секиры, Вдруг окровавлю жажду шири? Рыжие усики. — Что, барышня, трусите? Гноя знак. — Что, барышня, боязно? 7-11 ноября 1921
* * *
ТРУБА ГУЛЬ-МУЛЛЫ
1 Ок! Ок! Это горный пророк; Как дыханье китов, из щелей толпы Вылетают их стоны и ярости крики. Яростным буйволом пронесся священник цветов. В овчине суровой голые руки, голые ноги. Горный пастух его бы сочел за своего. Дикий буйвол ему бы промолвил: «Мой брат». Он, божий ветер, вдруг налетел, прилетел В людные улицы с гор снеговых, Дикий священник цветов, Белой пушинкой зачем-то грозя. Чох пуль! Чох шай! Стал нестерпимым прибой! Слишком поднялся потоп торга и рынка. Черные волосы падали буйно, как водопад, На темные руки пророка, Грудь золотого загара, золотая, как жёлудь. Ноги босые. Листвой золотою овчина торчала, Шубой шиврат-навыворот. Божественно темное дикое око. Десятками лет никем не покошены, Волосы падали черной рекой на плечо, На темный рот. Конский хвост не стыдился бы их толщины. Черное сено ночных вдохновений, Стога полночей звездных, Черной пшеницы стога, Птичьих полетов пути с дальних гор снеговых пали на голые плечи. Горы денег сильнее пушинка его. И в руках его белый пух, перо лебедя, Лебедем ночи потерян, Когда он летел высоко над миром, Над горой и долиной. Бык чугунный на посох уселся пророка, А в глазах его огонь солнечный. 2 Ок! Ок! Это пророки Сбежалися с снежных гор. Сбежалися с гор Встречать чадо Хлебникова, Ему радуясь! Саул, адам Веры Севера. Саул тебе За твою звезду, Чох пророков тебе Пело славу. Очана-мочана — все хорошо. «Наш!»—сказали священники гор. «Наш!»— запели цветы. — Золотые чернила На скатерть лугов Весною неловкою пролиты. «Наш!» — запели дубровы и рощи — Золотой набат, весны колокольня, Сотнями глаз в небе зелени Зорких солнышек — Ветвей благовест. «Нет» — говорили ночей облака, «Нет»— прохрипели вороны моря, Оком зеленые, клювом железные, Неводом строгим К утренней тоне спеша на восток, Месяц поймав Сетки мотнею. Только «мой» не сказала Дева Ирана, Только «мой» не сказала она. 3 Полетом разбойничьим, Белые крылья сломав, Я с окровавленным мозгом Упал к белым снегам И алым садам, Терновников розгам. И горным богам Я крикнул: «Спасите, спасите, товарищи, други, спасите!» И ресницей усталою гасил голубое пожарище, Накрыт простыней искалеченных крыл. Горы, белые горы. «Курск» гулко шел к вам. Кружевом нежным и шелковым, Море кружева пеною соткано. Синее небо. У старого волка морского Книга лежала Кропоткина «Завоевание хлеба». В прошлом столетьи Искали огня закурить. Может, найдется поближе И ярче огонь Трубку морскую раздуть? Глазами целуя меня, — Я — покорение неба,— Моря и моря Синеют без меры. Алые сады — моя кровь, Белые горы — крылья. — Садись, Гуль-мулла, Давай перевезу. 4 И в звездной охоте Я звездный скакун, Я — Разин напротив, Я — Разин навыворот. Плыл я на «Курске» судьбе поперек. Он грабил и жег, а я слова божок. Пароход ветросек Шел через залива рот. Разин деву В воде утопил. Что сделаю я? Наоборот? Спасу! Увидим. Время не любит удил. И до поры не откроет свой рот. В пещерах гор Нет никого? Живут боги? Я читал в какой-то сказке, Что в пещерах живут боги, И как синенькие глазки Мотыльки им кроют ноги. Через Кропоткина в прошлом, За охоту за пошлым Судьбы ласкают меня И снова после опалы трепещут крылом За плечами. 
А. Волков. «Гранатовая чайхана». Фрагмент.
5 «Мы, ответренные Каспием, Великаны алокожие, За свободу в этот час поем, Славя волю и безбожие. Пусть замолкнет тот, кто нанят, Чья присяга морю лжива, А морская песня грянет. На устах молчит нажива». Ветер, ну? 6 Пастух очей стоит поодаль. Белые очи богов по небу плыли! Пила белых гор. Пела моряна. Землею напета пластина. Глаза казни Гонит ветер овцами гор По выгону мира. Над кремневой равниной овцами гор, Темных гор пастись в городах. Пастух людских пыток поодаль стоит, Снежные мысли, Белые речки. Снежные думы Каменного мозга. Синего лба Круч кремневласых неясные очи. Пытки за снежною веткой шиповника. Ветер — пастух божьих очей. Гурриэт-эль-Айн, Тахирэ, сама Затянула на себе концы веревок, Спросив палачей, повернув голову: «Больше ничего?» — «Вожжи и олово В грудь жениху!» Это ее мертвое тело — снежные горы. Темные ноздри гор Жадно втягивают Запах Разина, Ветер с моря. Я еду. Ветер пыток. 7 Полк узеньких улиц. Я исхлестан камнями! Булыжные лети Исхлестали глаза! Пощады небо не даст! Пулей пытливых взглядов Тысячи раз я пророгожен. Высекли плечи Булыжные плети! Лишь башня из синих камней на мосту Смотрела богоматерью. Серые стены стегали Вечерний рынок. Вороньи яйца! «Один — один шай» — «Один — один шай». Лёви, лови! 8 Пудри роскоши синей, Дикие болота царевичи, Синие негою Золото масла крышей покрыли, Чтобы в ней жили глаз воробьи (Масла коровьего вымени белых небес, снега и инея). Костры. Огни в глиняных плошках. Мертвая голова быка у стены. Быка несут на палках. Дикие тени ночей. Напитки в кувшинах ледяные. В шалях воины. Лотки со льдом, бобы и жмыхи. И залежи кувшинов голубых, Как камнеломни синевы, Чей камень полон синевы, Здесь свалка неба голубого, Зеленые куры, красных яиц скорлупа. И в полушариях черных, как черепа, Блистает глазами толпа, в четки стуча, Из улицы темной: «Русски не знаем, Зидарастуй, тобаричи». 9 Дети пекут улыбки больших глаз В жаровнях темных ресниц И со смехом дают случайным прохожим. Калека-мальчик руки-нити Тянул к прохожим по-паучьи у мечети. Вином запечатанным С белой головкой над черным стеклом Жены черные шли. Кто отпечатает? Я — лениво. Я кресало для огнива Животно испуганных глаз, глупо прелестных черною прелестью, Под покрывалом От страха спасителем. Белой чахотки Забрало белеет у черных теней. Белые прутья на черные тени спускались — смерти решетка. Окошка черной темницы решеткой. Тише святая святых! Женщин идущих Востока. 10 Полночь. Решт. Рыжие прыжки кошек С двойкой зеленой кладбищенских глаз Дразнят собак. Гау, гау! га-га! га-га! Те отвечали лениво. Это черта сыны прыгали в садах. На голые шары черепов, бритые головы, С черным хохлом где-то сбоку (дыма черное облако) Весь вечер смотрели мы. Прокаженные жены, подняв покрывало, Звали людей: «Приди, отдохни! Усни на груди у меня». 11 Страна, где все люди Адамы, Корни наружу небесного рая! Где деньги — «пуль», И в горном ущелье Над водопадом гремучим В белом белье ходят ханы Тянуть лососей Частою сеткой на ручке. И все на ша: шах, шай, шире. Где молчаливому месяцу Дано самое звонкое имя Ай, В этой стране я! 12 Весна морю дает Ожерелье из мертвых сомов — Трупами устлан весь берег. Собакам, провидцам, пророкам И мне Морем предложен обед Рыбы уснувшей На скатерти берега. Будь человек! Не стыдись! отдыхай, почивай! Кроме моря, здесь нет никого. Три мешочка икры Я нашел и испек, И сыт! Вороны, каркая, — в небо! «Упокой, господи» и «Вечную память» Пело море Тухлым собакам. В этой стране Алых чернил взаймы у крови, — дружеский долг,— Время берет около Троицы, Когда алым пухом Алеют леса-недотроги. И золотые чернила весны В закат опрокинуты, в немилости, И малиновый лес у Сменяет зеленый. В этой стране собаки не лают, Если ночью ногою наступишь на них, Кротки и тихи Большие собаки. Тебе люди шелка не дадут,— О пророк! И дереву знаменем быть: Пальцы кровавые лета запечатлены на зеленых листах, Когда недотрогу неженку-розу беру знаменем. 13 Сегодня я в гостях у моря, Скатерть широка песчаная, Собака поодаль. Ищем. Грызем. Смотрим друг на друга. Обедал икрою и мелкой рыбешкой. Хорошо! Хуже в гостях у людей! Из-за забора: «Урус дервиш, дервиш урус!» — Десятки раз крикнул мне мальчик. 14 Косматый лев, с глазами вашего знакомого, Кривым мечом Кому-то угрожал — заката сторож, И солнце перезревшей девой (Верно, сладкое любит варенье) Ласково закатилось на львиное плечо. Среди зеленых изразцов, Среди зеленых изразцов! 15 Хан в чистом белье Нюхал алый цветок, сладко втягивал в ноздри запах цветка, Жадно глазами даль созерцая. «Русски не знай — плёхо! Шалтай-балтай не надо, зачем? плёхо! Учитель, давай Столько пальцев и столько (пятьдесят лет) Азия русская. Россия первая, учитель харяшо. Толстой большой человек, да, да, русский дервиш! А Зардешт, а! харяшо!» И сагиб, пьянея, алый нюхал цветок, Белый и босой, И смотрел на синие дальние горы. Крыльцо перед горами в коврах и горах винтовок Выше предков могилы. А рядом пятку чесали сыну его: Он хохотал, Стараясь ногою попасть слугам в лицо. Тоже он был в одном белье. По саду ханы ходят беспечно в белье Или копают заступом мирно Огород капусты. «Беботву вевять»,— Славка запела. Булыжники собраны в круг, Гладка, как скатерть, долина, Выметен начисто пол ущелья: Из глазу не надо соринки. Деревья в середке булыжных венков, Черепами людей белеют дома. 16 Хворост на палках. Там чай-хане пустыни. Черные вишни-соблазны на удочке тянут голодных глаза. Армянские дети пугливы. Сотнями сказочных лбов Клубятся, пузырятся в борьбе за дорогу Корни смоковницы (Я на них спал) И в землю уходят. Громадным дуплом Настежь открыта счетоводная книга столетий. Ствол (шире коня поперек), пузырясь, Подымал над собой тучу зеленую листьев и веток, Градом ветвей стекая к корням, Ливень дерева сверху пролился В корни и землю, внедряясь в подземную плоть. Ячейками сети срастались глухою петлею. И листья, певцы того, что нет, Младшие ветви и старшие И юношей толпы — матери держат старые руки. Чертеж? или дерево? Снимаясь с корнями, дерево капало вниз и текло древесною влагой И медленном ливне столетий. Здесь я спал изнемогший. Полые кони паслися на лужайке оседланны. «Наше дитю! Вот тебе ужин, садись!» — Крикнул военный, с русской службы бежавший. Чай, вишни и рис. Целых два дня я питался лесной ежевикой. «Пуль» в эти дни я не имел, шел пеший. «Беботву вевять», — славка поет! 17 Чудищ видений ночей черные призраки, Черные львы. Плясунья, шалунья вскочила на дерево, Стоит на носке, другую, в колене согнув, занесла над головой, И согнута в локте рука, Кружев черен наряд. Сколько призраков. Длинная игла дикобраза блестит в лучах Ая. Ниткой перо примотаю и стану писать новые песни. Очень устал. Со мною винтовка и рукописи. Лает лиса за кустами, Где развилок дорог поперечных, живою былиной Лег на самой середке дороги, по-богатырски руки раскинул. Не ночлег, — а живая былина Онеги. Звезды смотрят в душу с черного неба. Ружье и немного колосьев — подушка усталому. Сразу заснул. Проснулся, смотрю — кругом надо мною На корточках дюжина воинов. Курят, молчат, размышляют. «По-русски не знай Покрытые роскошью будущих выстрелов, Что-то думают. За плечами винтовки. Груди в широкой броне из зарядов. «Пойдем». Повели. Накормили, дали курить голодному рту. И чудо — утром вернули ружье. Отпустили. Ломоть сыра давал мне кардаш, Жалко смотря на меня. 18 — Садись, Гуль-мулла. Черный горячий кипяток, брызнул мне в лицо. — Черной воды? Нет, — посмотрел Али-Магомет, засмеялся: — Я знаю, ты кто. — Кто? — Гуль-мулла. — Священник цветов? — Да-да-да. Смеется, гребет. Мы несемся в зеркальном заливе Около тучи снастей и узорных чудовищ с телом железным. 19 — Лодка есть, Товарищ Гуль-мулла! Садись, повезем! Денег нет? Ничего. Так повезем! Садись! — Наперерыв говорили киржимы. Я сажусь к старику. Он добродушен и красен, о Турции часто ноет. Весла шуметь. Баклан полетел. Из Энзели мы едем в Казьян. Я счастье даю? Почему так охотно возят меня? Нету почетнее в Персии Быть Гуль-муллой, Казначеем чернил золотых у весны В первый день месяца Ай. Крикнуть балуя Ай, Бледному месяцу Ай, Справа увидев. Лету — крови своей отпустить, А весне — золотых волос. Я каждый день лежу на песке, Засыпая на нем. 1921
* * *
БЕРЕГ НЕВОЛЬНИКОВ
Невольничий берег, Продажа рабов Из теплых морей, Таких синих, что болят глаза, надолго Перешел в новое место: В былую столицу белых царей, Под кружевом белым Вьюги, такой белой, Как нож, сослепа воткнутый кем-то в глаза. Зычно продавались рабы Полей России. «Белая кожа! Белая кожа! Белый бык!» — Кричали торговцы. И в каждую хату проворнее вора Был воткнут клинок Набора. Пришли; смотрят глупо, как овцы, Бьют и колотят множеством ног. А ведь каждый — у мамыньки где-то, какой-то Любимый, дражайший сынок. Матери России, седые матери, — Войте! Продаватели Смотрят им в зубы, Меряют грудь, Щупают мышцы, Тугую икру. «Повернись, друг!» Врачебный осмотр. Хлопают по плечу: «Хороший, добрый скот!» Бодро пойдет на уру Стадом волов, Пойдет напролом, Множеством пьяных голов, Сомнет и снесет на плечах Колья колючей изгороди, И железным колом С размаха, чужой Натыкая живот, Будет работать, Как дикий скот Буйным рогом. Шагайте! С богом! Прощальное баево. Видишь: ясные глаза его Смотрят с белых знамен. Тот, кому вы верите. «Бегает, как жеребец. Рысь! Сила! Что, в деревне, Чай, осталась кобыла? Экая силища! Какая сила! Ну, наклонись!» Он стоит на холодине наг, Раб белый и голый. Деревня! В одежды визга рядись! 
К. Малевич. «Скачет красная конница…». Фрагмент.
Ветер плачевный Гонит снега стада На молодые года, Гонит стада, Сельского хама рог, За море. Кулек за кульком, Стадо за стадом брошены на палубу, Сверху на палубу строгих пароходов. Мясо, не знающее жалости, Не знающее жалобы, Бросает рука Мировой наживы Игривее шалости. Орана обессынена! Л вернется оттуда Человеческий лом, зашагают обрубки, Где-то по дороге, там, на чужбине, Забывшие свои руки и ноги. Бульба больше любил свое курево в трубке. Иль поездами смутных слепцов Быстро прикатит в хаты отцов. Вот тебе и раз! Ехал за море С глазами, были глаза, а вернулся назад без глаз, А он был женихом! Выделка русской овчинки! Отдано русское тело пушкам — В починку! Хорошая починка! В уши бар белоснежные попал Первый гневный хама рев: Будя! Русское мясо! Русское мясо! На вывоз! Чудища морские, скорее! А над всем реют На знаменах Темные очи Спаса Над лавками русского мяса. Соломорезка войны Железной решеткою Втягивает Всё свежие И свежие колосья С зернами слез Великороссии. Гнев подымался в раскатах: Не спрячетесь! Не спрячетесь! Те, кому на самокатах Кататься дадено В стеклянных шатрах, Слушайте вой Человеческой говядины Убойного и голубого скота. «Где мои сыны?» — Несется в окно вой. Сыны! Где вы удобрили Пажитей прах? Ноги это, ребра ли висят на куста Старая мать трясет головой. Соломорезка войны Сельскую Русь Втягивает в жабры. «Трусь! Беги с полей в хаты»,— Кричит умирающий храбрый, Через стекло самоката В уши богатым седокам самоката, Недотрогам войны, Несется: «Где мои сыны?» Из горбатой мохнатой хаты. Русского мяса Вывоз куй! Стала Россия Огромной вывеской, И на нее Жирный палец простерт Мирового рубля. «Более, более Орд В окопы Польши, В горы Галиции!» Струганок войны стругает, скобля, Русское мясо. Порхая в столице Множеством стружек. — Мертвые люди! Пароходы-чудовища С мерзлыми трупами Море роют шурупами, Воют у пристани, Ждут очереди. Нету сынов! Нету отцов! Взгляд дочери дикий Смотрит и видит Безглазый, безустый мешок С белым оскалом, В знакомом тулупе. Он был родимым отцом В далекой халупе. Смрадно дышит, Хрипит: «Хлебушка, дочка» . . . . . Обвиняю! Темные глаза Спаса Белых священных знамен, Что вы трепыхались Над лавками Русского мяса Молча И не было упреков и жёлчи В ясных божественных взорах, Смотревших оттуда. А ведь было столько мученья, Столько людей изувечено! И слугою войны — порохом Подано столько печенья Из человечины Пушкам чугунным. Это же пушек пирожного сливки, Сливки пирожного, Если на сучьях мяса обрывки, Руки порожние — Дали… Сельская голь стерегла свои норы. Пушки-обжоры Саженною глоткой, Бездонною бочкой Глодали, Чавкая, То, что им подано Мяса русского лавкой. Стадом чугунных свиней, Чугунными свиньями жрали нас Эти ядер выше травы скачки. Эти чугунные выскочки, Сластены войны, Хрустели костями. Жрали и жрали нас, белые кости, Стадом чугунных свиней. А вдали свинопас, Пастух черного стада свиней. — Небо синеет, тоже пьянея, Всадник на коне едет. Мы Мы были жратвой чугуна, Жратвою, жратва! И вдругжезавизжало, Хрюкнуло, и над нею братва, как шершнево жало, Занесла высоко Кол Священной Огромной погромной свободы. Это к горлу же Бэ Приставило нож, моря тесак, Хрюкает же и бежит, как рысак. Слово «братва», цепи снимая Работорговли, Полетело, как колокол, Воробьем с зажженным хвостом II гнилые соломенные кровли. Свободы пожар! Пожар! Набат. Хрюкнуло же, убежало. — Брат! Слово «братва» из полы в полу, точно священный огонь, На заре Из уст передавалось В уста, другой веры завет. Шепотом радости тихим. Стариковские, бабьи, ребячьи шевелились уста. Жратва на земле Без силы лежала, Ей не сплести брони из рогож. И над ней братва Дымное местью железо держала, Брызнувший солнцем ликующий нож. Скоро багряный Дикой схваткой двух букв, Чей бой был мятежен, Азбуки боем кулачным Кончились сельской России Молитвы, плач их. Погибни, чугун окаянный! И победой бэ Радостной, светлой Были брошены трупные метлы, Выметавшие села, И остановлен Войны праздничный бег, Работорговли рысь. Дикие, гордые, вы, Хлынув из горла Невы, В рубахах морской синевы, На Зимний дворец, Там, где мяса главный купец За черным окном, Направили дуло. Это дикой воли ветер, Это морем подуло. Братва, напролом! Это над морем «Аврора» Подняла: «Наш». «Товарищи! Порох готовлю». Стой, мертвым мясом Торговля. Браток, шараш! Несите винтовок, Несите параш В Зимний дворец. Годок, будь ловок. Заводы ревут: на помощь. Малой? Керенского сломишь? В косматой шкуре греешь силы свои. Как слоны, высоко подняв хоботы, Заводы трубили Зорю Мировому братству: просыпайся, Встань, прекрасная конница, Вечно пылай, сегодняшняя бессонница. А издалека, натягивая лук, прошлое гонится. Заводы ревут: «Руки вверх» богатству. Слонов разъяренное стадо. . . . . . . Зубы выломать… Глухо выла мать: Нету сына-то. Есть обрубок. И целует обрубок… Колосья синих глаз, Колосья черных глаз Гнет, рубит, режет Соломорезка войны. 1921 (?)
* * *
УСТРУГ РАЗИНА
Где море бьется диким неуком, Ломая разума дела, Ему рыдать и грезить не о ком, Оно, морские удила Соленой пеной покрывая, Грызет узду людей езды. Так девушка времен Мамая, С укором к небу подымая Свои глаза большой воды, Вдруг спросит нараспев отца: «На что изволит гневаться? Ужель она тому причина, Что меч суровый в ножны сует, Что гневная морщина Его лицо сурово полосует, Согнав улыбку, точно хлам, Лик разделивши пополам?» По затону трех покойников, Где лишь лебедя лучи, Вышел парусник разбойников Иступить свои мечи. Засунув меч кривой за пояс, Ленивою осанкою покоясь, В свой пояс шелково-малиновый Кремни для пороха засунув, Пока шумит волны о сыне вой Среди взволнованных бурунов. Был заперт порох в рог коровы, На голове его овца. А говор краткий и суровый Шумел о подвигах пловца. Как человеческую рожь Собрал в снопы нездешний нож. Гуляет пахарь в нашей ниве. Кто много видел, это вывел. Их души, точно из железа, О море пели как волна. За шляпой белого овечьего руна Скрывался взгляд головореза. Умеет рукоять столетий Скользить ночами, точно тать, Или по горлу королей Концом свирепо щекотать. Или рукой седых могил Ковать столетья для удил. И Разина глухое «слышу» Подымется со дна холмов, Как знамя красное, взойдет на крышу И поведет войска умов. -------- — И плахи медленные взмахи Хвалили вольные галахи. Была повольницей полна Уструга узкая корма. Где пучина, для почина 
М. Ларионов. «Петух». Фрагмент.
Силу бурь удесятеря, Волги синяя овчина На плечах богатыря. Он стоит полунагой, Горит пояса насечка, И железное колечко Опускается серьгой. Не гордись лебяжьим видом, Лодки груди птичий выдум! И кормы, весь в сваях угол, Не таи полночных пугал. Он кулак калек Москве кажет — во! Во душе его Поет вещий Олег. Здесь все сказочно и чудно, Это воли моря полк, И на самом носу судна Был прибит матерый волк. А отец свободы дикой На парчовой лежит койке И играет кистенем, Чтоб копейка на попойке Покатилася рублем. Ножами наживы Им милы, любезны И ветер служивый И смуглые бездны. Он невидим и неведом Быстро катится по водам. Он был кум бедноты, С самой смертью на ты. Бревен черные кокоры Для весла гребцов опоры. Сколько вражьих голов Срубил в битве галах, Знает чайка-рыболов, Отдыхая на шестах. Месяц взял того, что наго, вор. На уструге тлеет заговор, Бубен гром и песни дуд. И прославленные в селах Пастухи ножей веселых Речи тихие ведут: «От отечества, оттоле Отманил нас отаман. Волга-мать не видит пищи. Время жертвы и жратвы. Или разумом ты нищий, Богатырь без головы? Развяжи кошель и грош Бедной девки в воду брось! Куксит, плачет целый день Это дело — дребедень. Закопченною девчонкой Накорми страну плотвы. В гневе праведном серчая, Волга бьется, правды чая. Наша вера — кровь и зарево. Наше слово — государево». Богатырь поставил бревна Твердых ног на доски палубы, Произнес зарок сыновний, Чтоб река не голодала бы. Над голодною столицей Одичавших волн Воин вод свиреполицый, Тот, кому молился челн, Не увидел тени жалобы. И уроком поздних лет Прогремел его обет: «К богу-могу эту куклу! Девы-мевы, руки-муки, Косы-мосы, очи-мочи! Голубая Волга — на! Ты боярами оболгана!» Волге долго не молчится. Ей ворчится, как волчице. Волны Волги, точно волки, Ветер бешеной погоды. Вьется шелковый лоскут. И у Волги у голодной Слюни голода текут. Волга воет, Волга скачет Без лица и без конца. В буревой волне маячит Ляля буйного донца. «Нам глаза ее тошны. Развяжи узлы мошны. Иль тебе в часы досуга Шелк волос милей кольчуги?» «Баба-птица ловит рыбу, Прячет в кожаный мешок. Нас застенок ждет и дыба, Кровь прольется на вершок». И морю утихнуть легко, И ветру свирепствовать лень. Как будто веселый дядько, По пояс несется тюлень. Нечеловеческие тайны Закрыты шумом, точно речью. Так на Днепре, реке Украины, Шатры таились Запорожской Сечи И песни помнили века Свободный ум сечевика. Его широкая чуприна Была щитом простолюдина, А меч коротко-голубой Боролся с чертом и судьбой. 19 января 1922
ПРИМЕЧАНИЯ
Ладомир.ЛобачевскийНиколай Иванович (1792–1856) — математик, создатель неэвклидовой геометрии, совершившей переворот в представлениях о природе пространства. Пусть Лобачевского кривые Украсят города. Речь идет о("> архитектуре будущего. Нам руку подаливенгерцы. Имеется В виду революция 1919 г. в Венгрии. Свой замок цен, рабочий, строй Из камней ударов сердца. Хлебников писал: «Совершать обмен видами труда посредством обмена ударами сердца. Исчислять каждый труд ударами сердца — денежной единицей будущего, коей равно богат каждый живущий». Перуном плывут по Днепровью. По принятии христианства киевский князь Владимир приказал сбросить в Днепр огромный деревянный идол Перуна, верховного божества и бога грома и молнии славян. Раклы— бродяги, негодяи. Галахи— крикуны, шумная толпа. Намок кружев девой нажит… Теперь плясуньи особняк В набат умчи бросает кличи. Речь идет о дворце любовницы Николая II балерины Кшесинской. С балкона этого дворца выступал В. И. Ленин в апреле 1917 г. И умный черт Гайаваты Украсит голову Монблана. Согласно своей идее интернационального объединения человечества, Хлебников предлагал «основать мировое правительство украшения земного шара памятниками». Гайавата— герой индейского эпоса и поэмы американского поэта Генри Уодсворта Лонгфелло (1807–1882) «Песнь о Гайавате». И к онсам мчатся вальпарайсы, К ондурам бросились рубли. Речь идет об Америке, куда во время империалистической войны стекались деньги со всего мира. Онсы — старинная испанская монета. Вальпараисо— торговый порт и город в Чили. Ондуры— южноамериканская республика Гондурас. Песнь песней— книга Библии. Лоб Разина резьбы Коненкова —1 мая 1919 года в Москве на Лобном месте был открыт памятник Разину работы С. Коненкова. Гурриэт-эль-Айн — см. поэму «Труба Гуль-муллы» и примечания. Дзонкава—реформатор буддизма XIV в. Изанаги — дух воздуха в японской мифологии.«Моногатори»(«Моногатари») — японский рыцарский роман. Эрот— бог любви в греческой мифологии. Шангти(Шанди) — верховное божество древнего, Китая, именуемоеТяпь. Маа-Эма — божество полинезийской мифологии. Тиэн(Тянь) — «Небесный царь», верховное божество древнего Китая. Индра — главнейшее из индийских божеств, первоначально бог грозы и бури, позднее также бог войны. Юнона— царица неба и земли в римской мифологии. Цинтекуатель— божество древних перуанцев и Майя. КорреджиоАнтони Аллегри (1494–1534) — итальянский живописец. МурильоБартоломе Эстебан (1617–1682) — испанский живописец. Ункулункулу — африканский бог грома. Тор — бог грома в скандинавской мифологии. Хоккусай(Хокусаи) Кацусика (1760–1849) — японский живописец и гравер. Астарта— финикийская богиня земного плодородия и любви. Месяц «Ай» — название первого месяца года в Иране.«Играй овраги» — месяц май. У великороссов Нет больше отечества. Хлебников говорит об исчезновении шовинизма и национальной розни, о будущем всемирном братстве народов, освобожденных от капитализма. Красная Поляна — дачное место под Харьковом, где жила семья Синяковых, у которых собирались и гостили еще до революции футуристы (Хлебников, Петровский, Асеев и др.). Дней Носаря зажженный порох. Имеется в виду события 1905 г. Носарь(Хрусталев-Носарь) — меньшевик; в 1905 г. был председателем Петербургского Совета рабочих депутатов. Впоследствии оказался политическим авантюристом, что, очевидно, осталось неизвестным Хлебникову. Стеклянный колокол столиц. Речь идет об архитектуре будущего. Учебники по воздуху летели.15 статье «Радио будущего» Хлебников мечтает о том времени, когда по всей стране будут созданы «радиочитальни»: «На громадных теневых книгах деревень радио отпечатало сегодня повесть любимого писателя, статью 0 дробных степенях пространства, описание полетов — и новости соседних стран. Каждый читает, что ему любо». Озер съедобный кипяток. В «Предложениях» Хлебников писал: «Разводить в озерах съедобных, невидимых глазу существ, дабы каждое озеро было котлом готовых, пусть еще сырых озерных щей». Разрушить языки. Одной из излюбленных идей Хлебникова была идея создания единого мирового «научно построенного языка». Он взял ряд чисел, точно палкуи т. д. Речь идет о числовых теориях и фантастических мечтах Хлебникова о космическом перевороте. Кокорины— вывороченные с корнем деревья. Балда — большой молот, кувалда. Киюра — молот каменотеса. В лони годы— встарь, в прежние времена.
Настоящее.Великий князь— условно-аллегорический персонаж, символизирующий старый строй. Кмотр— кум. Горячее поле— городская свалка на окраине дореволюционного Петербурга. Здесь ютилась городская беднота.
Труба Гуль-муллы.Гуль-мулла— священник цветов.
1. Чох пуль! Чох шай!(тюркск.) — Много денег! Много вещей!
2. Саул, адам(тюркск.) — будь здоров, человек
6. Гурриэт-эль-Айн(«Услада глаз») иранская поэтесса XIX в., жившая в царствование Наср-эд-дин-шаха, одна из активных участниц религиозно-освободительного движения, член секты бабидов, боровшихся за отмену феодальной собственности на землю и другие средства производства, за раскрепощение женщин. По преданию Наср-эд-дин предложил Гурриэт-эль-Айн стать его женой. Она отклонила это предложение, заявив, что презирает человека, уподобляющегося животному, имеющего 500 жен. По приказанию Наср-эд-дина Гурриэт-эль-Айн была зарыта живою, а не «сама затянула на себе концы веревок». Возможно, что так было рассказано Хлебникову, так как о Гур-риэт сложилось много легенд. Тахирэ — второе имя Гур риэт-эль-Айн.
7. Шай — мелкая алюминиевая монета (1/2 копейки).
8. Кудри роскоши синейи т. д. Головной убор курдов-воинов состоял из войлочной большой шапки, обматываемой цветными платками. Чем больше платков, тем выше чин. Такие же платки обвязываются вокруг живота. Красных яиц скорлупа. В Гиляне красили яйца только с одного бока и всегда в малиново-красную краску (религиозный обычай).
9. Вином запечатанным С белой головкой над черным стеклом Жены черные шли. Хлебников описывает внешний облик иранской женщины. Иранки носили «чадор» — покрывало (для горожанок оно обычно черное, закрывающее всю фигуру с макушки до пяток), на глаза надевали белое покрывало с решеточкой из ниток (мережкой) — рубандэ. Издали женщина в такой одежде походила на бутылку с белой печатью наверху.
10. Голые шары черепов. Имеется в виду манера иранцев выбривать лоб; некоторые пробривают лоб до макушки, так что получается искусственная лысина. Прокаженные жены— с точки зрения мусульманской морали — проститутки.
11. Шире — наркотическое средство, составляемое из смеси перегара опиума или териака с гашишем.
12 13. Обе главки посвящены прогулкам Хлебникова по берегу Каспийского моря и залива Морд-Аб (Мертвая
вода) около Энзели. По словам очевидца, «числясь лектором Культпросветотдела иранской революционной армии, к весне Хлебников испросил разрешение поехать в Энзели. К атому времени Хлебников продал на базаре свой сюртук, и котором он приехал в Баку. Оставшись без сюртука, без шапки, без сапог, в мешковой рубахе и таких же штанах, надетых на голое тело, он имел вид оборванца-бедняка. Однако длинные волосы, одухотворенность лица и облик человека не от мира сего привели к тому, что персы дали ему кличку «дервиш» (странствующий монах)». В письме к родным Хлебников сообщал: «Стрелял из ружья в мечущих икру судаков… Руки мои порезаны большим судаком, ого я с берега хотел удержать… Меня здесь за длинные волосы окрестили дервишем».
14. Косматый лев, с глазами вашего знакомогои т. д. Весь отрывок — образное описание иранского государственного герба, который часто изображается на рельефных, облитых цветной глазурью кирпичах. Этими изразцами в Иране украшается большинство домов состоятельных владельцев.
15. Здесь Хлебников описывает период с июня по август 1921 г., когда он совместно с группой революционных войск во главе с Эхсан уллаханом (глава революционного движения в Гиляне) отправился в поход на Тегеран, через провинцию Мазендеран. Сюда (в Шахсевар) Хлебников прибыл в начале июля и поселился вместе с художником М. В. Доброковским. Зардешт(Зардушт) иранское произношение имени Заратустры — мифического пророка, которому предание приписывает основание религии древних народов Средней Азии, Азербайджана и Мер сии.
16. Хлебников описывает здесь сухостойное дерево, которое в пустыне заменяет чай-хане.«Пуль»-деньги.
17—18. Эти главки посвящены описанию отступления из Шахсевара. По словам очевидца, «события развернулись так, что главком (Саад-эд-Доулэ) революционных войск, шедших на Тегеран, изменил. Наряду с изменой на фронте, Саад-эд-Доулэ в тылу разоружил работников штаба и его охрану. Утром 25 июля сторонники Саад-эд-Доулэ напали на помещение, где находилась охрана и жил Хлебников с Доброковским. К вечеру того же дня часть штаба, не перешедшая на сторону шаха, с Хлебниковым, Доброковским и др. двинулась к Рудессеру. Первый день отступления до первой ночевки Хлебников шел в ногу с другими, но наутро стал отставать… Только через день, когда отряд отдохнул в Рудессере и уже погрузился на киржимы (плоскодонные лодки) для отплытия в Энзели, в песчаных далях берега замаячила высокая фигура Хлебникова. Киржимы не отплыли… На следующее утро захваченный отступавшими пароход «Опыт» принял на борт отряд, вместе с ним Хлебникова, и доставил всех в Энзели». Кардаш — воин, стрелок.
Уструг Разина.Неук— необъезженная лошадь. В конце рукописи, после подписи, приписано еще два стиха:
Льется водка и вода, Дикий ветер этой лодки повода. Н. Степанов
