Помоги проекту - поделись книгой:
11
Люксембургский сад летом закрывался с заходом солнца. Эта старая традиция отличала его от всех других парков и садов Парижа, которые стражи порядка освобождали от посетителей в строго определенное время. Как уж полицейские определяли час конца дня для Люксембургского сада, никто не задумывался! Какую точку на небе они принимали за конечную и с какого места смотрели на нее? Наверное, это их главная корпоративная тайна. Бесспорно, трудно представить людей их профессии в образе романтических созерцателей огненного светила, но все же они были вынуждены смотреть на небо. По долгу службы. Это придавало их работе особый оттенок, и не исключено, что многие из них по ночам сочиняли длинные сентиментальные стихи.
Субботним вечером в саду было на редкость многолюдно, молодежь занимала лавочки, траву, дорожки, от спортивных площадок, как теннисные мячики, отлетали возбужденные голоса, на садовых стульях можно было заметить горожан, пришедших сюда отдохнуть, полистать книгу, полюбоваться в очередной раз неповторимым парковым ансамблем, стать на время частью фантазий загадочного герцога Люксембургского.
На одной из скамеек, неподалеку от знаменитого фонтана Медичи, сидел Гийом Клеман. Фигура его выражала крайнюю степень усталости. Казалось, он с трудом удерживает тело в равновесии и может повалиться на землю даже от легкого толчка.
Обычно в субботние дни счастье переполняло его. Особенно после того, как он стал служить в кладбищенском офисе. Ведь завтра маячило воскресенье! Не надо вставать ни свет ни заря, спускаться в подземку и ехать на работу, на Пер-Лашез. Почему он не пользовался такси? Он не мог и представить, какой ужас охватил бы его, попади он в пробку и опоздай хотя бы на минуту. Это значит – провалить все дело, все испортить. Никто не должен оказаться около стены колумбария в тот момент, когда он не будет в поле его зрения! Леруа никогда не простил бы ему такой оплошности! При мысли о Леруа на глазах у Гийома чуть не выступили слезы. Теперь он остался совершенно один! Некому поддержать его, некому рассказать о России, об их тайной миссии. Он непременно должен сделать то, что наказывал Леруа. Это будет самая лучшая дань памяти. Кто же мог поднять на него руку? У него не могло быть врагов. В тот последний вечер он выглядел как обычно. Правда, отпустил Гийома намного раньше, сославшись на легкое недомогание. Следующий раз Гийому было велено пропустить. В пятницу у Леруа на вечер было назначено какое-то важное дело. Гийом удивился. Это случалось в первый раз за все время их общения. Обычно Леруа запрещал приходить Гийому в выходные, ссылаясь на то, что мальчику надо переключаться. Но в пятницу? В день, когда работает офис на кладбище и может произойти долгожданное? Что же случилось? Какое дело ему предстояло? Уж не потому ли он погиб? Но об этом лучше не думать. Не его дело. Он не должен рисковать. Таков завет месье Жоржа: сделать все, чтобы исполнить миссию, отмести все, что может этому помешать. Когда же случится то, чего они с Леруа так долго ждали? Сколько еще осталось? Как только это произойдет, он сразу же выбросит все из памяти. Опять займется любимой микробиологией. Месье Жорж просил много раз никогда не забывать то, что после выполнения миссии он обязан все забыть. Сначала Гийом не понимал, зачем это нужно. Больше всего его удручало то, что придется прекратить свои визиты на улицу Булар и перестать видеться с Леруа, к которому он был крепко привязан, как к главному своему учителю, как к самому близкому человеку. Непросто было называть его месье Жорж… Но нет! Нельзя! Никому нельзя знать это…
Сейчас, под нежное журчание фонтана Медичи, Гийом с кристальной ясностью осознавал, что, если он не выполнит данное условие, может случиться непоправимое. Смерть ходит совсем близко. Теперь он уверился в этом окончательно. Победить ее можно, только не обратив на нее внимание. Так любил повторять Леруа. Но сколько же ему караулить этого человека?
Для чего люди читают книги? Ответ на этот вопрос, видевшийся мне всегда таким ясным, теперь все туманнее и туманнее. Раньше я полагал, что чтение необходимо для осмысления духовного опыта человечества, и всегда испытывал сожаление, когда осознавал, что одному человеку никогда не прочесть и малой доли самых великих человеческих творений. С каждым веком их количество увеличивается, а люди, тем не менее, читают все меньше, и главное, катастрофически утрачивают способности хоть как-то ориентироваться в бурном эстетическом и этическом море. По идее, рано или поздно ни у кого не останется сил и времени проследить парадигму развития человеческой мысли, чередование художественных школ, угнаться за бесконечно меняющейся модой на лирического героя. И человечество тогда погрузится в полную тьму незнания, вернется в исходную точку, чтобы опять изобретать и придумывать в муках то, что уже придумано тысячелетия назад. И все это на фоне гигантского движения, прогресса, цивилизационных рывков, ежегодного усовершенствования компьютерных систем! Девиз прогресса: «Все для блага человека» стоит перефразировать так: «Все для блага деградирующего человека». А само благо в этом случае надо понимать как полное гуманитарное невежество, невежество скоростей, уничтожающих время, то самое время, воспринимаемое древними как главный предмет размышлений о сути бытия. Не правда ли, все это забавно? Сколько раз человечеству, увлеченному прогрессивными идеями, придется все начинать сначала, становясь жертвой этого самого прогресса. Хваленое общество потребления, к которому так рьяно стремится людское сообщество в своем самосовершенствовании, по большому счету – общество дебилов. Если бы до наших дней дожил Дарвин, он смог бы воочию убедиться, как человек неумолимо возвращается к животному состоянию. Зачем животному читать? У него и так все хорошо. А может быть, правы были те жуткие тоталитарные отрицательные герои фантастических романов, что сжигали и запрещали книги? Не это ли путь к скорейшей развязке? Не это ли исключительно прогрессивный метод? Не здравое ли зерно в том, чтобы всячески избегать соблазна прогресса, оставаясь в благословенной недвижимости и непросвещенности? Может, лучше не знать, чем забывать? Сколько лесов сохранится, сколько глупостей и чепухи не извергнет безнадежно больной человеческий мозг? Книги и так скоро будут нужны преимущественно тем чудакам, которые их пишут. И не будет ничего более горького и счастливого для писателя, чем такой удел непрочтения. Об этом сегодня может только мечтать писатель. Ни в поздней империи, ни в зрелой буржуазии такой роскоши писателю не позволят.
Только поняв, что нельзя ни на секунду задумываться о тех, кто будет тебя читать, только исключив даже малую долю духовной конъюнктуры, неизбежной в любом читающем и образованном хоть мало-мальски обществе, можно испытать настоящее счастье творчества.
Я говорю об этом с такой легкостью, потому что никогда не писал книг. Но чем больше длится мое одиночество, тем сильнее я понимаю, сколько мишуры блестит в нашей жизни оттого, что мы беспрерывно размышляем о том, как выглядели и будем выглядеть в глазах других. Вокруг писателя выстроена целая цепь зеркал, и он не может никуда спрятаться от своего отражения. Самые лучшие разбивают зеркала. Но это очень опасно и очень больно. Только живя для себя и собой, только бесконечно совершенствуя дух, можно заниматься творчеством, пытаться создать свой мир. Только бесконечно углубляясь в свой текст, можно рассчитывать на то, что кто-то когда-нибудь прочтет его с горением внутри, а не ради моды и приличия. А лучше всего, чтобы этот текст остался для читателя анонимным. Быть прочитанным, узнанным, но неизвестным… Впрочем, процесс самосовершенствования, как и все в мире, рано или поздно приводит в тупик. Кто-то надеется и уповает на жизнь после смерти и от этого безмерно доволен собой. Но он, бедняга, и не подозревает – это другая жизнь. Там все заново. Там сожжены все книги.
12
Фамилии в России даются людям не случайно. Это только кажется, что фамилии не выбирают. Люди, само собой, не выбирают себе фамилии, они получают их в нагрузку к жизни с первого часа земного существования. Но кто-то же распоряжается всем этим фонетическим и смысловым богатством? В жизни ничего нет случайного. И фамилии – то же не случайность. Они – это не просто опознавательный знак, в них целая гамма ощущений, сонм ассоциаций и предположений о владельце. В старых пьесах авторы в париках использовали говорящие фамилия. Это было своеобразным шиком, знаком качества и отличия. Прочитаешь в перечне действующих лиц такую фамилию, и сразу станет ясно, что за персонаж будет действовать. И уже не бывать Дуракову мудрецом, а Подлецову – честным человеком. Законы жанра нерушимы. В жизни все не так, в ней все сложнее:
сам человек к своей фамилии что-то добавляет, прославляет ее (как сказали бы те, кому не чужд пафос), озвучивает ее, оркеструет, наполняет узнаваемым содержанием. А сколько вырастает заблуждений из-за фамилий! Услышит человек что-нибудь неблагозвучное и расхочется ему с обладателем этих опознавательных диссонансов знакомиться и будет невдомек, что скрывается за диссонансами дивной духовной красоты создание. В общем, обращайте внимание на фамилии, господа! Не отмахивайтесь от них. Это тайна человека, ключ к его родословной и генетическому коду. И всегда представляйте того далекого безымянного предка по мужской линии вашего визави, который получил сначала прозвище, а уж после дети стали носить его как родовой опознавательный знак. Почему человек получал то или иное прозвище? Да уж, конечно, не случайно. Бойтесь тех, кто берет псевдоним. Они что-то хотят скрыть от всех, боятся быть узнанными в самой сокровенной своей древней ипостаси. Кстати, женщины, когда после замужества берут фамилию мужа, тем самым дают понять, что теперь принадлежат другому древу, начинают питаться другой древней энергией… Это для них важнее верности и благополучия. Это знак соединения на века. Те же, кто оставляет свою фамилию в браке, очень привязаны к своей родовой тайне. Их тайна сильнее и страшнее тайны история рода супруга, а значит, в итоге станет сильнее любви.
Те, кто смеется над чужими фамилиями, весьма рискуют. Тайны могут восстать из глубины веков и поглотить своего обидчика!
Альфред Брынзов с детства не любил свою фамилию. Может быть, потому, что брынзу терпеть не мог, или оттого, что уж очень неблагозвучной, некрасивой она ему представлялась; не исключено, что в этой нелюбви бурлил детский комплекс, закипала и прорывалась маленькими пузырьками наружу врожденная застенчивость. Одним словом, сынишка работника сберкассы и лаборантки научно-исследовательского института предпочитал, чтобы его называли только по имени. И постепенно приучил одноклассников и преподавателей к тому, чтобы они перестали произносить без надобности фамилию неуклюжего мальчугана. Никому не хотелось видеть, как он краснеет, пыхтит, кусает до крови губы и вот-вот забьется в припадке. Родителям Альфреда пришлось даже посетить разок классного руководителя на предмет этого «фамильного» недоразумения. О чем шел разговор и к какому решению пришли взрослые, Альфред так никогда и не узнал.
Имя свое он обожал! Что-то в нем таилось домашнее, мягкое и вместе с тем могущественное. Когда люди слышали это имя, неизменно оборачивались, чтобы рассмотреть получше его юного обладателя. При таком имени фамилия и отчество отодвигались на второй план. Альфред! Абсолютно законченная словесная конструкция! Он и кота своего так назвал, а из всех писателей предпочитал Альфреда Мюссе. Романтический француз полюбился ему еще в студенческие годы, само собой, из-за имени, но и фамилия тоже звучала что надо. «С таким именем и фамилией можно вообще ничего не писать, но слава все равно придет. Вот бы мне что-нибудь такое благозвучное», – предавался порой мечтам двадцатилетний студент филфака МГУ, длинноволосый худой очкарик, нелюбимый девушками и вызывавший у друзей желание держаться на расстоянии.
Теперь, когда ему случайно попадались фотографии той давней поры, он смотрел на себя как на незнакомого человека. С бумаги на мир робко таращился закомплексованный неудачник, на физиономии которого уже проступало безрадостное будущее: нищенская зарплата учителя словесности, интеллигентское пьянство после получки, истерики и тоска. А с другой стороны времени лоснилось лицо хозяина жизни, известного всей стране Альфреда Брынзова, магната и перспективного политика. Путь от одного человека к другому дался Альфреду нелегко. После первой своей коммерческой операции он чуть было не угодил в тюрьму, и только всеобщая неразбериха начала девяностых годов позволила ему миновать жесткого места на тюремных нарах. Нелегко он пережил и первые крупные деньги, которые почти все истратил на дорогие костюмы, проституток и рестораны. Хорошо, что вовремя остановился и не успел все просадить. Новые сделки, новые аферы манили его, заставляли переживать ни с чем не сравнимый азарт, давали ощутить себя победителем. В диком бизнесе девяностых годов в России выживал не тот, кто сильнее, а тот, кто хитрее и удачливее. Альфред Брынзов не только выжил, но, по общему мнению, слыл настоящим счастливчиком. Деньги текли к нему рекой, состояние увеличивалось каждую секунду. В это время около него появились советчики, неизменно вьющиеся около чужого успеха. Он уже был не один – он уже был бизнесменом, за которым стояли люди и влияние. Простая жизнь навсегда отменялась. День его подлежал строжайшему расписанию: тренажерный зал, массажисты, специальное питание, переговоры и прочее, прочее.
С некоторых пор в его жизненном распорядке появился новый пункт. Каждую субботу Альфред приходил в этот стриптиз-бар, затерявшийся в переулках Маросейки. Что влекло его сюда? Девочки здесь не отличались ничем примечательным, меню – тоже. Помещение темное – для охраны только головная боль. Да и отдыхать такие персоны, как Брынзов, должны по-другому, не вдыхая табачный дым и терпкий запах девичьего пота, перемешанный с пряными испарениями «паленых» заграничных духов. Такие заведения предназначены явно не для магнатов, скорее для сорокалетних представителей среднего класса, любящих по выходным вспомнить холостяцкую жизнь. Но Брынзов буквально прикипел к этому бару. На высоком стуле возле стойки он ощущал себя значительно комфортнее, чем во многих других местах, и после времени, проведенного в этом задрипанном, обставленном в дурном вкусе зале, великолепно спал. В иные дни бессонница отыгрывалась на нем за все, за деньги, за удачу, за известность…
Бар назывался вычурно-напыщенно – «Альмавиво». Почему хозяевам пришло в голову такое название – оставалось для всех тайной. То ли кто-то из совладельцев увлекался творчеством Бомарше, а может, управляющий полагал, что Альмавиво нечто среднее между Арлекином и Мальвиной. Но вряд ли кто-то из них мог бы объяснить, какая связь между названием и профилем. В Москве вообще в последние годы появилось много чудных названий. Одно время у Детского мира стояла палатка «Медея», сплошь уставленная заморскими игрушками. Знали ли хозяева той палатки, как относилась Медея к своим детишкам?
Сегодня Брынзов поехал в «Альмавиво» раньше обычного, предупредив охранников, что там назначена важная встреча. Начальник охраны только вздохнул обреченно: еще одна странность шефа! Неужели больше встретиться негде, как в этом гадюшнике? Все, что связано с «Альмавиво», никогда не радовало бывшего майора спецслужб Дятлова. Дурные предчувствия не оставляли его, и каждый визит Брынзова в «Альмавиво» добавлял седого тона в волосы старого служаки. Но служба есть служба. Воля хозяина – закон.
Ровно в восемь вечера Брынзов поднялся со своего любимого места у стойки, где он наслаждался только что заваренным кофе по-турецки (кофе в «Альмавиво» и правда готовили отменно), и пошел навстречу невысокому старику с белым, почти пергаментным лицом. Бравые подчиненные попытались было не подпустить к хозяину незнакомого деда, которого они никак не могли квалифицировать как ожидаемого Альфредом человека, и уже готовы были быстро и профессионально обыскать его, но Брынзов дал им отбой так поспешно, будто до смерти боялся прогневать гостя.
– Извините, сами понимаете, меры предосторожности.
– Меры предосторожности – это презервативы. Твои люди очень грубы!
Дед протянул Альфреду маленькую сухую ручонку, которую тот несильно и очень почтительно пожал. Со стороны гостя пожатия не последовало.
Спустя несколько минут Брынзов и старик сидели в отдельном кабинете, предназначенном для общений гостей с девушками. На фоне интимной обстановки, в приглушенном свете, разговор двух мужчин выглядел причудливо. Эти стены привыкли слушать совсем другие слова.
– Ну что, нас можно поздравить? Наш человек сработал на редкость вовремя, несмотря на форс-мажорные обстоятельства. Избранный уничтожен! Теперь нашему делу никто не в состоянии помешать. – Брынзов старался говорить как можно увереннее и веселее, но буравящий взгляд собеседника заставлял его нервничать и делать недопустимые сейчас крошечные паузы между словами, такие, будто он тщательно все взвешивает и не до конца уверен в себе.
– Твоими бы устами, любезный, твоими бы устами… Но у меня нет полной уверенности. Мне сдается, ты в своем хозяйстве плохо посмотрел. Есть мнение, что с Избранным вышла ошибка. Настоящий Избранный жив-здоров и в ус не дует…
– Какая ошибка? Этого не может быть. Мы долго вычисляли этого человека. И причем здесь мое хозяйство?
– Причем твое хозяйство, говоришь? Мало того, что вы нарушили мои инструкции, вы еще и обдернулись, как дети. – Старик повысил голос так резко, что Брынзов вздрогнул. – Вас спасает только то, что остается единственный шанс исправиться. Единственный, ты понял?
– Я вас понял. Мы исправимся. Но давайте все же поднимем бокалы. Это очень хорошее вино. – Альфред как-то сморщился лицом. Похоже, он был готов разрыдаться.
– Подожди лакать. Ты же не пес! Не до тостов сейчас. Настоящий Избранный жив. В этом и твое счастье, и твоя надежда. Найдите его и не спускайте глаз. Действуйте аккуратно, как мыши. Без моих прямых указаний никакой самодеятельности. Про форс-мажор чтобы я больше не слышал. – Потом старик заговорил так тихо, что Альфреду пришлось приблизить ухо к его морщинистому рту.
Выходя из «Альмавиво», старику подумалось: «Слава богу, что это кретин не посвящен ни во что. Иначе был бы сплошной форс-мажор. Как же сложились обстоятельства, что Деду пришлось приказать убрать Избранного, убедив всех, и меня в частности, что другого выхода нет? Действительно, большая удача, что с Избранным вышла ошибка. Нет худа без добра. Я всегда понимал, что последнего Избранного определить будет крайне трудно и ошибки не исключены. На той стороне тоже не дураки. Стоп! А если кто-то очень желал, чтобы мы убрали не того? Тогда, выходит, Дед служит двум богам? Бред! Не может быть! А что тогда может быть?»
13
– За тебя, любимый! – Марина подняла бокал, до краев наполненный красным вином, и взглянула на Климова торжествующе. Он улыбнулся в ответ, подождал, пока девушка сделает глоток, и приподнял в ответ кофейную чашку.
– Расскажи мне подробнее теперь про перемены в редакции. Мне страшно интересно – Марина передумала мстить Климову. Возможность появления у них денег возбуждала ее пуще всего другого. Алексей стал выглядеть в ее глазах чертовски сексуально, еще сексуальней, чем всегда. Теперь ему кое-что можно простить, в частности недавнее хамство.
– Да нечего особенно рассказывать. Брынзов купил нас с потрохами. Если уж он что-то хочет приобрести, продавец не устоит. Это всем известно. Я, честно говоря, не вполне понимаю, зачем ему наш «Свет». Чего ему не хватает? Может, просто до кучи? Похоже, курировать нас собирается сам Червинский, эта редкостная гнида и предатель теперь у Брынзова чуть ли не правая рука. Ну, если не рука, то уж точно палец. Кривой, мерзкий палец. Вот Брынзов и тыкает им во всех по поводу и без. Копелкина уже уволили, хотя уж он-то мечтал остаться больше других. Но что-то у него не срослось, и назначили какого-то Белякова. На Копелкина смотреть сегодня было и страшно и смешно. О новом сказать нечего. Я о нем впервые слышу. Но шепчут, что его кандидатуру спустили с больших верхов. Назначение малообъяснимое. Чему сейчас удивляться? Мы за последние годы таких назначений перевидали… Врача телевидением заведовать поставили, учительницу судом…
Сам того не понимая, Климов дарил Марине эту речь, как дарят цветы или кольца. Он посвящал ее в то, где она всеми органами чувств предвидела их новую сладкую жизнь. Для нее это было лучше всяких цветов и колец! В борьбе за престиж она готова была идти на любые жертвы, тем более когда ее будущий супруг (в глубине души она давно не сомневалась, что рано или поздно заставит Алексея жениться), похоже, становился источником этого престижа. Ей уже мерещились балы прессы, закрытые вечеринки, бомонд, частью которого они станут. Девушка не сомневалась, что Алексей очень быстро завоюет авторитет у новых хозяев. «Может быть, ему предложат место на телеканале? Любопытно взглянуть на его нового шефа. Беляков! Уж не тот ли что…»
– Беляков, говоришь? А его не Александром часом зовут?
– Да. А что? Ты его знаешь?
– Боже мой, неужели дядя Саша! – Марина от радости хлопнула в ладоши. – Как раз сегодня утром папа говорил, что дядя Саша получил какое-то сверхъ естественное назначение и скоро придет к нам обмыть это дело. Он такой седой, красивый? Да?
– Да. Седой. Насчет красоты вопрос дискуссионный, конечно…
– Вот как мир тесен! И не подумаешь… Дядя Саша – это друг моего отца. Представляешь? Только ведь он не журналист…
– Я, кажется, тебе только что об этом твердил, что он не из нашей среды. Может, откроешь, кто он? – Климов раздражался с каждой минутой.
– Он историк! Замечательный историк. Как начнет про Киевскую Русь рассказывать или про Гражданскую войну – заслушаешься. У них с отцом к Гражданской войне просто страсть какая-то. Особенно к личности батьки Махно. Все, что про него узнают, собирают, хранят. Отец вообще книгу задумал о нем писать. А дядя Саша у него вроде главного консультанта.
– Забавно. Чего им Махно дался? Анархист, бандюга… А хотя, анархии в нашей редакции чуточку не хватает…
– Не язви. Когда язвишь, ты некрасивый…
Звонок! Климов вытащил телефон и поднес к уху:
– Да, Александр Сергеевич!
Марина при звуках знакомого имени оживилась, на лице же Алексея читалось изумление, смешанное с досадой. Он приложил палец к губам, давая понять, чтобы Марина не вздумала сейчас что-то сказать.
– Что? Прямо сегодня ночью лететь? Билеты оставили в редакции? Ну, виза у меня есть, служебная, полугодовая. А если бы не было? Ну ладно. Хорошо. До свиданья.
Климов выглядел ошарашенно. Марина всем своим видом выражала нетерпение.
– Бред какой-то! Час от часу не легче. Твой дядя Саша отправляет меня в Париж. Прав я насчет анархии. Тольк я-то здесь при чем. – Климов допил кофе. – Сегодня ночью надо улетать. Мой приятель, Пьер Консанж, дает, видите ли, в Париже благотворительные концерты в пользу жертв терактов на территории бывшего СССР. Я должен все это дело описать и дать развернутый репортаж. Они думают, что мы вещи, что ли? Захотел, туда положил, захотел – почистил, захотел – выбросил, захотел посадил в самоет… Я, конечно, люблю Париж, но…
– Вот чудной ты, Алешка! Ему в Париж лететь, а он негодует. Ты сам первейший анархист и есть. Бестолковый анархист! С тебя духи. «Шанель Кристалл». Помнишь, тебе тоже нравился этот запах, ты еще просил коробку посмотреть…
– Погоди ты с коробкой! Это понятно и так, что тебе духи. Но все-таки дядя Саша твой крутовато начинает. Теперь, говорит, у редакции такой будет стиль. Наш девиз – самая оперативная информация. Пьер, конечно, парень хороший. Но мало ли концертов по всему миру проходит. Отрядили бы, в конце концов, какого-нибудь парижского спецкора. У Брынзова что, спецкоров в Париже нет?
Сумасбродное поведение нового главного и эта ни чем не объяснимая срочность вывели, наконец, Алексея из того смутного состояния, что началось утром вместе с разбудившей его мухой. Он оживился. Впервые за вечер явные прелести Марины спроецировались на него. И сразу внутри защемило, стало созревать, связываться мужское желание, будто эта красивая брюнетка только сейчас появилась перед ним.
– Хватит ворчать. Лучше послушай меня. Это очень здорово, что ты летишь в Париж. Лучшего просто и придумать было нельзя. Махно, о котором пишет книгу мой отец, похоронен на Пер-Лашез. С его похоронами там какая-то темная история связана. Могилы нет. Есть только урна в стене. Сделай старику подарок. Сфотографируй, пожалуйста, эту плиту. Не пожалей времени. Он будет так рад. Живой снимок. Сам-то он в Париж с его астмой уже вряд ли когда-нибудь выберется. Да и книгу ему надо побыстрее закончить. А без этого снимка, как он считает, книга будет неполноценной.
– А что, больше нигде этого снимка нет?
– Не знаю. Не привередничай, он так просил…
– Ладно. Считай, что уговорила. Старик твой мне всегда нравился. Для него сделаю все, что он хочет.
– Я ему вообще удивляюсь каждый день. Редкий человек, мой папка. Как увлечется чем-то – просто беда. Ни о чем другом говорить не может.
– Как я ее найду, урну эту? Кладбище ведь не маленькое.
– Найдешь. Ты же у меня самый лучший, самый находчивый. – Марина подмигнула Алексею заговорщицки. – И не подведи меня. Я обещала отцу, что как только ты в Париж соберешься, то обязательно снимок для него сделаешь.
– Ты что, знала, что меня пошлют в Париж? Что еще за новости? Вы тут все случайно не в сговоре?
– Нет. Перестань. Какой сговор? Но ведь ты же международник, специалист по франкоязычным странам. Рано или поздно поехал бы. Так ведь? Вот отец и просил меня этот момент не пропустить. Он говорил еще, если Лешка в Париж поедет, не забудь ему мою просьбу передать. Наставлял меня, чтобы в голове моей Махно и духи соединились вместе, неразрывно. Ты, посмеивался, духи будешь его просить купить. Вот и про Махно помни вместе с духами. Так оно, между прочим, и вышло, как видишь.
– Молодец! Все правильно рассчитал. Психолог. С женщинами только так и надо.
– Обещай мне, что привезешь снимки. Только умоляю, фотоаппарат не забудь.
– Как я его забуду? Мне же концерт фотографировать. Фотографа-то поди со мной не пошлют. Визы в редакции только у пары-тройки человек есть.
Кстати, допивай. Нам надо спешить. Я машину около работы оставил. Надо забрать и… – Климов подарил Марине быстрый и жадный взгляд. – Я хочу, чтоб мы до моего отлета кое-что успели.
Марина хохотнула.
– Думаешь, успеем?
– Успеем.
Перед тем как унести счет, обладательница звонкого флейтового голоска официантка Вероника сунула Алексею визитку заведения, сопроводив это сладким приглашением заходить к ним почаще. Посмотрев на нее, Алексей встрепенулся, как от случайного смутного воспоминания, как от дальнего дуновения уставшей флейты. Виолончель все же победила. По крайней мере, сегодня. Он не находил уже в Веронике ничего необычного. Просто смазливая деваха!
Почему-то ему начинал нравиться этот так бестолково складывающийся для него день. Может быть, потому, что всякий мужчина ощущает вкус к жизни, когда ему ни с того ни с сего ночью надо ехать в аэропорт, а до этого ублажить свою женщину, чтобы потом сказать ей «жди меня».
Наверно, в каждом взрослом представителе сильной половины человечества в любой момент может проснуться рыцарь, воин и путешественник.
14
Геваро подсунул флакон с нашатырным спиртом прямо под нос Клодин. Она резко открыла глаза, потом несколько раз глубоко вздохнула и непонимающе посмотрела по сторонам.
– Что со мной было? – Клодин вскочила на ноги, но не удержалась и чуть не упала в объятья Геваро.
– Тебе надо поменьше работать, девочка. В твоем возрасте организму нужны витамины. – Геваро говорил это таким тоном, словно успокаивал испугавшегося ребенка. – Обычный обморок, но повод для беспокойства есть и повод сходить к врачу тоже. Надо беречь здоровье смолоду, особенно если служишь в полиции.
– Я помню, что мы закурили, и после этого провал. Темнота какая-то… и все. – Сладкий тон пожилого коллеги, а также прежний опечатанный вид квартиры покойного Леруа успокоили Клодин.
– Счастье, что мы пришли сюда. Не окажись здесь нас, так бы и валялась тут на лестнице…
– А сколько я была без сознания?
– Минуты три, не больше. Мы тебя и по щекам били, думали уж искусственное дыхание делать.
После этих слов Клодин покраснела, потупилась. Это же страшно неловко, оказаться без сознания в присутствии двух мужчин! Как она могла, так гордившаяся своим умением контролировать ситуацию, так нелепо этот контроль потерять! Легрен сейчас был бы ей недоволен. Еще и при мальчишке Сантини!
Мальчишка между тем наблюдал за всем происходящим с разрывающимся сердцем и поспешил отвести глаза, а потом сделал вид, что у него страшно зачесался затылок. Надо было куда-то деться от всего этого! Клоунада Геваро, его опасные фокусы с девушкой не доставляли Антуану никакого удовольствия. Клодин ему давно нравилась – стройная, с тонким крыльями носа и негритянскими курчавыми волосами. От нее исходил восхитительный запах, похожий на запах персиков, разливающийся летом вокруг рынков Парижа и постепенно сливающийся с ароматом кофе и парфюмерных лавок.
– Ладно, – Геваро заботливо посмотрел на Клодин, – мы пошли. Хоть и ничего путного мы здесь не увидели, но прекрасную даму выручили из беды. Это нам с тобой, Антуан, зачтется, даже если ты не раскроешь убийство Леруа. Рыцарство не в цене на земле, но дорого стоит на небесах.
После этих слов Геваро затих, посерьезнел, будто прислушивался к явленному ему сейчас божественному откровению. Клодин поджала полные губы, давая понять, что подобный тон ей не нравится. «Никакая я не прекрасная дама, а полицейский при исполнение служебных обязанностей» – это можно было прочитать на ее посуровевшем лице. Но Геваро это не проняло, он потрепал ее покровительственно по плечу и скомандовал:
– Антуан! За мной! Нас ждут великие дела!
Клодин остановила их:
– Месье Геваро! Вы уверены, что я была без сознания три минуты? У меня ощущение, что целая вечность прошла.
– Уверен, дорогая. Кто б тебе позволил дольше отсутствовать? Ты же при исполнении. – Геваро опять заговорил по-стариковски, с легкой хрипотцой.
– Может быть, еще закурим? – голос Клодин обретал твердость.
Геваро пошарил по карманам, покряхтел и вытащил пачку. Однако в ней не оказалось ни одной сигареты.
– Черт! Не осталось больше!
Антуан вытянул шею, чтобы разглядеть получше сигареты. Он же своими глазами видел в управлении, как Геваро доставал из шкафа целую пачку.
– Ой! Вот я старый дурак! Сколько раз говорил себе брать с собой запасную! Теперь не покурим. Антуан молодец: не подвержен пагубной привычке! Так что у него спрашивать бесполезно. Прости, детка.
Клодин, вроде бы между делом, взяла из рук Геваро пустую пачку, оглядела ее со всех сторон:
– Интересные сигареты! Кубинские. Я такие давно не видела. Может, мне от них плохо стало?
– Может. Я и забыл, что девушкам такие крепкие предлагать нельзя.
Клодин вернула пачку Геваро. Говорить стало не о чем.
– Хороший парень Антуан. Правда, Клодин? Отменный из него вырастет комиссар когда-нибудь.
Уже около двери Геваро и Антуан услышали:
– Я надеюсь, вы никому не скажите об этом происшествии?
Геваро повернулся через плечо:
Поделиться книгой: