ОГЮСТ ТЬЕРРИ
Завоевание Англии нормандцами
К ЧИТАТЕЛЮ
ЗАВОЕВАНИЕ АНГЛИИ
ГЛАВА 1
Однажды из Нормандии в гости к королю Эдуарду приехал важный гость и в сопровождении многочисленной свиты отправился в поездку по городам и замкам Англии. Это был герцог Нормандский Вильгельм, сын герцога Роберта, который за свой буйный нрав был прозван Дьяволом. Матерью его была молодая девушка из города Фалезы, по имени Арлет*[Древнее датское имя Herlve'a, переделанное на романский лад.].
Вильгельму не было еще и семи лет, когда его отец, чтобы получить отпущение грехов, дал обет совершить пешком путешествие к святым местам в Иерусалим. Нормандские бароны пытались удержать герцога Роберта, убеждая его, что нельзя оставлять земли без присмотра владетеля.
– Клянусь честью, – возразил им герцог, – я вас не оставлю совсем без правителя. У меня есть маленький сын, который вырастет и, если так будет угодно Богу, станет честным и умным человеком. Примите его в качестве государя, так как я его объявляю своим наследником и отныне ввожу во владение всем Нормандским герцогством.
Бароны исполнили желание герцога Роберта, потому что это, как говорит древняя хроника, пришлось им по вкусу; они поклялись мальчику в верности.
Когда Роберт во время путешествия к святым местам умер, несколько нормандских графов и баронов, а также родители прежних герцогов выразили протест против этого избрания, говоря, что дитя не может господствовать над потомками данов. Властители Бессении и Котантинского полуострова, более других мятежные и более других гордившиеся чистотой своего происхождения, стали во главе недовольных и собрали многочисленное войско, но были разбиты. Отчасти благодаря помощи французского короля, который поддерживал молодого герцога из личных выгод, желая также пробрести влияние на дела страны.
По мере того как Вильгельм подрастал, он все более и более становился дорог своим сторонникам; день, когда он в первый раз облекся в боевые доспехи и вскочил на боевого коня без помощи стремени, был праздником в Нормандии. С юных лет он посвятил себя военным подвигам и вел войны со своими соседями – анжуйцами и бретонцами. Он страстно любил хороших лошадей и выписывал их, по рассказам современников, из Гаскони, Оверни и Испании, разыскивая преимущественно таких, которые носили собственные имена, по которым можно было определить их происхождение.
Молодой сын Роберта и Арлеты был до крайности честолюбив и мстителен; он разорил родню своего отца, чтобы обогатить и возвысить родных со стороны матери. Он сурово наказывал за насмешки, которые сыпались на него со всех сторон, вследствие низкого его происхождения. Однажды, когда он осаждал город Алансон, осажденные вздумали кричать ему с высоты стен: «Шкура! Шкура!» и ударяли при этом по коже, намекая ему на ремесло фалезского горожанина, которому Вильгельм приходился внуком. Молодой герцог сейчас же велел отрубить ноги и руки всем пленникам, которые были в его руках, и приказал пращникам побросать их в город.
Проезжая по Англии, герцог Нормандский мог думать сначала, что он и не покидал своих владений. Нормандцы командовали флотом, который он застал на стоянке в порту Дувр; в Кентербери нормандские же солдаты составляли гарнизон крепости, построенной на склоне холма; иные нормандцы явились приветствовать его в нарядах важных придворных и одежде прелатов. Фавориты Эдуарда почтительно окружили властителя своей родной страны, чтобы побеседовать с ним. В Англии Вильгельм казался королем более, чем сам Эдуард, и в его честолюбивом уме не замедлила зародиться надежда сделаться им без большого труда после смерти принца, бывшего совершенным рабом Нормандии. Подобные мысли не могли не зародиться в уме сына Роберта. С жаждой могущества и славы он соединял в себе непоколебимость решений и редкое понимание средств к достижению своих целей; кроме того, в равной степени обладал он смелостью и ловкостью.
Но, если верить свидетельству одного из современников, в то время он ничем не выдал своих видов на будущее и не сказал об этом ни слова королю Эдуарду, действовал не спеша, полагая, что обстоятельства сами собой сложатся к удовлетворению его честолюбивого желания. Эдуард, потому ли что раздумывал, или же потому, что не думал вовсе о своих намерениях и об удобном случае объявить в один прекрасный день своим наследником родственника по матери, со своей стороны ни слова не говорил ему об этом; он только принял его с большим радушием, снабдил оружием, лошадьми, собаками, охотничьими птицами, осыпал его всевозможными подарками и уверениями в сердечном расположении. Всецело преданный воспоминаниями о стране, где он провел свою юность, английский король дошел до того, что забыл о собственном народе, но народ этот не забывал себя сам, и те, кто сохранил его любовь, улучили вскоре удобный момент, чтобы обратить на себя внимание короля.
Летом 1052 года Годвин в сопровождении нескольких кораблей вышел из Брюне и высадился на Кентском побережье. Он тайно отправил гонцов к саксонскому гарнизону порта Гастингса в Суссекс; другие разведчики рассеялись на большом пространстве к северу и югу. Благодаря их стараниям много людей, способных держать в руках меч, под присягой приняли сторону изгнанного правителя, единодушно обещая, говорит один древний источник, и жить, и умереть за него. Известие об этом движении достигло королевского флота, бывшего в восточной части моря под началом нормандца Одо и француза Рауля. Оба они вместе пустились преследовать Годвина, который, уступая им в силах, подался назад и укрылся в рейде Певенси, в то время как буря приостановила движение королевских кораблей. Затем Годвин двинулся вдоль южного берега до высот острова Уайта, где к нему присоединились с небольшой армией два сына – Гарольд и Леофвайн, явившиеся из Ирландии.
Отец и сыновья вступили в тайные сношения с жителями южных провинций. Повсюду, где они причаливали к берегу, им доставляли съестные припасы, переходили под присягой на их сторону и давали им заложников; все отряды, все королевские солдаты, все корабли, которые они находили в гаванях, присоединялись к ним. Они поплыли к Сэндвичу, где беспрепятственно совершили высадку, несмотря на воззвание Эдуарда, повелевавшего всем жителям преграждать путь вождю мятежников. Король находился в то время в Лондоне, куда он созвал все свои западные и северные войска. Немногие повиновались его зову, но и они явились слишком поздно. Корабли Годвина могли преспокойно подняться вверх по течению Темзы и явиться в виду Лондона. Когда наступил отлив, были брошены якоря, лазутчики рассеялись среди жителей Лондона, которые по примеру приморских городов, поклялись, что их желания будут во всем согласны с желаниями врагов чужеземного влияния. Корабли беспрепятственно прошли под лондонским мостом и высадили дружину, которая и выстроилась на берегу реки.
Прежде чем пустить хоть одну стрелу, изгнанники отправили к королю Эдуарду посольство с просьбой пересмотреть приговор, постигший их. Эдуард сначала отказал: новые посольства следовали одно за другим, и во время этих проволочек Годвин с трудом удерживал негодование друзей. Со своей же стороны, английский король людей нашел своих людей мало расположенными сражаться с соотечественниками. Его фавориты – иностранцы, предвидевшие, что мир между саксонцами будет для них погибелью, побуждали короля подать знак к битве. Но так как необходимость умудрила короля, то он перестал слушаться нормандцев и согласился на то, чего желали английские вожди обеих партий. Вожди собрались под председательством винчестерского епископа, человека отличавшегося любовью к родине и решительностью. С общего согласия они постановили, что король должен принять от Годвина и его сыновей клятву мира и заложников, предложив ему со своей стороны равносильные гарантии.
При первом слухе о таком решении придворные – нормандцы и французы – поспешно вскочили на коней и рассеялись в разные стороны. Одни из них добрались до одной крепости на западе, где сидел нормандец Осберн, – другие же пустились бежать по направлению к одному северному замку, которым начальствовал также нормандец. Архиепископ Кентерберийский Роберт и другой епископ-нормандец бежали из Лондона через восточные ворота в сопровождении нескольких вооруженных соплеменников, которые убили несколько англичан, пытавшихся их задержать, и сели в рыбачью лодку. В своем поспешном бегстве архиепископ Роберт оставил в Англии свои наиболее драгоценные вещи и, между прочим, епископскую мантию, полученную им от римской церкви как знак его достоинства.
Великий совет мудрейших людей был созван вблизи Лондона и на этот раз собрался без всяких помех. Все вожди и лучшие люди страны, говорит саксонская хроника, присутствовали здесь. Годвин говорил в свою защиту и оправдался по всем пунктам обвинения перед королем и народом; сыновья его оправдались точно так же. Постановление об их изгнании было отменено и единогласно было принято новое постановление, изгонявшее из пределов Англии всех нормандцев как врагов страны, виновников всяких раздоров и клеветников на английский народ перед их королем. Самый младший сын Годвина, по имени Вульфнот, вместе с одним из сыновей Ивейна был оставлен в качестве заложника в руках Эдуарда.
В то же самое время увлеченный своей роковой любовью к жившему за морем народу король отослал их обоих вместе под охрану нормандского герцога Вильгельма. Дочь Годвина вышла из монастыря и снова поселилась во дворце; все члены этой пользующейся народным расположением семьи вошли в прежнюю честь.
Епископ Стиганд, руководивший великим собранием, созванным ради великого примирения, занял место нормандца Роберта в Кентерберийском архиепископстве. Это был человек, отличавшийся талантами политического деятеля более, чем священническими добродетелями, жаждавший почестей и богатств, но соединявший с подобного рода честолюбием страсть более благородную, именно – любовь к общественному благу и независимости страны. Нормандцы Гуго и Осберн Пентекост сдали свои крепости и взяли пропускные листы, чтобы удалиться из Англии; но по просьбе слабохарактерного Эдуарда были сделаны некоторые отступления от постановления об изгнании, направленном против всех чужеземцев вообще. Рауль, сын Гольтьера из Мантуи и сестры короля, Роберт Драгун и его зять Ричард, сын Скроба; шталмейстер Онфрой и некоторые другие, к которым король питал личную дружбу, получили привилегию жить в Англии и сохранить за собой должностные места. Лондонский епископ Вильгельм также, спустя некоторое время, был призван обратно. Годвин всеми силами противился этой терпимости, противной общественной воле; но его голос не имел никакой силы, так как слишком много людей желало доказать королю свое доброе расположение и приобрести таким путем значение, которым пользовались чужеземцы. Дальнейшие события показали, кто был лучшим политиком – эти ли придворные или суровый Годвин.
Трудно с точностью определить степень искренности короля Эдуарда в его обращении к интересам Англии и в примирении с семейством Годвина. Окруженный своими соотечественниками, он, может быть, считал себя в рабстве, а может, на свое повиновение желаниям жителей государства, избравшего его своим королем, он смотрел как на пытку. Его внешние сношения с нормандским герцогом и частные беседы с нормандцами, оставшимися около него, – вся эта часть истории представляет собой тайну. Старинные хроники только и сообщают, что между королем и его тестем существовала открытая дружба, но в то же время Годвин до крайности был ненавидим в Нормандии. Иностранцы, которых его возвращение лишило должностей и почестей и для которых легкое и блестящее положение придворных английского короля было теперь недостижимо, называли Годвина всегда не иначе как изменником, врагом своего короля и убийцей юного Альфреда. Это последнее обвинение было наиболее распространено и преследовало патриота-саксонца до самой смерти.
Однажды за столом Эдуарда он внезапно упал в обморок, и этот случай послужил темой для романического и весьма сомнительного, хотя и повторяемого многими историками, рассказа. Они передают, что один из слуг, разливая напитки, оступился, поскользнулся, но от падения удержался, опершись на другую ногу.
– Вот, – улыбаясь сказал королю Годвин, – брат явился на помощь брату.
– Без сомнения, – возразил Эдуард, бросая на саксонца многозначительный взгляд, – брат нуждается в брате, и если бы Бог дал, чтобы брат мой был жив!
– Король! – воскликнул Годвин. – Отчего, при малейшем воспоминании о своем брате ты сурово глядишь на меня? Если я, хотя бы и косвенным образом, способствовал его несчастию, то пусть не даст мне Небесный Царь проглотить этот кусочек хлеба!
Тут Годвин, говорят авторы этого повествования, положил в рот хлеб и тотчас же подавился. Но в действительности, его смерть не была так скоропостижна, – упавши со своего кресла и вынесенный двумя своими сыновьями Тости и Гуртом, он умер пять дней спустя.
Вообще, рассказы об этих событиях расходятся, смотря по тому, нормандец ли писал их или англичанин. «Я вижу всегда перед собой два пути и два противоположных суждения, – говорит один историк, живший менее, чем век спустя, – пусть будут предупреждены мои читатели об опасности, в которой нахожусь я сам». Спустя несколько времени после кончины Годвина, умер нортумбрийский эрл Сивард, который сначала принадлежал к партии, противной Годвину, но в последствии подал голос за примирение и за изгнание чужеземцев. По происхождению он был датчанин и его прозвали Сивардом Силачом; долгое время показывали огромный камень, который, как говорят, он разрубил на две части одним ударом боевого топора. Заболев кровавым поносом и чувствуя приближение смерти, он сказал окружающим: «Подымите меня, чтобы я умер стоя, а не присев на корточки, как корова; наденьте на меня кольчугу, покройте голову шлемом, положите в левую руку щит, а в правую – мой золоченый топор, чтобы я умер в вооружении». Сивард оставил после себя сына, слишком еще юного, чтобы наследовать ему в управлении Нортумбрией. Должность эта была поручена Тости, третьему сыну Годвина.
Старший сын Гарольд заместил своего отца в управлении графством, расположенным, к югу от Темзы, а наместничество в восточных провинциях, которыми он управлял до того времени, предоставил наместнику Мерсии, Альвгару сыну Леофрика.
Гарольд в то время по могуществу и военным талантам был первым в своей стране. Он оттеснил к прежним границам жителей графства Валлийского, которые, ободренные неспособностью Эдуардова племянника, француза Рауля, совершили несколько набегов. Рауль правил областью, пограничной с Гёрфредом, и под его начальством собралась толпа оставшихся, благодаря терпимости, в Англии соотечественников. В охранении чужой, не принадлежавшей ему страны, он выказал мало умения; пользуясь правом эрла, он призывал саксонцев к оружию, чтобы заставить сражаться, против обыкновения их племени, верхами. Англичане, оттесненные лошадьми и покинутые своим вождем, который при первой опасности обратился в бегство, не сопротивлялись совершенно валлийцам; области, соседние с Гёрфредом, были захвачены, а самый город – разграблен. Тогда-то с юга Англии явился Гарольд. Он прогнал кембрийцев далеко за их границы и принудил дать клятву, что они их не будут больше переступать, и принять за закон следующее: всякому из их племени, кого только найдут с оружием в руках к востоку от укрепления Оффа, будет отрублена правая рука. Саксонцы со своей стороны воздвигли другое, параллельное укрепление и что находившаяся между ними область стала как бы свободной для торговли. Археологи полагают, что можно еще распознать следы этой двойной оборонительной линии, а по возвышенностям кое-какие следы древних укреплений, построенных с запада бретонцами, а с востока – англичанами.
В то время, как возрастала слава Гарольда на юге среди англосаксов, брат его Тости был далек от того, чтобы возбудить в англодатчанах севера любовь к себе. Хотя и датчанин по матери, Тости вследствие ложной национальной гордости с подчиненными ему по неволе обращался лучше, нежели с гражданами, подчинившимися добровольно. Без всякого повода нарушал он их наследственные обычаи, брал непомерную дань и велел казнить без суда людей, навлекавших на себя его подозрение. После нескольких лет терпение жителей Нортумбрии истощилось, и войска под предводительством двух лиц, пользовавшихся большой известностью в стране, внезапно появились у ворот Йорка, где был Тости. Граф бежал, но его таны, саксонцы и датчане по происхождению, в большом числе были преданы смерти. Восставшие, собрав великий Совет, объявили сына Годвина низверженным и вне закона. Моркар, один из сыновей того Альвгара, который после смерти своего отца Леофрика сделался эрлом всей Мерсии, был избран в преемники Тости. Он явился в Йорк, стал во главе войска и погнал Тости к югу. Брат Моркара Эдвин, эрл Галлии, чтобы поддержать брата, набрал воинов в своей стране и даже один отряд кембрийцев, нанятых им за деньги; последних вместе с тем побуждало желание удовлетворить чувство национальной вражды, сражаясь против саксонцев, хотя бы и под саксонским же знаменем. При известии об этом король Эдуард велел Гарольду отправиться навстречу восставшим войскам. Гордость и, естественное в могущественных лицах, отвращение ко всякому проявлению народом самостоятельности, должны были, казалось, сделать Гарольда непримиримым врагом, изгнавших Тости, кембрийцев и избранного ими эрла. Но сын Годвина показал себя выше подобных низменных страстей и, прежде чем обнажить меч против своих соотечественников, завязал с нортумбрийцами переговоры. Те изложили свои беды и мотивы восстания. Гарольд пытался оправдать брата и обещал от имени Тости лучшее поведение в будущем, если население Нортумбрии извинит его и примет снова; но жители изъявили единодушный протест против какого-либо примирения с тем, кто их тиранил. «Мы рождены свободными, – говорили они, – и воспитаны в свободе. Надменный граф для нас непереносим, так как наши предки приучили нас или жить, пользуясь свободой, или умереть». Они избрали самого Гарольда для сообщения их ответа королю. Гарольд, ставя справедливость и спокойствие страны выше интересов родного брата, возвратился к Эдуарду и сам дал клятву мира, дарованного королем, с подтверждением изгнания Тости и избрания сына Альвгара.
Тости, недовольный королем Эдуардом и покинувшими его соотечественниками и своим братом, которого он считал обязанным защищать его интересы, не глядя на то, справедливо ли это или нет, с ненавистью в сердце отправился к графу Фландрскому, на дочери которого был женат.
ГЛАВА 2
В течение двух лет в Англии царил мир. Неудовольствие короля Эдуарда сыновьями Годвина, за исключением Тости, исчезло. Новый глава этой семьи, Гарольд, воздавал королю почести, которыми тот так дорожил. Хроники сообщают, что Эдуард любил его и обращался с ним как с родным сыном. Но не испытывал ли он, по меньшей мере, нечто вроде отвращения, смешанного со страхом, который внушал ему Годвин и не служило ли это более предлогом, чтобы удерживать его около себя как гарантию против сыновей, которых он в качестве заложников получил от отца. Напомним, что эти заложники были доверены подозрительным Эдуардом на хранение герцогу Нормандскому. Они десять с лишним лет находились вдали от родины, в плену. Гарольд, брат одного из них и дядя другого, считая момент благоприятным для их освобождения, попросил у короля разрешения отправиться за ними в Нормандию. Не выказывая ни малейшего опасения выпустить из рук заложников, Эдуард казался, однако, сильно встревоженным намерением Гарольда отправиться в Нормандию лично. «Я не хочу тебя стеснять, – говорил он, – но если ты отправишься, то сделаешь это без моего согласия, так как, без сомнения, твое путешествие навлечет какую-нибудь беду на тебя и на нашу страну. Я знаю герцога Вильгельма и его коварство; он тебя ненавидит и не даст ни в чем согласия, разве только увидит в этом большую для себя выгоду. Единственное средство заставить его возвратить заложников, послать кого-нибудь другого вместо тебя». Храбрый и доверчивый саксонец не сдался на эти доводы. Он отправился к кораблю, как на охоту, окруженный веселыми слугами, с соколом на руке и бежавшими впереди борзыми собаками.
Он сел на корабль в одной из гаваней Суссекса. Шторм отнес его корабль к устью реки Соммы, в землю графа Гуго. В этой приморской стране, как и во многих других в средние века, существовал такой обычай: всякого иностранца, выброшенного на берег бурей, вместо того, чтобы оказать ему надлежащую помощь, забирали в плен и требовали с него выкуп. Гарольд и его спутники также подверглись этому суровому закону. После того, как у них отняли большую часть их имущества, они были заключены владетелем этой местности в небольшую крепость Бельрам недалеко от Монтрёля. Чтобы избегнуть продолжительного заключения, саксонец объявил себя посланником английского короля к нормандскому герцогу и послал просить Вильгельма освободить его из плена, чтобы он мог явиться к нему. Вильгельм не медлил ни минуты и потребовал от своего вассала освобождения пленника, сопровождая свое требование одними угрозами и не заикаясь о выкупе. Граф остался глух к угрозам и уступил лишь тогда, когда ему предложена была значительная сумма денег и прекрасные земли на реке Ом.
Гарольд явился в Руан, и нормандский герцог ощутил тогда радость, так как в его власти находился сын величайшего врага нормандцев, одного из вождей национальной лиги, которая настояла на изгнании из Англии его соумышленников в притязании на королевский престол Англии. Герцог Вильгельм встретил саксонца с великими почестями. Он ему сообщил, что оба заложника свободны по личной их просьбе, но что, как любезный гость, он не должен особенно торопиться и прожить по крайней мере несколько дней, чтобы посмотреть города и полюбоваться празднествами страны.
Гарольд ездил из города в город, из замка в замок и вместе со своими юными спутниками принимал участие в рыцарских турнирах.
Герцог посвятил их в рыцари. Саксонские воины получили в подарок прекрасное оружие и лошадей. Затем Вильгельм предложил им сопровождать его в походе против жителей Бретани. Каждый новый нормандский герцог пытался сделать действительным мнимое право на верховную власть, уступленную Карлом Простоватым Ролло. Отсюда происходили постоянные войны между двумя государствами, отделенными друг от друга речкой Коэнон. Гарольд и его друзья, жаждавшие приобрести славу храбрецов среди нормандцев, совершили геройские подвиги, которые впоследствии дорого обошлись как им самим, так и их родине. Сын Годвина возбуждал удивление воинов своим высоким ростом, красивой фигурой и изяществом манер. Сильный и ловкий, он, при переправе через Коэнон, собственноручно спас нескольких воинов. Во все продолжение войны он и Вильгельм пользовались общей палаткой и общим столом. Возвращаясь, они ехали верхом бок о бок, развлекаясь дружеской беседой. В один прекрасный день герцог предался воспоминаниям о своей молодости и о своих отношениях с королем Эдуардом, сосланным тогда в Нормандию.
«Когда я и Эдуард, – рассказывал он саксонцу, – жили в одной стране и нередко даже под одной крышей, он обещал мне, что если он когда-либо сделается королем Англии, он сделает меня наследником своего трона. Гарольд, я желал бы, чтобы ты помог мне осуществить это обещание, и будь уверен, что, если, благодаря твоим стараниям, я достигну королевской власти, – о чем бы ты ни попросил меня, я на все дам тотчас же свое согласие!» Гарольд, хотя и был до крайности удивлен этим неожиданным доверием, не мог отделаться неясными словами согласия, и Вильгельм сказал ему: «Так как ты согласен служить мне, то надо, чтобы ты обещал мне укрепить замок Дувр, находящийся в твоем управлении. Велел вырыть в нем колодезь ключевой воды и предоставить его в мою власть. Затем тебе надо отдать мне свою сестру, чтобы я ее выдал замуж за одного из своих баронов, и чтобы ты сам женился на моей дочери Аделаиде; я желаю, чтобы, удаляясь, ты оставил мне в залог своего обещания одного из двух заложников, выдачи которых ты требуешь. Он останется под моим присмотром; я тебе возвращу его в Англии, когда явлюсь туда королем». При этих словах Гарольд почувствовал всю опасность своего положения, и которой, сам того не зная, он подверг двух своих юных родственников. Чтобы выйти из тягостного положения, он согласился на словах на все требования нормандца, и тот, кто дважды поднимал оружие для изгнания из своего отечества чужеземцев, обещал чужеземцу же предать главную крепость той же страны; он предоставил себе право нарушить впоследствии это постыдное условие, полагая, что ценой обмана ему удастся купить спасение и покой.
Вильгельм не настаивал более, но он не надолго оставил саксонца в покое. По приезде в замок Байе, Вильгельм созвал своих вассалов и собрал большой совет из знатных баронов Нормандии. Согласно преданиям, накануне дня, назначенного для собрания, Вильгельм повелел взять в городских и окрестных церквях все мощи.
Мощи угодников, вынутые из раки, и целые тела святых были сложены в большом чане, покрытом богатым покровом из золотой парчи, в зале Совета. Когда герцог уселся в своем кресле с обнаженным мечом в руке, увенчанный короной в форме кружка, украшенного металлическими цветами, и окруженный нормандскими властителями, среди которых находился и саксонец, – были принесены две небольшие раки с мощами и положены на золотой покров, закрывавший чан, наполненный мощами.
«Гарольд, – произнес тогда Вильгельм, – я пред этим знатным собранием требую, чтобы ты клятвой подтвердил данные мне обещания: помогать мне достигнуть королевской власти в Англии после смерти короля Эдуарда, жениться на моей дочери Аделаиде и прислать мне свою сестру, чтобы я выдал ее замуж за одного из своих придворных».
Англичанин, вторично захваченный врасплох и не смея отказаться от собственных слов, приблизился к двум ракам с мощами, простер над ними руку и поклялся, что будет выполнять свой договор с герцогом, лишь бы только он дожил до того, и Бог помог ему в этом.
«Да поможет ему Господь!» – повторило за ним все собрание.
Вильгельм тотчас же подал знак: золотой покров был поднят, и открылись мощи святых, над которыми сын Годвина произнес клятву, не подозревая об их присутствии. Говорят, при виде этого он задрожал и изменился в лице, пораженный тем, что поклялся самой страшной из клятв. Помолвка Гарольда с дочерью Вильгельма была объявлена перед тем же собранием, и молодая девушка, не принимавшая участия в этом обмане, сияя от счастья, подала руку отцовскому гостю, который всем нравился, и которого она полюбила. Несколько дней спустя, Гарольд отправился обратно, увозя с собой своего племянника, но покинув во власти нормандского герцога своего юного брата – Вульфнота. Вильгельм провожал его до самого моря и преподнес ему новые подарки, радуясь, что ему хитростью удалось вырвать у главного своего соперника страшную клятву.
Лишь только Гарольд по возвращении на родину явился к королю Эдуарду и рассказал ему, что произошло между ним и нормандским герцогом, король задумался и произнес: «Не предупреждал ли я тебя, что я знаю Вильгельма и что твое путешествие навлечет огромное несчастье и на тебя самого, и на весь наш народ? Да даст небо, чтобы эти несчастия не постигли нас при моей жизни!» Эти слова и эта печаль показывают, по-видимому, что, действительно, вследствие увлечения и неблагоразумия, Эдуард обещал некогда чужеземцу не принадлежавшую ему королевскую власть. Нельзя сказать, поддерживал ли он честолюбивые надежды своего двоюродного брата и после вступления на престол, но за неимением прямого словесного заявления, его явная дружба к герцогу Нормандскому служила подтверждением этого. Впечатление, произведенное по ту сторону пролива описанным выше происшествием, тревожным образом отвечало зловещим предвидениям короля Эдуарда. Здоровье короля Эдуарда, тщедушного от природы, сделавшегося притом чувствительным ко всему, что касалось участи его государства, ослабело. Он не мог скрыть от самого себя, что его любовь к чужеземцам была причиной опасности, угрожавшей Англии. Чтобы заглушить эти мысли, а, может быть, мучившие его угрызения совести, он всецело предался исполнению религиозных обрядов; стал делать большие пожертвования на церкви и монастыри и закончил начатое в его царствование восстановление храма святого Петра на западной окраине Лондона. По всей Англии было объявлено, что освящение нового здания, долженствовавшее произойти очень торжественно в присутствии короля, его семьи и знатных танов, назначено на 28 декабря 1065 года. Но заболевший Эдуард не мог в этот день выйти из своей комнаты. Церемония совершалась без него, и королева Эдит заменяла его там как государя и основателя.
Король Эдуард, серьезно заболевший, протянул, угасая, еще неделю и, наконец, скончался 5 января 1066 года. На смертном одре он постоянно говорил о своих мрачных предчувствиях; ему были ужасные видения, и в припадках меланхолии грозные сцены из Священного Писания приходили ему на ум. «Господь натянул свой лук, – бредил он. – Господь обнажил свой меч, он им размахивает, как воин, гнев свой он выразит в огне и мече». Эти слова внушали ужас танам, которые окружали в эту минуту постель короля.
Как ни ослабела мысль Эдуарда, у него, однако, стало еще силы и решительности объявить эрлам, которые просили у него совета относительно выбора ему наследника, что самым достойным царствовать является Гарольд. Произнеся имя Гарольда, король Эдуард показал себя выше предрассудков и даже выше честолюбивого желания удержать корону в своем роду, так как в Англии тогда находился маленький сын Эдмунда Железнобокого, родившийся в Венгрии, куда отец его бежал во время гонений на датчан. Этот молодой человек, по имени Эдгар, не отличался ни талантами, ни приобретенной славой и, так как он провел все свое детство в чужой стране, едва говорил по-английски. Один Гарольд казался способным противостать угрожавшим опасностям и отвергнуть нелепое обещание, данное им против воли; если бы умирающий король даже и не назначил его Совету к избранию, все-таки имя его единогласно должно было бы быть произнесено всеми.
ГЛАВА 3
В день похорон Эдуарда, среди всеобщего траура и под впечатлением критического положения страны, Гарольд был избран королем и посвящен архиепископом Стигандом.
Внук Вульфнота, достигнув верховной власти, показал себя с момента вступления на престол справедливым, мудрым, приветливым, преданным общественным интересам, и, по словам одного историка, чтобы защитить свою страну, он не щадил себя в трудах ни на суше, ни на море. Гарольду пришлось приложить не мало труда и забот, чтобы победить всеобщий упадок духа, проявлявшийся во всевозможных видах.
Появление кометы, видимой в Англии в течение почти целого месяца, производило на всех необычайное впечатление удивления и ужаса. Народ толпился на улицах и площадях городов и деревень и смотрел на небо. Один монах сочинил нечто вроде поэтического обращения к новой комете, в котором находились следующие слова: «Вот, наконец, снова явилась ты, которая заставишь плакать стольких матерей! Много лет видел я твое сияние, но теперь ты мне кажешься страшнее, так как ты возвещаешь мне разорение моей родины!»
Начало нового царствования было отмечено полнейшим возвращением к обычаям, отвергнутым в предшествующее царствование. В хартиях короля Гарольда древняя саксонская печать заменила висячие печати по нормандскому образцу. Гарольд, однако, не простирал своих реформ до того, чтобы лишить должностей и изгнать из страны нормандцев. Эти иностранцы продолжали пользоваться всеми правами граждан; но мало благодарные за такое великодушное управление они принялись заводить внутренние и внешние интриги в пользу нормандского герцога. По всей вероятности, они-то и отправили посольство, которое явилось сообщить Вильгельму о смерти Эдуарда и об избрании Гарольда.
В ту минуту, когда герцог узнал эту великую новость, он находился в своем парке, недалеко от Руана, с луком и новыми стрелами в руке, которые он опробовал. Он задумался, отдал лук одному из своих людей и, переправившись через Сену, возвратился в свой руанский замок; остановился в большой зале и стал ходить взад-вперед, то садясь, то снова вскакивая и не будучи в состоянии успокоиться.
Никто из слуг не смел к нему приблизиться; все держались в отдалении и молча переглядывались.
Все присутствующие окружили Фиц-Осборна, который вошел как раз в тот момент, чтобы узнать у Вильгельма причину великого волнения герцога.
«Я не знаю об этом ничего достоверного, – ответил Фиц-Осборн, – но вскоре мы узнаем об этом». Затем, приблизившись к Вильгельму, он сказал: «К чему вы скрываете от нас сообщенные вам новости? Что выиграете вы этим? В городе ходит общий слух, что английский король умер и Гарольд захватил королевскую власть, нарушив данную вам клятву».
«Это правда, – отвечал герцог. – Причина моего неудовольствия – смерть Эдуарда и вред, причиненный мне Гарольдом».
«Хорошо, вы не раздражайтесь легко поправимым обстоятельством; средств поправить смерть Эдуарда – нет, но поправить вред, причиненный Гарольдом – можно; право на вашей стороне, и кроме того у вас есть храбрые рыцари; принимайтесь за дело смело: дело, хорошо и быстро начатое, наполовину сделано».
Вскоре к королю Гарольду явился из Нормандии посланник и обратился к нему со следующими словами: «Нормандский герцог Вильгельм напоминает тебе клятву, которую ты дал ему над славными святыми реликвиями».
«Это правда, – ответил король, – что я дал ему клятву, но дал-то я ее по принуждению; я обещал то, что мне не принадлежало. И точно так же без согласия моего Совета не могу я жениться на чужеземке. Что же касается моей сестры, выдачи которой требует герцог, то она умерла в этом году».
Нормандский посланник передал этот ответ, и Вильгельм, желая до конца испробовать мирные средства, ответил новым посланием и сдержанными упреками. Гарольд снова ответил, что ничего не намерен исполнять и женился на саксонке, сестре эрлов двух больших областей – Мерсии и Нортумбрии – Эдвина и Моркара.
Таким образом, были произнесены последние слова разрыва; Вильгельм поклялся, что ранее конца года он с мечом в руке отправится взыскивать свой долг и сведет счеты, расправится со своим должником. Нормандский герцог разгласил то, что он считал со стороны саксонца несправедливостью и клятвопреступлением.
Сборный пункт кораблей и войск был назначен у устья реки Дивы, впадающей в океан между Сеной и Орной. В продолжение целого месяца дули ветры и задержали нормандские корабли в гавани. Наконец, южный ветер отнес их к устью реки Соммы. Там дурная погода возобновилась, и пришлось прождать несколько дней. Корабли стали на якорь, а войска расположились лагерем на берегу. Во время этой проволочки несколько судов погибло вместе с мореходами во время шторма; это породило сильное волнение среди утомленных продолжительной лагерной стоянкой войск.
«Великий безумец, – говорили воины, – великий безумец – тот человек, который стремится захватить чужую страну; Господь оскорбляется подобными стремлениями и показывает нам это, не посылая попутного ветра».
Вильгельм, несмотря на силу воли и обычное присутствие духа, был обуреваем беспокойством, которое с трудом скрывал. Часто видели, что он отправлялся в церковь Святого Валерия, долго молился там и каждый раз при выходе смотрел, каково направление ветра. Если казалось, что флюгер поворачивает к югу, герцог казался весел; но если ветер дул с севера или с запада, Вильгельм печалился.
Под влиянием ли искренней веры, или, может быть, для того, чтобы доставить некоторое развлечение расстроенным и пришедшим в уныние умам, он послал взять в церкви раку с мощами и велел их с большой торжественностью пронести через лагерь. Вся армия стала молиться, все до единого воины давали деньги, и на следующую ночь Господь совершил чудо, ветер изменился, и погода прояснилась.
На рассвете, это было 27 сентября, солнце, до тех пор омраченное тучами, появилось во всем своем блеске. Тотчас же лагерь был снят, все сборы к посадке на суда были сделаны с большим усердием и не меньшей поспешностью. И за несколько часов до захода солнца все корабли подняли паруса. Семьсот военных кораблей и более тысячи лодок и транспортных судов двинулись в открытое море при звуках труб и оглушительных кликах радости, вырвавшихся из 60000 глоток.
Корабль, на котором плыл герцог Вильгельм, шел во главе со знаменем, присланным папой, на верхушке мачты и крестом вместо флага. Паруса его были разнообразных цветов и на них виднелись нарисованные во многих местах три льва – знамя Нормандии; на носу была изваяна фигура трубящего ангела со знаменем в руке. Наконец, большие фонари, поднятые на марсы – необходимая предосторожность в ночном плавании по морю – должны были служить маяком для всех кораблей.
Это судно, более быстроходное, чем другие, шло впереди в течение дня и ночи и оставило всех далеко позади. Утром герцог велел матросу подняться на верхушку мачты и посмотреть, не идут ли остальные корабли. «Я не вижу ничего, кроме неба и моря», – сказал матрос, и тотчас же был брошен якорь. Вскоре матрос снова поднялся на мачту и сказал, что на этот раз заметил 4 корабля; на третий раз он вскричал: «Я вижу целый лес мачт и парусов».
По несчастной случайности, английские корабли, долгое время находившиеся у берегов Суссекса, возвратились обратно по недостатку съестных припасов, так что войска Вильгельма подошли беспрепятственно к Певенси, недалеко от Гастингса, 28 сентября 1066 года. Первыми высадились лучники, – они носили короткие одежды и брили волосы; затем высадились всадники в медных кольчугах и шлемах из шлифованного железа конической формы, вооруженные длинными и крепкими копьями и обоюдоострыми мечами.
Герцог сошел на берег последним; в ту минуту, когда он коснулся ногой песка, он оступился и упал лицом вниз. Поднялся шум; раздались голоса: «Да хранит нас Господь! Это плохой признак». Но Вильгельм, вскочив, сказал тотчас же: «Что с вами? Что вас так удивляет? Я обхватил эту землю руками и, клянусь величием Божьим, сколько ее ни есть, она наша».
Нормандцы направились к Гастингсу и недалеко от этого города расположились лагерем.
Англичане бежали из своих жилищ, прятали свое имущество и скот и толпами устремлялись к церквям, которые они считали наиболее надежными убежищами от врагов, таких же христиан, как и они сами. Но ослепленные жаждой добычи нормандцы обращали мало внимания на святость мест.
Гарольд находился в Лондоне, когда явился вестник с сообщением, что нормандский герцог высадился и водрузил свое знамя на англосаксонской территории.
Гарольд двинулся на юг, отдавая на ходу приказания всем эрлам вооружить дружины и привести их в Лондон. Западные войска явились немедленно; войска же с севера запоздали по причине большого расстояния; но тем не менее можно было полагать, что английский король в скором времени будет окружен всеми силами государства.
Один из тех нормандцев, в пользу которых нарушили некогда закон об изгнании, изданный против них, посоветовал герцогу Вильгельму остерегаться и сообщил, что через 4 дня у сына Годвина будет 100000 человек войска.
Слишком нетерпеливый Гарольд не прождал 4 дня; он не мог умерить своего желания сразиться в рукопашном бою с чужеземцами, особенно когда увидел произведенное опустошение. Надежда защитить своих соотечественников, а может быть, и желание попытать против нормандцев внезапную непредвиденную атаку побудили его двинуться по направлению к Гастингсу с силами вчетверо меньшими, чем у нормандского герцога. Но лагерь Вильгельма был охраняем от всяких случайностей, и его посты были разбросаны повсюду.
Предупрежденный в своем намерении захватить неприятеля врасплох, Гарольд был принужден умерить свой пыл и остановился на расстоянии семи миль от лагеря нормандцев. Люди Гарольда, говорящие по-французски, были отправлены им к войску герцога, чтобы рассмотреть его расположение и исчислить силы. По возвращении они рассказали, что в лагере Вильгельма одних священников больше, чем английских дружинников. Они приняли за священников всех нормандцев, которые брили бороды и коротко стригли волосы, тогда как англичане имели обыкновение отпускать себе волосы и бороды. Гарольд не мог удержаться от улыбки на этот рассказ. «Те, кого вы нашли в большом количестве вовсе не священники, а храбрые воины, которые нам скоро покажут, чего они стоят».
Многие саксонские военачальники советовали своему королю отступить к Лондону, опустошив весь край, чтобы заставить завоевателей голодать. «Что! – возразил Гарольд. – Чтобы я опустошил край, который принадлежит мне! Клянусь честью – это было бы изменой, и я должен лучше попытать счастья в сражении с имеющимися у меня воинами, испытать свою храбрость и правоту дела».
Герцог Нормандский, которого его совершенно противоположный характер побуждал не пренебрегать никакими средствами для достижения цели и выгоду ставить выше самолюбия, воспользовался неблагоприятным положением Гарольда, чтобы возобновить свои просьбы и требования.
Один монах, по имени Гуго Мегрот, явился предложить саксонскому королю от имени Вильгельма исполнить одно из трех требований: отказаться от королевской власти в пользу герцога Нормандского; подчиниться решению папы; или же, наконец, решить дело поединком. Гарольд резко ответил: «Я не намерен вовсе отказываться от своего титула или полагаться на решение папы и не приму никакого вызова».
Не смущаясь отказом, Вильгельм снова послал нормандского монаха и приказал ему: «Пойди, скажи Гарольду, что если он хочет поддерживать со мной прежний мир, я ему предоставлю всю страну, лежащую по ту сторону Эмбера, а брату его – Гурту – весь край, которым владел Годвин; если же он будет упорствовать, ты ему скажи перед его людьми, что он клятвопреступник и лжец, и что он вместе со всеми, кто его поддерживает, устами папы будут отлучены от церкви, и что у меня есть на это булла».
Монах произнес эти слова, и нормандская хроника сообщает, что при слове «отлучены» английские военачальники дрогнули. Тогда заговорил один из них: «Мы должны сражаться, какая бы опасность ни угрожала нам; так как речь идет не о том, чтобы избрать нового государя, как, если бы наш умер; речь идет о совершенно ином: герцог Нормандский раздал наши земли своим баронам, своим рыцарям, всем своим подданным, и большая часть их признали его сюзереном этих земель; каждый из них получит подарок, если герцог станет нашим королем; и сам он будет вынужден предать им наше имущество, наших жен и дочерей, так как все это им обещано заранее. Они явились сюда не для того только, чтобы разорить нас; но чтобы разорить также и наших потомков, чтобы отнять у нас страну наших предков; а что станем мы делать, куда направимся мы, когда у нас не будет более родины?» Англичане обещали, поклявшись единогласно, не заключать ни мира, ни перемирия, ни вступать в переговоры с завоевателем и или умереть, или прогнать нормандцев.
Час сражения казался близким; оба брата. Гарольда стали возле него; первый пытался было убедить его совсем даже не принимать участия в сражении, а отправиться в Лондон за новыми подкреплениями, пока друзья его будут сдерживать нормандцев.
«Гарольд, – говорили они, – ты не можешь отрицать, что, по принуждению ли, или добровольно, но ты дал Вильгельму клятву над мощами святых, зачем же подвергаться опасности в сражении с тем, кто вероломно поступил с тобой? Мы ни в чем не давали клятвы, и для нас война вполне законна, так как мы защищаем свою родину. Позволь же нам самим дать сражение и, если мы будем отступать, ты нам поможешь, если же мы умрем – отомстишь за нас».
Поделиться книгой: