Рассказы из разных сборников

Как раз в это время там прошел старик, несший весь свой дом в своей сумке, какой-то бездомный бедняк, в городе таких полно. На тротуаре рядом с кафе у его сумки оторвалась ручка. Сумка упала на асфальт, и из нее посыпался весь его хлам. Я увидел, как напряглось тело Грейса, как появилась маленькая складочка в углу рта, и тут же он встал помогать. Выпавшая на тротуар куриная ножка, куча газет и пустых жестянок были возвращены в сумку. В течение всего этого времени я держал его на прицеле. Я сейчас хорошо видел его лицо. Красная точка находилась в центре лба, похожая на те, что клеют себе на лоб индийцы. Я видел это лицо, и когда он улыбнулся старику, оно будто бы осветилось, как на картинах святых, которые я видел в церквях. Я перестал глядеть в прицел. Я уставился на свой указательный палец. Он дрожал, рядом с предохранителем, будто привязанный. Он не сделает то, что нужно сделать, нет смысла принуждать себя, мой палец просто не сделает этого. Я поставил ружье на предохранитель и передернул затвор. Патрон выпал из патронника.

Я спустился к кафе со своим ружьем, уложенным в чемоданчик. Собственно, оно не было сейчас ружьем, оно снова превратилось в пять безвредных деталек. Я уселся за столик напротив Грейса и попросил у официантки кофе. Он сразу же узнал меня. Мне было одиннадцать лет, когда он в последний раз видел меня, но он узнал меня без труда. Он даже вспомнил мое имя. Я положил на стол конверт и сказал ему, что кто-то заказал мне убить его. Я пытался держаться хладнокровно, сделал такое лицо, чтобы показать, что я ни минуты не думал об исполнении заказа. Грейс улыбнулся и сказал, что он знает. Что это он — тот, кто послал деньги в конверте, что он хочет умереть. Этот его ответ безмерно удивил меня. Я даже стал немного заикаться. Я спросил — почему? Я спросил — может быть, он неизлечимо болен? Он засмеялся: "Болезнь. Что-то вроде этого." Вновь появилась в уголке его рта маленькая складочка, такая же, что я видел раньше, из окна, и он начал говорить: "У меня болезнь с самого рождения. Только никто не пытался ее лечить, несмотря на очевидные симпотомы. Я отдавал другим детям игрушки. Я ни разу не соврал, ни разу не украл чего-нибудь. Даже в драках на школьном дворе я ни разу не дал сдачи, я всегда ухитрялся подставлять левую щеку. С годами моя всеобъемлющая доброта только разросталась, но мне никто не хотел помочь. Если бы, например, я был столь же всеобъемлюще плох, меня бы тут же отправили к какому-нибудь психологу, попытались бы остановить это. Но если ты хороший? Этому обществу очень удобно поручать кому-нибудь решать свои проблемы в обмен на громкие восторги и несколько комплиментов. А я продолжал катиться в пропасть. Сегодня я уже не в состоянии есть без того, чтобы не искать вокруг кого-нибудь более голодного, чем я, для того, чтобы отдать ему свою пищу. А ночью я не могу заснуть. Можно ли вообще думать про сон, когда ты живешь в Нью-Йорке и всего в нескольких десятках метров от твоего дома люди замерзают на уличных скамейках?"

Складка вновь вернулась в уголок его рта, а все его тело содрогнулось. "Я не могу продолжать так, без сна. Без еды. Без любви. У кого есть время на любовь, когда вокруг так много страдающих? Это просто кошмар. Пойми, я никогда не хотел быть таким. Я одержим, только в меня вселился не бес, а ангел. По крайней мере, если бы это был бес, уж кто-нибудь позаботился бы о том, чтобы прикончить меня, а так?.." Грейс испустил короткий стон и закрыл глаза. «Послушай», — продолжал он — "Здесь все деньги. Возьми их. Поднимись куда-нибудь на крышу или на балкон и прикончи меня. Я не в состоянии сделать это сам, а с каждым днем мне будет все тяжелее. Я послал деньги, я заказал свое убийство." — Он вытер слезу с лица. — "Это было тяжело. Мне это сделать очень тяжело. Я не уверен, что у меня хватит сил проделать это еще раз. Пожалуйста, поднимись куда-нибудь на крышу и закончи все это. Я задыхаюсь." — Я смотрел на него. На его страдающее лицо, как у Иисуса на кресте, точь-в-точь, как у Иисуса. Я ничего не сказал, я не знал, что сказать. У меня всегда находятся верные слова, подходящие к случаю, неважно, говорю ли я с попом на исповеди, с проституткой в баре или с агентом федеральной службы. Но что сказать ему? С ним я снова был испуганным мальцом из сиротского приюта, который съеживается от каждого случайного движения. Он был хороший человек, единственный хороший человек. Я никогда в жизни не смог бы его убить, ничего не поможет, просто палец не нажмет на курок. "Я сожалею, мистер Грейс" — прошептал я. "Я просто…"

"Ты просто не можешь убить меня" — улыбнулся он. — "О'кэй. Знаешь, ты ведь не первый. До тебя уже двое других вернули конверт. По-видимому, это — проклятие. Только если ты, мальчик из того сиротского приюта…" — Он повел плечами — "Я с каждым днем буду все больше слабеть, я думал, что ты сможешь отплатить добром за добро." "Я сожалею, мистер Грейс" — прошептал я, на глазах у меня стояли слезы. — "Если бы я мог…" "Ничего!" — сказал он. — "Я понимаю. Ничего не случилось. Забудь об этом." — Он усмехнулся, увидев банкноту в моей руке. — "Я уже заказан. Не возражай. Я не должен был сам беспокоиться. Знаешь, это как болезнь." — Я сунул смятую банкноту обратно в карман. Сказал спасибо и пошел. Я сделал несколько шагов, когда он окликнул меня, я забыл свое ружье.

Я вернулся взять ружье. Тихо выругался. Я вел себя как любитель. Через три дня, в Далласе, я застрелил какого-то сенатора. Это была тяжелая цель. Дальность двести ярдов, видна была только половина корпуса, к тому же дул боковой ветер. Сенатор умер прежде, чем упал на пол.

БОЛЕЗНЕННЫЕ МЕСЯЧНЫЕ

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что мой муж — генерал запаса. Мой муж сейчас заведует матнасом в бедном районе. С подчиненными у него сложились гадкие отношения. Работники его ненавидели, потому что он все время орал на них. Они жаловались, что он ведет себя с ними, как с призывниками.

По утрам я делала ему яичницу, а по вечерам шницель с пюре. Когда он был в хорошем настроении, он говорил, что еда превосходная, он не разу не доел до конца. Приблизительно раз в месяц, в пятницу, он приносил домой гадкие цветы, которые ему продали русские ребятишки, когда он слишком долго стоял на светофоре.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что у меня болезненные месячные и кровотечение, и что вдруг я вижу что все тампоны у меня закончились, и что я пытаюсь убедить? моего мужа, что он — полковник запаса и сказать ему, чтобы он съездил в «Суперфарм» или, по крайней мере, свозил туда меня, потому что у меня нет водительских прав, а даже если бы и были, автомобиль все еще с армейским номером и так или иначе мне все равно запрещено водить его. Я сказала ему, что это срочно, но он не согласился. Только все время бормотал что-то во сне, и говорил, что еда — дерьмо, и что он не разрешает поварам уезжать домой каждую неделю, потому что здесь армия, а не летний лагерь. Я клала под себя сложенную несколько раз марлю, я пыталась лежать на спине, не дыша, не двигаясь, чтобы не пролиться. Но все тело болело, и кровь пузырилась во мне с таким звуком, который издает испорченная канализация. Кровь текла по моим бедрам и ногам, брызгала мне на живот. И марля становится вроде липучки, прилипающей к моим волосам и к коже.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что я и вся моя жизнь сама себе отвратительна. Потому что нет у меня водительских прав, потому что я не знаю английского, потому что я не разу не была за границей. А кровь, что сочилась из меня стала подсыхать и мне это казалось пролятием. И что этим месячным не будет конца.

Ночью мне приснилось, что я — сорокалетняя женщина, и что я сплю, и что мне снится, что я двадцатисемилетний мужчина и что моя жена еще раз забеременела, и родила, а потом я получил диплом врача и заставляю свою жену с грудной дочкой поехать вместе со мной за границу в ординатуру. Они ужасно страдают. Они ни слова не знают по-английски. У них там нет друзей, за границей холодно, снег. И вот однажды, в какой-то Sunday я вывожу их за город на пикник, и расстилаю на траве одеяло, и они раскрывают корзинки и раскладывают на одеяле всякие вкусные вещи. После еды я открываю багажник, достаю заряженное ружье и расстреливаю их как собак. Полиция приходит ко мне домой. Лучшие полицейские сыщики Иллинойса пытаются уличить меня в убийстве. Они впихивают меня в камеру, они орут на меня, они не разрешают мне курить, не дают выйти в туалет, но я не сломался. И мой муж в кровати все время кричит: "Если Эгози сказал. Значит он сказал. Я здесь сейчас командир"

МОЙ САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ

Мой самый лучший друг опИсал ночью мою дверь. Я живу на четвертом этаже в доме без лифта, на съемной квартире. Иногда это делают кобели, помечая территорию, чтобы отогнать других самцов. Но он — не собака, он — мой самый лучший друг. И, кроме того, это была не его территория, это была дверь моей квартиры.

За несколько минут до этого мой самый лучший друг ждал автобуса. Он не знал, что делать. Но понемногу его мочевой пузырь стал побеждать его. Он пытался сопротивляться, напоминал себе, что автобус должен вот-вот прийти, и продержался больше десяти минут. Вдруг он вспомнил, что я, его самый лучший друг, живу всего в нескольких сотнях метров от остановки, на улице Заменгоф, 14, на четвертом этаже в доме без лифта, на съемной квартире. Он покинул остановку и начал двигаться в направлении моей квартиры. Не совсем шагом, наполовину бегом. А потом и совсем бегом. И с каждым шагом его сдержанность становилась ему все более затруднительной, так что он уже думал войти в какой-нибудь двор и пописать там на стенку, на дерево или на газовый баллон. Когда ему в голову пришла эта мысль, он был менее, чем в пятидесяти метрах от моего дома, и мысль эта показалась ему немного скотской и очень-очень большим признаком слабости. О моем самом лучшем друге можно сказать много плохого, но он — не слабак. Так что он тащился еще пятьдесят метров, а потом поднялся еще на четыре этажа, в то время, как его мочевой пузырь продолжал раздуваться, как шар, что вот-вот должен лопнуть.

Когда он дошел, наконец, до моей квартиры, он постучал в дверь. Потом позвонил. И снова постучал. Сильно. Меня не было дома. Именно сейчас, когда я, самый лучший его друг, был так ему нужен, я предпочел пойти в какой-то паб, усесться удобно у стойки и попытаться убедить каждую входящую подругу пойти ко мне домой переспать. Мой самый лучший друг стоял у двери, отчаявшись, он слепо надеялся на меня, а сейчас было слишком поздно. Он уже не мог преодолеть эти четыре этажа вниз. Единственное, что он смог сделать потом, это написать «Прости» на помятой бумажке.

Подруга, которая согласилась пойти ко мне домой в ту ночь, раскаялась в этом, увидев у двери лужу. «Во-первых,» — сказала она — «это омерзительно. Я не наступлю на это. Во-вторых, даже если ты подотрешь это, твой дом уже пропах этим. И в третьих,» — добавила она, оставив вежливый тон, — «Если твой самый лучший друг писает тебе на дверь, это о чем-то говорит.» И после короткой паузы добавила. «О тебе». И еще немного помолчав, — «Не особенно хорошее». И ушла. Это она сказала мне, что кобели так помечают территорию. Когда она говорила это, она сделала короткую паузу после слова «кобели» и посмотрела на меня многозначительно, взглядом, который должен был сказать мне, что есть много общего между моим самым лучшим другом и кобелем. И посмотрев на меня многозначительно, она ушла. Я принес с балкона половую тряпку и ведро воды и пока мыл пол пел себе под нос боевую песню. Я был очень горд, что сумел сдержаться и не дать ей пощечину.

(Перевод М.Блау)

КАЦЕНЕЛЬБОНГЕН

В аду меня усадили в чан с кипящей водой. Я заоpал от невыносимой боли. На телеэкpане показывали жизнь в pаю. По-моему, я видел Каценеленбогена секунду-дpугую — он игpал в гольф или в кpикет.

Жена однажды сказала: "Семь лет ты пашешь как пpоклятый, и все впустую. Тебе не повышают заpплату. Это все оттого, что ты не умеешь себя пpеподносить. Посмотpи, напpимеp, на Каценеленбогена." Я посмотpел, напpимеp, на Каценеленбогена. Всю жизнь я смотpю на него. Я pешил пpинять душ, но не было гоpячей воды. У Каценелебогена, небось, она есть.

Где б я не оказался, мне постоянно ставили в пpимеp Каценеленбогена. В школе, дома, в споpтзале, на pаботе. Каценеленбоген не был гением. Пpосто он был чуть-чуть удачливее меня.

Я уволился по собственному желанию. Мы пеpеехали в дpугой гоpод. Я начал неплохо заpабатывать. Десять лет я ничего не слышал о Каценеленбогене. У меня pодился сын. Тетя, пpоживавшая в Швейцаpии, скончалась, завещав мне большое наследство. В самолете, летящем по pейсу "Базель — Тель-Авив", я обнаpужил Каценеленбогена.

Рядом со мной сидел pаввин. Он говоpил без умолку, но я его не слушал. Я уставился в затылок Каценеленбогену. "Твоя жизнь лишена всякого смысла. Она бездуховна и безыдейна", — сказал с укоpизной pаввин. Я заказал апельсиновый сок. Каценеленбоген пpедпочел фpанцузский коньяк. "Посмотpи, напpимеp, на…", — возопил pаввин. Я вскочил и помчался в дpугой конец салона. Стюаpдесса потpебовала, чтобы я уселся на свое место: "Посадка чеpез полчаса. Немедленно пpистегните pемни, как это сделал…" Я pванул на себя аваpийный люк и выпpыгнул наpужу.

В загpобном миpе самоубийство считается тяжким гpехом. Когда меня волокли в пpеисподнюю, я заметил Каценеленбогена и остальных пассажиpов. Они сидели в омнибусе, увозившем их в pай. Выяснилось, что самолет pазбился пpи посадке. Если бы у меня хватило теpпения подождать самую малость… как это сделал Каценеленбоген.

ЮЛИЯ

Солдаты извинились за то, что застрелили меня. Было темно, дело происходило вблизи от границы, и алюминиевая трубка в моей руке была похожа на оружейный ствол. Если бы я отреагировал на их крики… но я, как обычно, не придал им значения. И она заплакала девственным и чистым плачем, как плачет человек, познавший в жизни только добро.

Они рассказали ей о трех пулях, поразивших меня, две продырявили позвоночник, о том, как я завопил от боли… вообще-то, боли я не почувствовал, а просто притворился, как притворялся, шепча женщинам "Я люблю тебя", думая: "Тьфу!" — до тех пор, пока не встретил ее.

Из ее глаз полились слезы, они катились по тугим щекам и стремглав спускались по стройной шее. Юный офицер коснулся рукой ее плеча, нижняя ее губа задрожала, она явственно ощущала исходящее от него желание.

Наша жизнь была наводнена символами, истинный смысл которых разгадывала любовь: лунный свет — это сон, боль — это явь, свидания у разрушенного моста. Теперь мне это ни очем не говорит.

Когда я был маленьким, мне снились гладколицые ангелы, погребающие меня под навозной кучей. Даже сейчас мне не нравится, когда меня хоронят.

Она возвращается с кладбища, сбрасывает плащ, задвигает за собой кухонную дверь, затыкает тряпкой щель. Я боюсь взглянуть ей в лицо. Она включает газ, с облегчением усаживается в углу и откидывается к стене.

Через шестнадцать минут, когда она умрет, исчезнет наша любовь. Если бы я имел такую возможность, я бы разразился сдавленными рыданиями.

(Перевод: Ш.Резник)