Приватная жизнь профессора механики

В действительности Симонова звали не Константином, а Кириллом. По-видимому, он переменил себе имя по той причине, что сильно грассируя, не мог произнести имя 'Кирилл'. Грассировл он настолько сильно, что мне просто трудно было понять его речь. Впрочем, эта трудность усугублялась тем, что мне, как жителю Тбилиси вообще было нелегко понять 'акающих' москвичей. В то же время наши тбилисские слова 'звонит', 'поняла', 'кофэ', и это ужасное лакейское слово 'кушать', буквально шокировали интеллигентных москвичей.

Симонов в молодости и Симонов в зрелых годах - это внешне, а может быть, и внутренне совершенно разные люди. Мы хорошо знаем Симонова, как суровой внешности седого человека с короткой стрижкой, весьма сдержанного и осторожного. Я знаю даже такую деталь - в зрелые годы Константин Михайлович укрывал домашний телефон особым звуконепроницаемым ящиком, тихо и устало, приговаривая при этом: 'Пусть отдохнёт!' Догадываюсь, почему он совсем не выключал телефон из сети; по-видимому, понимают это и люди старшего поколения, которым знакомы аббревиатуры: НКВД, МГБ, КГБ :

Так вот, Симонов конца сороковых годов - это необычайно подвижный красавец-весельчак, шумный и громко хохочущий, отнюдь не худенький, с длинными чёрными вьющимися волосами и пышными чёрными усами. По Сухуму он ходил в шортах, шокируя население, даже на пляже не снимавшее черкеску с буркой или чёрный костюм со шляпой. Костюм Симонова дополнял цветной платок, повязанный вокруг шеи, и потрясающая бамбуковая трость толщиной, если не с ногу, то с мускулистую руку. Сталинская трубка во рту завершала портрет Симонова.

Как-то он пришёл к дяде в гости вместе с женой - тётей Валей, как я её называл. Помню, как разволновалась моя мама, увидев 'тётю Валю'. 'Смотри и запоминай!' - быстро шептала она мне, 'это - знаменитая актриса, это - сама Серова!' Но я тогда не понимал, насколько знаменита Серова, меня больше интересовал жизнеобильный весельчак Симонов - любимец Сталина.

Подарок, который он принёс однажды дяде, удивлял своей оригинальностью. Это была картина, писанная маслом самолично Константином Михайловичем, в хорошей рамке. Изображён был какой-то пейзаж с небом, рекой и, то ли с лугом, то ли с лесом. Конечно же, рисунок был любительский. Но изюминка заключалась в надписях на картине. Через весь рисунок белыми большими буквами было неряшливо написано 'Прерода'. Да, да, именно 'прерода'! На реке надпись 'Вада', на небе 'Аблака'. Симонов, мой дядя, тётя Валя и моя мама, до упаду хохотали над картиной, а потом торжественно забили в стену гвоздь и повесили пейзаж на самом видном месте. Насколько я помню, дядя во всех своих последующих квартирах уже в Москве, на самом почётном месте вешал именно эту картину. Ещё бы - она собственноручно написана великим Симоновым. Безусловно, великим, а особенно - в то время. Я сам видел, как моя мама читала его 'Жди меня :' и обливалась слезами. Конечно, кроме таланта поэта, здесь причиной было и то, что сколько ни ждала мама отца с фронта, он так и не вернулся :

А однажды мы - дядя Жора (так называл я Георгия Дмитриевича), Симонов, моя мама и я - побывали в ресторане 'Лебедь', что находился посреди пруда в Новом Афоне, близ Сухума. Живописнейший ресторан: идёшь к нему по узкому мостку через пруд, а вокруг островка на сваях, где располагались столики, плавали лебеди - белые и даже экзотические чёрные. Мы их кормили, и это не только не возбранялось, но и приветствовалось. Лебеди хватали пищу прямо с рук, и я так увлёкся, что попытался ухватить одного из них за шею. И лебедь, с виду такая мирная и спокойная птица, широко раскрыл клюв, замотал головой и страшно зашипел. Он даже больно ущипнул меня за руку, оцарапав до крови своими мелкими шипами, которые у него вместо зубов. Я, конечно, заревел и бросился бежать от агрессивной птицы под смех посетителей ресторана.

Все, конечно, узнали Симонова и бросали на наш столик любопытные взгляды. 'Смотрите, Константин Михайлович, как все на вас обращают внимание!', - с провинциальной непосредственностью шепнула ему моя мама. 'Что вы, Марго', - ловко парировал её слова Симонов, - 'это на вас все смотрят, ведь вы такая красивая женщина!' Я запомнил, как зарделось лицо у мамы, действительно, тогда очень красивой женщины, похожей на киноактрису Дину Дурбин. Ещё бы - ей сделал комплимент сам Симонов - кумир женщин того времени.

Администратор ресторана, безусловно, тоже узнавший Симонова, подошёл и вежливо поздоровался с нами, а потом подослал к нашему столику, наверное, самого опытного официанта. Я запомнил его на всю жизнь - таких официантов я видел только в кино. Это было отнюдь не 'лицо кавказской национальности', а славянской внешности, вымуштрованный, как робот, стройный человек с полотенцем через левую руку. 'Земной шар к вашим ногам!' - поклонившись, сказал он, приняв заказ. Я больше нигде и никогда, ни от кого не слышал подобной фразы. Надо же придумать такое: 'Земной шар к вашим ногам!'

Пили абхазское розовое вино 'Лыхны', слабенькое и сладковатое, закусывали красивейшими фруктами, кажется, персиками и арбузом. Наверное, был и шашлык, но не уверен, я его не ел. Разговор Симонова искрился юмором, он рассказывал какие-то смешные истории и анекдоты, смысла их я не понимал, но в них мелькали фамилии, очень известные в то время. Дядя Жора в голос хохотал, а мама всё краснела и краснела, потупив взор :

Помню, когда трапеза была закончена, и дядя Жора расплатился, щедро дав официанту на чай, Симонов вдруг достал бумажник и, быстро отсчитав несколько крупных купюр, по-видимому, превосходящих стоимость всего заказа, картинным движением вручил их официанту. Тот так оторопел, что стоял, вытаращив глаза, забыв даже поблагодарить. Симонов громко захохотал над этой 'немой сценой' и, обняв за плечи дядю Жору и маму, повёл нас к машине, ожидавшей с водителем на улице. Официант с полотенцем семенил впереди нас, расчищая дорогу, и всё кланялся, кланялся, а потом, когда машина уже отошла, долго махал нам рукой вслед :

И ещё один случай, так или иначе, связанный с Симоновым, произошёл несколькими годами позже, когда мне было уже лет двенадцать, то есть в 1952 году, в конце августа. Дядя должен был заехать на дачу к Симонову в Агудзеры по какому-то делу и взял меня с собой. Машину ('Победу') вёл шофёр - дядя Гриша, большой шутник. Мы приехали на дачу под вечер, уже темнело. Встретила нас тётя Валя Серова, от неё так и веяло добротой и уютом. Дядя Жора вошёл в дом, тётя Валя звала и меня, но я отказался, а зря. Не мучила бы меня совесть сейчас за тот вечер.

А дело, за которое я краснею (совсем как моя мама) до сих пор, обстояло так. Тётя Валя послала своего сына поиграть со мной во дворе. Это был очень подвижный полный мальчик, мой ровесник или немного старше. К сожалению, не запомнил его имени. Мальчик тут же спросил меня: 'Ты за Хомича болеешь?' Я не сразу понял, о чём речь и переспросил: 'А кто это такой - Хомич, и почему я должен за него 'болеть'?' Оказалось, что Хомич - это знаменитый в то время московский футбольный вратарь, а слово 'болеть' в его спортивном смысле тогда в Тбилиси было не в ходу. Мои товарищи говорили обычно 'прижимать' вместо 'болеть'. Сейчас, например, дико было бы слышать такое выражение: 'Ты за какую команду прижимаешь?', но именно так и выражались. Во мне заговорил дух противоречия, и я решительно ответил: 'А я прижимаю за Шудру!' Шудра - это тоже был известный вратарь, но, кажется, тбилисского 'Динамо'.

'Тогда давай драться!' - как-то миролюбиво предложил мне мальчик. Я вдруг забыл о слове, данном маме, о моём табу, действующем в Тбилиси, и молниеносно нанёс мальчику удар в нос. У того так и хлынула кровь, он зажал нос пальцами и, хныкая, побежал домой. А я понёсся к машине под защиту дяди Гриши, так как решил, что сейчас Константин Михайлович выбежит из дома и, ругаясь матом, начнёт бить меня в отместку за сына. Во всяком случае, так обязательно поступил бы любой отец в моём родном дворе в Тбилиси. Но Симонов почему-то так и не выбежал бить меня; более того, дядя Гриша, хитро подмигивая, увёл меня в огород Симоновых воровать арбузы, которые он уже там присмотрел. Что мы, по кавказскому обычаю, и сделали.

Я очень переживал, что позволил себе ударить мальчика, который ничего плохого мне не сделал. Я обещал себе, что больше никогда никого не ударю.

Скоро вышел дядя Жора и мы уехали. По дороге он укоризненно смотрел на меня и приговаривал: 'Показал-таки своё тбилисское воспитание!' На что я возражал, дескать, сухумское не лучше! Знал бы дядя Жора, что мы везём под задним сиденьем ворованные симоновские арбузы!

И тем же вечером дядя Гриша и я убедились, насколько вкусны ворованные арбузы, особенно украденные у великих людей!

Мы с мамой ездили отдыхать не только в Сухум. Почему-то мама иногда предпочитала поездке в комфортабельный дом деда, где было много знакомых и родственников, путешествия в совершенно чужие, незнакомые места. Мне было лет шесть, когда мама вдруг решила поехать отдыхать со мной в Батум.

Приехали - и стоим на вокзале: ни одного знакомого в городе. Мама стала обращаться ко всем подряд, не сдаёт ли кто комнаты близ моря. Желающие сдать комнату находились, но запрашивали большие деньги. А мама, оказывается, взяла с собой совершенно смешную сумму денег. В результате мы смогли снять только угол в посёлке БНЗ (Батумский нефтеперерабатывающий завод) в пригороде Батума, где море на километры было в мазуте. Ни один нормальный человек в этом районе не купался. Ненормальные, правда, купались. Дело в том, что угол нам сдала женщина, жившая с ненормальным сыном - мальчиком по имени Цолак. Она работала, а мы купались в мазутном море с Цолаком, у которого я учился новым словам. Даже сейчас помню: 'Цумпапа' - это в первую очередь музыка, но во вторую - всё остальное тоже. Приехав с отдыха домой, я поразил всех своим новым лексиконом. Но домой ещё надо было доехать!

Деньги у мамы кончились тут же. Есть стало нечего. Мы бродили по субтропическим лесам Аджарии и поедали различные ягоды.

- Как думаешь, это не ядовито? - спрашивала мама у шестилетнего мальчика, показывая мне гроздь каких-нибудь диковинных ягод. И не получив ответа, ела сама и мне давала. Или находили в лесу грибы непонятного вида. Приносили домой и советовались с Цолаком.

- Цумпапа! - говорил Цолак: мы жарили и съедали грибы. Цолаку, несмотря на его экспертизу, грибов не давали - боялись отравить. А сами, по предложению мамы, ложились после еды на пол (а именно там мы и спали), чтобы быть готовыми к смерти.

Комары в том посёлке кусали нещадно. Собаки, а не комары! В результате - у меня малярия. Температура - 41 градус. Чуть не отдал концы. Лекарств не было, денег тоже. Хорошо, что билет на поезд у мамы был бесплатный - как у преподавателя железнодорожного ВУЗа. Еле добрались домой в Тбилиси.

Так мама один раз даже в Москву и Ленинград меня взяла - билет-то бесплатный! Где мы только там ни перебивались, пока мама не догадалась обратиться в общежитие МИИТа в Москве и ЛИИЖТа в Ленинграде. Это были железнодорожные вузы, родственные ТбИИЖТу, где мама работала. 'Свой брат - железнодорожник' выручал, нам выделяли койки, летом пустующие без студентов. Впечатление от этих городов было несколько подпорчено с детства, но, слава Богу, потом оно исправилось.

Мама очень любила и пешие прогулки из города в город, по шпалам, преимущественно. Например, на море - из Нового Афона в Гудауты. Двадцать пять километров - сущая чепуха, особенно с возвращением в ночное время! Как железнодорожники, мы предпочитали идти по путям - так короче. И по шпалам, через мосты и неохраняемые туннели, мы шпарили как живые паровозы. Правда, нас иногда догоняли и настоящие, они свистели и сгоняли нас с путей. Я тогда понял, что у меня замедленная реакция. Мама сразу прыгала вбок, а я долго бежал впереди паровоза, пока он не начинал скидывать меня с путей своей выступающей вперёд решёткой. На побережье, к счастью для меня, дороги были извилистые, и поезда ездили медленно.

Так мы отдыхали на море почти до моего студенчества, в основном, конечно, в Сухуме. Пребывание в доме деда обогащало меня ещё одним - я целыми днями читал книги в его богатейшей библиотеке. Там я впервые увидел и прочитал старинное издание 'Фауста' Гёте - пудовую книгу размером с большой поднос. Там же я внимательно просмотрел почти все тома энциклопедии Брокхауса-Ефрона, и чтение словарей с тех пор стало моим любимым занятием.

В мае1960 года я приехал на последние проводы моего деда, которого похоронили в саду филармонии в самом центре Сухума. А в 70-е годы, как я уже говорил, мама переехала жить в Сухум, поменяв свою тбилисскую квартиру на сухумскую. С тех пор я каждое лето ездил к ней, хотя бы на неделю - две.

Самоподготовка

Лет в десять я понял, что установка, данная мне мамой (не справлять нужды при посторонних, не матюгаться и не драться), нежизненна. Но по привычке придерживался её. Посоветоваться с умным мужчиной возможности не было, а товарищей, тем более друзей, я пока не завёл. И я стал читать книги.

Первыми книгами у меня были: 'Про кошку Ниточку, собачку Петушка и девочку Машу' и 'Путешествие Нильса с дикими гусями'. Читал я не совсем обычно - прочитывая книгу по сорок и более раз, я выучивал её наизусть. Эти две книги я мог цитировать наизусть, начиная с любой страницы. В 1949 году мне подарили отрывной календарь на 1950 год, и я его тоже выучил наизусть, причём, почти не понимая содержания. Мои таланты показывали гостям; например, гость говорил: '15 сентября', а я наизусть, глядя в потолок, бубнил: 'И. М. Сеченов (1829-1905). Великий русский физиолог :' и так до конца. Естественно, я не понимал, что такое 'физиолог', и другого подобного тоже.

Мне подарили политическую карту Мира, и я выучил все столицы государств по ней. Хуже всего то, что я и сейчас помню названия государств и столиц так, как они именовались в 1950 году, и никак не могу привыкнуть к новым.

У нас дома в Тбилиси тоже была достаточно богатая библиотека (большевики и коммунисты её не разграбили - книги им были ни к чему), и мне попался на глаза трёхтомник 'Мужчина и женщина'. Его я освоил достаточно основательно, особенно том 2, из которого мне особенно понравилась глава: 'Болезненные проявления полового влечения'. И если меня в школе обижали я, в ответ на грязные ругательства и поступки, произносил странные слова:

- Ты - урнинг несчастный! (это если меня пытались 'лапать'), или - эксгибиционист вонючий! (это если пытались помочиться в мой портфель). Естественно, одноклассники считали меня 'чокнутым', хотя я и был 'круглым' отличником, что их ещё больше раздражало.

Забегая вперёд, скажу, что, несмотря на 'круглые' пятёрки, медали я так и не получил: ни золотой, ни серебрянной. Кому получать медали - давно уже было распределено классным руководителем и родительским советом. В то время был такой предмет 'Конституция СССР', вот по ней-то мне и влепили 'тройку'. И кто-кто - пожилой уважаемый преподаватель истории - Александр Ильич Шуандер (путать со Швондером, именно Шуандер; национальность - 'да, а что?'!). Сам же он обычно вызывал меня к доске на уроках по истории Грузии, когда ему нечего было сказать (предмет этот ввели недавно, и Шуандер не успел его выучить сам).

Я, гордый тем, что меня будет слушать весь класс вместо преподавателя, взахлёб рассказывал весь урок про царя 'Деметре-самопожертвователя', который несколько лет затратил на поезку в Орду, только для того, чтобы ему там отрубили голову, а Грузию - не трогали. Или про князя Дадиани, который, когда поймали его соучастников по заговору, раздели их и приковали к скале под палящим солнцем, пришёл на место казни сам, разделся и лёг рядом, хотя его никто не обвинял. В результате - отпустили всех! Но не учёл всего этого тов. Шуандер, когда я, уже в одиннадцатом классе, выучив Конституцию СССР наизусть (для меня это было тогда пустяком), пришёл к нему пересдавать тройку. Коварный 'наймит' школьного руководства и родительского совета спросил меня про право гражданина СССР на свободное перемещение по стране. Я и объяснил ему, что гражданин СССР может перемещаться по стране, выбирая себе место для жизни и работы по своему усмотрению.

- Значит, любой колхозник из Марнеули (село близ Тбилиси) может приехать в Тбилиси или в Москву, жить там и получить работу?

Я прекрасно понимал, что его никто не отпустит из колхоза и не пустит в Тбилиси, а тем более в Москву, но не знал, что и говорить.

- Вот ты и не знаешь вопроса! Как и любой гражданин СССР, колхозник из Марнеули, по конституции СССР имеет право приехать жить и работать как в Тбилиси, так и в Москву! - дидактически заключил Шуандер, бесстыдно глядя на меня широко раскрытыми честными глазами. Хорошо ещё, что двойку не поставил!

Но, нет худа без добра. Когда я, окончив школу, поступал в Грузинский Политехнический институт, то попал, как это и было положено, на собеседование к проректору института, патриоту Грузии по фамилии Сехниашвили. Тот развернул мой аттестат зрелости, и широкая улыбка расплылась на его лице.

- Что, ты чем-то не согласен с Конституцией СССР? - ласково спросил он меня, - а то все пятёрки и только по Конституции - тройка! В ответ я только потупился, глупо улыбаясь.

- Ничего, - сказал проректор, - мы тебя здесь научим понимать нашу Конституцию, - он сделал ударение на слове 'нашу', и поставил галочку около моей фамилии в списке. Я сдал все пять вступительных экзаменов на высший балл. Я действительно хорошо готовился к экзаменам. И я поступил. А туда же без экзаменов пытались поступить золотые медалисты с моего же класса, отлично понимающие Конституцию СССР, но не прошли. Не выдержали собеседования с проректором. Вот она - относительность добра, зла и справедливости, работающая даже на Кавказе!

Но до одиннадцатого класса ещё надо было дожить, а пока я только переходил в шестой класс. Так вот, кроме 'Мужчины и женщины' и 'Физиономики и хиромантии' Эжена Ледо, я читал Гёте, Вольтера, Тургенева, Чехова, Гаршина, Леонида Андреева, Горького ('Детство', 'Мои университеты'), а также Диккенса (мне так близок был его Дэвид Копперфильд!), 'Дон-Кихота' Сервантеса (который так понравился мне, что я нашёл и изучил подробную биографию самого Сервантеса - она очень необычна!), 'Гаргантюа и Понтагрюэля' Рабле, Джорджа Филдинга, Жорж Санд, Эдгара По, Конан Дойла, Киплинга, Фейхтвангера и многое другое, что просто обязан был читать школьник. Особое место занимали в моих книгах сказки - братьев Гримм, Гауфа, Перро, арабские сказки, в том числе 'Тысяча и одна ночь', грузинские и абхазские сказки, сказки народов мира, 'Мифы классической древности'. Не говоря уже о русских народных сказках в каком-то удивительном издании, где была 'непечатная' лексика. Вот эти-то книги, а не 'Как закалялась сталь', определили моё мировоззрение, достаточно несовременное, но проверенное веками.

Что касается физического самоусовершенствования, то я и его не забывал. Дома у нас были старинные весы, а к ним разновески - гири, от пятидесяти грамм до одного пуда, целый набор. И я регулярно тренировался с ними по найденным мной старинным методикам. Кроме того, я раздобыл и повесил на веранде кольца, а в дверной проём просовывал сменный турник. Подтягивался я раз по 50, даже на одной руке - по два раза; это уже к 13-14 годам. И вот такого-то богатыря били и оскорбляли одноклассники!

Не забывал я и сексуальное совершенствование. Мне как-то попалась рукописная книга ('самиздат') - перевод, якобы с индийского, о развитии мужского 'хвостика'. Например, там было написано, как удлинить этот 'хвостик' до любого, приемлемого для жизненных ситуаций, размера. Нужно было взять бамбуковую палку соответствующей толщины и длины, расщепить её вдоль на две половинки, надеть на 'хвостик', предварительно растянув его, и скрепить в таком состоянии шнурком. Так нужно было держать, не снимая около месяца, потом, когда плоть вытягивалась, брать новую палку - подлиннее, и т.д. Написано было, что вытянуть 'хвостик' можно было до полуметра. А потом, когда длины хватало, надо было придать 'хвостику' диаметра и силы. Для этого, оказывается, использовались камни различной тяжести (вот где пригодились разновески!), которые надо было привязать к 'хвостику', и усилием воли поднимать их. По мере развития силы и диаметра, вес камня увеличивался.

Удивительные люди - индусы! Культ секса у них такой, как у нас сейчас культ денег! Но деньги - это, в общем то, бумажки, игра, а 'хвостик' в полметра длиной и с шампанскую бутылку диаметром - это вещь! Но такие габариты показались мне излишними и неудобными для практической жизни, а вот рекомендованные максимальные в доверительной книге 'Мужчина и женщина' (специально не называю их, прочтите и сами увидите!), подошли бы! Дефицитный бамбук, конечно, был заменён картонной трубкой, неудобные камни - разновесками, и индийская методика себя полностью оправдала!

В довершении самоподготовки я достал брошюрку 'Самоучитель по борьбе 'Самбо', и как следует проштудировал её. Так как партнёров у меня не было, удалось выучить только самые примитивные приёмы: мои любимые 'удушающие' захваты, захваты рук с последующим их 'выламыванием', а также подножки и удары ногами. Эти несколько приёмов я выучил до автоматизма, тренируясь на деревянных палках и свёрнутых трубой матрацах.

Я был готов к труду (в том числе и сексуальному!) и обороне (от злых одноклассников!). Для этой же цели я, вслушиваясь в разговоры людей, тех же одноклассников, запомнил и выписал самые неординарные ругательства, составив неожиданные комбинации из них, как на русском, так и на армянском языках. Периодически повторяя их, я был готов 'обложить' самой грязной бранью достойную кандидатуру.

И в довершении всего я начал ходить в зал штанги, и помогла мне в этом : соседка Рива. Наша Рива, по отчеству Ароновна, к тому времени преобразилась в солидную даму-билетёра из Филармонии, и стала называть себя Риммой Арониевной, грузинкой по национальности. Благо, фамилии грузинских евреев отличит от подлинно грузинских только специалист. Она очень удачно вышла замуж за бывшего боксёра Бреста Файвеля Боруховича, который стал Фёдором Борисовичем. Я, с его подачи, называл его 'дядя Федул' - так более по-русски,- шутил он.

Он был репрессирован за антисоветскую деятельность - поговаривал с друзьями, что неплохо было бы переехать в Израиль, который с подачи Сталина организовали в 1948 году. Друзья, конечно же, заложили Федула, и сидел он до 1953 года, когда по Бериевской амнистии весной его отпустили. Квартиру в Москве он потерял, ему предложили несколько городов на выбор, и он выбрал Тбилиси, где еврейская община сразу же нашла ему невесту - нашу Риву. Всё произошло очень быстро, и у нас появился сосед - муж Ривы.

Мастер спорта, бывший чемпион СССР в легчайшем весе, ученик знаменитого Градополова, дядя Федул был очень интеллигентным и грамотным человеком. Мы быстро подружились с ним, и он подучил меня кое-каким приёмам из бокса. Дядя Федул стал воспитывать Риву, создавать из неё Римму, как Пигмалион, но получалось не сразу. Вот пример. Дядя Федул ездил иногда в Баку и покупал там по-дешёвке у браконьеров икру. А в Тбилиси Рива её понемногу продавала, в основном, соседям. Однажды она уронила на пол эмалированный таз, наполненный икрой, и острые как стёклышки осколки эмали прилипли к икре. И Рива не нашла ничего умнее, как перемешать икру, чтобы осколки не были бы видны, и так продавать эту смертельную смесь соседям.

Но дядя Федул, узнав об этом, сразу же строжайше запретил производить какие бы то ни было операции с икрой, и решил осторожно и понемногу съесть её, причём вместе со мной.

- Нурик, иди икру кушать! - звал постоянно дядя Федул, и мы садились на два табурета друг против друга, ставили между собой на третий табурет злополучный таз, и чайными ложечками, медленно, тщательно обсасывая каждую икринку, поедали 'смертельный' деликатес. При этом мы внимательно смотрели в глаза друг другу.

- Попался мне осколок, попался! - радостно произносил время от времени кто-нибудь из нас, вынимая изо рта эмалевый 'кинжальчик'. Не помню уже, доели ли мы этот таз до конца или нет, но икру, на сей раз, я окончательно возненавидел.

Как-то раз весной 1954 года дядя Федул решил определить меня на спорт и повёл на стадион 'Динамо' (бывший им. Л.П. Берия). Стадион был в двух кварталах от дома, и я с удовольствием пошёл туда с бывшим чемпионом - это было для меня почётно.

Заглянули мы в гимнастический зал - тренера не было, в зале борьбы - тоже, а в зале штанги тренер сидел на своём месте, и как оказалось, он был другом и 'соотечественником' дяди Федула; звали его Иосиф Шивц.

- Йоська, прошу тебя, сделай из этого стиляги штангиста! - сказал тренеру дядя Федул.

Я действительно в последние годы стал 'стилягой' - вызывающе одевался, носил волосы до плеч, а часы - на ноге, из-за чего одноклассники возненавидели меня ещё больше.

Йоська, подозрительно посмотрел на меня бычьим взглядом и велел подойти к штанге. Я, подражая тренирующимся спортсменам, поднял её на грудь и медленно выжал над головой - сказалась моя самоподготовка. Тренер взвесил меня - с одеждой я 'тянул' на 60 килограммов.

- Свой вес выжал с первого раза, это редко бывает! - удивился тренер, - можешь ходить в зал, только тряпки свои сними, - презрительно отозвался он о моих одеждах, - не раздражай ребят, а то побьют ведь!

Итак, я буду ходить в зал штанги! Мы с дядей Федулом радостные возвращались домой, он - что пристроил меня, а я - что появился шанс стать полноценным человеком, спортсменом.

Зайдя на веранду мы застали бабушку и Риву за разговором, в котором услышали последние слова Ривы:

- Да не еврей он, какой же может быть еврей - Фёдор, даже Федул, как его друзья зовут :

Фёдор Борисович мигом сунул большие пальцы рук подмышки и, отплясывая 'семь - сорок', дурным голосом запел частушку:

- Полюбила я Федула, оказался он - жидула!

Все расхохотались, а Рива стала шутливо бить мужа по спине, приговаривая:

- Заходи, жидула, в комнату, а то люди услышат, какие ты глупости поёшь! Ещё и взаправду решат, что ты - еврей!

Стиляга

В мае 1954 года произошли два основополагающих события в моей жизни - начало занятий штангой и первая настоящая, но неудачная любовь. Эти два события совершенно по-новому повернули мою жизнь. Занятия штангой, общение со здоровыми телом и духом товарищами, помогли мне почувствовать себя не только полноценным, но, я бы сказал, сверхполноценным юношей. Казалось бы, начитанный и умный отличник учёбы, да ещё спортсмен-силач с завидным телосложением - чем не предмет зависти для окружающих ребят!

А первая любовь, которая оказалась неудачной, не только без взаимности, но и с презрением со стороны объекта любви, всё поставила с ног на голову. К тому же, если говорить о любви, и об этом будет ещё сказано чуть попозже, я сам сделался объектом любви, но совершенно непонятной и, казалось бы, ненужной для меня. Эти противоречивые события обрушились на мою педантичную голову с такой силой, что не в состоянии философски оценить обстановку, я решился на суицид. Но до этого оставалось ещё целых два года :

С 12 до 14 лет, помимо домашней самоподготовки уже описанными выше способами, я имел ещё два рода любимых занятий, хобби, что ли, - стиляжничество и занятие химией. Стиляги в начале и середине 50-х годов прошлого века - это не нынешний панк или что-то в этом роде. Движение стиляг, как мне показалось, возникло на фоне робкого проникновения к нам западной, в первую очередь, американской моды и образа жизни. Это проникновение было искажённым - ведь получить правдивую информацию объективно мы не могли, а пользовались суррогатными источниками. Фильмами, чаще всего нашими об Америке, а не произведёнными в ней непосредственно, музыкой, которая прорывалась по 'вражеским' передачам и культивировалась кулуарно. Наши 'стиляги', чаще всего, имели смутное представление об американском образе жизни, моде, музыке, культуре, и просто пытались выразить свой протест затхлому постсталинскому времени.

Мне смешно, когда говорят о Хрущёвской 'оттепели' - я рос в это время и понимал, что жизнь в СССР в этот период становится просто безнадёжной. При Сталине существовала опасность быть арестованным, допустим за антисоветскую пропаганду. Но были и перспективы стать большим учёным, артистом, руководителем, не будучи комсомольским вожаком, партийным подхалимом, демагогом и т.п. Во времена Хрущёва и далее Брежнева, без членства в партии, без рабского вылизывания анальных зон у партийного и комсомольского начальства, можно было рассчитывать только на жизнь рабочей пчелы.

Я лично стал стилягой в знак протеста против удушающе-затхлой, буквально вонючей жизни молодёжи в то время. Может, я и был нетипичным стилягой по внутреннему содержанию, но внешнее сходство старался соблюсти на 100 и даже более процентов. Начну сверху вниз. Волосы у меня были гладкие, почти до плеч, с загнутыми кверху концами (я их загибал горячими щипцами), чтобы причёска была похожа на Тарзанью. Тогда все стиляги подражали Тарзану-Вайсмюллеру в причёске; серия фильмов о Тарзане была тогда супермодной. Но, в отличие от Тарзана, я носил длинные бакенбарды и тонкие усики. Плечи у меня, в отличие от других стиляг, были и взаправду широкие, но жёлтый клетчатый пиджак, который я сам заказал портному, был с каррикатурно большими 'липами' - накладками на плечи. Низ пиджака плотно обтягивал бёдра, а на красном галстуке из клеёнки я сам нарисовал масляными красками пальму с обезьяной на ней.

Брюки шил я сам, долго подгоняя их по фигуре. Они были зелёного сукна, страшно короткие, зауженные сверх предела. Нормой считались 21-22 сантиметра, а у меня были 18 сантиметров. Ступни туда пролезали с трудом. Брюки были настолько коротки, чтобы носки ярко красного цвета, под стиль галстука, были видны до самого верха. Брюки заканчивались широкими обшлагами, как и было тогда положено. Туфли стиля 'буги-вуги' я изготовил из женских (материнских) туфель, благо размер ноги у нас был одинаков. Я срезал невысокий каблук и приклеивал резиновым клеем к подошве несколько слоёв микропористой резины жёлтого цвета, так, чтобы общая толщина подошвы была сантиметров 7-8. Затем я острым ножом надрезал подошву по периметру этакими неровными надрезами, чтобы она казалась как бы изготовленной из грубого тёсаного камня.

И в довершении всего, чего не было у других стиляг, на левой ноге, прямо на красном носке, красовались огромные наручные часы, специально купленные у часовщика. То есть это была фигура, затмевающая даже самые смелые каррикатуры на стиляг.

На улицах комсомольский патруль хватал стиляг и ножницами разрезал у них узкие края брюк. Меня эта участь миновала. Самым шиком было стать в такой одежде спиной к медным перилам какого-нибудь кафе на Плехановском проспекте и с безразличным видом курить, сплёвывая на асфальт вокруг себя ровным полукругом. Я для этой цели покупал дешёвые, но крупные сигары 'Север', от которых меня тошнило каждой ночью. Я, сдуру, затягивался, не зная того, что дым от сигар чаще всего просто выпускают изо рта в воздух. По крайней мере, мне так говорили знающие люди.

А кульминацией моего шика был тот момент, когда сигара вынималась изо рта, и окрестности кафе оглашались громким Тарзаньим позывным. Кто его слышал, тот этого не забудет никогда! Я долго тренировался, пока не научился делать это в совершенстве.

По правде говоря, в таком облике я пробыл не более года в то переходное для меня время, когда никак не мог определиться - супермен ли я, жалкий ли тип, брошенный девушкой, или личность совершенно нетрадиционной сексуальной принадлежности. Мой облик говорил о том, что я стиляга, а остальное мне было всё по фигу.

Но польза от такого облика тоже была - меня так и не приняли в комсомол, хотя я и сам туда не стремился. Когда в школу пришли представители райкома комсомола для 'вербовки' учеников в свои ряды, они были в ужасе от моего внешнего вида и намекнули, что такого не грех бы и из школы исключить. И исключили бы, но учился я отлично. Учителя по физике, английскому и латыни (был такой предмет у нас!), правда, нашли выход из положения - они договорились со мной, что я не буду ходить на их занятия, а они ставят мне в четверти пятёрки. Выходит, что ученик с таким порочащим советского человека видом на их уроках не присутствовал, и они не несут ответственности.

Я всегда ненавидел комсомольцев с их наигранно-серьёзным видом, райкомовскими словечками: 'есть мнение :', 'мы будем рекомендовать :', 'тебе доверили'. А, чтобы документы мои приняли на конкурс в ВУЗ (без комсомольского билета это было невозможно), я пошёл на подлог. Достав чистый бланк комсомольского билета, я вклеил туда свою фотографию, и горячим, сваренным вкрутую куриным яйцом со снятыми скорлупой и плёнкой, проставил себе все печати - и круглую, и 'уплачено', пользуясь чужим билетом с жирными печатями. Горячее крутое яйцо прижимается к образцу отпечатка в чужом документе, а потом быстро ставится на нужное место своего документа. Правда, печать 'уплачено' получалась из-за своей длины несколько волнистой, но кому до этого было дело!

Кроме стиляжничества, вторым моим хобби была химия, практическая химия, которой я занимался на кухне, преобразованной в химлабораторию. Удивительно только, как Рива с этим мирилась!

Химик

Началось всё с пороха. Я прочёл где-то, что древние китайцы смешали вместе селитру, серу и уголь, получив при этом порох. И использовали его не в военном деле, а для ракет-шутих (выходит, китайцы и ракеты первыми изобрели, а мы всё думаем, что придумал их в тюрьме наш террорист Кибальчич!).

Я загорелся идеей приготовить порох. Сера и уголь у меня были дома, а вот с селитрой начались трудности. Селитры бывают натриевые, калиевые, аммиачные и ещё бог знает какие. Да и в каких пропорциях брать каждый компонент - неясно. Стал рыться в энциклопедиях и нашёл-таки. По рецепту знаменитой лаборатории в Шпандау нужно 75% калиевой селитры, 15% серы и 10% угля.

Начались поиски селитры, которую я неожиданно нашёл в магазине для удобрений. Оказывается, калиевая, как и другие, поименованные выше, селитры - прекрасные удобрения! Купил, смешал, со страхом пытаюсь поджечь - не горит. Еле поджёг - нет, это не порох! Опять - по энциклопедиям. Оказывается 'порох' - от слова 'порошок', молоть надо мелко, как пудру, тогда и гореть будет хорошо.

Сказано-сделано. Купил фарфоровую химическую ступку и стал перетирать в ней компоненты. И когда смесь стала как пыль или пудра (а по-английски порох - именно пудра!), она от приближения спички вспыхнула во мгновение ока, обдав меня облачком дыма. Поэтому и порох этот называется 'дымным'.

За порохом пошли ракеты - и шутихи, размером с сигарету, и побольше. Я запускал их с железного балкона, и они, шипя, взмывали в небо, не возвращаясь обратно. Ракеты тоже уметь делать надо: обязательно отверстие по центру, чтобы объём газов всё увеличивался, гильзу ракеты надо привязывать к длинной палочке - стабилизатору, чтобы ракета шла вверх, а не кувыркалась. До всего этого я дошёл сам, убегая от кувыркающихся и постоянно догоняющих меня ракет.

И, наконец, мне в руки попала толстая книга Будникова 'Взрывчатые вещества и пороха'. Вот тут и Рива, и все соседи по дому стали вздрагивать от неожиданных взрывов. Сейчас бы меня немедленно арестовали, как террориста, а тогда я подрывал изготовленные мной дымовые шашки, даже в кинотеатрах. И кричал: 'Пожар!'. Давку себе представляете? И всё с рук сходило!

Я изготовлял гремучую ртуть, аммонал (столь любимый нашими террористами!), все виды цветных огней и дымов для фейерверков, составы для ослепления ярким светом с магнием (световые бомбы), взрывающиеся от воды составы - моё изобретение.

Но особенно любимы были два состава - йодистый азот и смесь фосфора с бертолетовой солью.

Если слить крепкий нашатырный спирт с настойкой йода, то получится чёрная, как тушь, жидкость. Если дать ей отстояться, а осадок высушить, то получится настолько чувствительная взрывчатка, что срабатывает она даже от прикосновения. Я любил приносить в школу ещё сырой йодистый азот (чтобы в кармане не взорвался), и размазывать его по полу возле учительского стола. Особенно классно получалось у историка - Шуандера; он был хромой и одну ногу волочил. Так вот, когда он здоровой ногой наступал, получалось: 'Бах!', а когда больную волочил: 'трах-тах-тах-тах!'. Умора!

Смесь красного фосфора с бертолетовой солью я тоже готовил в сыром виде. Все мои подражатели, которые пытались смешивать компоненты в сухом виде, подрывались тут же и получали ожоги. А если смешать в сыром виде, а потом высушивать, получался шедевр. Смесь, взятая в щепотку, взрывалась, если потереть пальцами. Сильный хлопок и густой дым от этого взрыва, к удивлению, не повреждали пальцев. Я пользовался этим составом против своих соперников по штанге на тренировках. 'Случайно' размазывал ещё сырую смесь на помосте перед подходом соперника. Смесь, особенно замоченная на спирту, высыхала, пока соперник готовился: затягивал пояс, разминал мышцы, натирался тальком и т.д. Рывок, разножка, взрыв, дым - штанга летит вниз, а соперник со страху - в раздевалку! Конечно, всё рано или поздно раскрывалось, меня били, но потом выпрашивали-таки по кусочку взрывчатки для личного пользования.

После взрывчаток я занялся светящимися составами, которые приготовлял обжиганием негашёной извести с серой и добавлением микроскопически малых количеств висмута. Порошок разводил в бесцветном лаке и разрисовывал, например, скелет с черепом на старой одежде. А потом, переодевшись в эту одежду, встречал соседей у ворот вечером. Лампочек-то у нас ни у ворот, ни на лестницах, отродясь не было. А на юге темнеет быстро! Вот и оглашали двор визг и крики припозднившихся соседей. Особенно недовольны были беременные женщины и дети.

Ну, а под конец своей химической карьеры я всерьёз занялся ядами и 'запретными' препаратами. Всё началось с опия. Удивительно, но в годы моего детства и юношества опий почти свободно продавался в аптеках. 'Таблетки от кашля' по 3 тогдашние копейки за пачку, состояли из порошков опия и соды. Только ленивый (каковым я не был!) мог не растворить эти таблетки в воде и не выцедить на промокашку чёрный порошок опия. И вот зевающий аптекарь спокойно продавал школьнику 100 (!) пачек 'таблеток от кашля' с опием, а тот, то есть я - приготовлял из них напёрстка два порошка опия. Растворял этот порошок в одеколоне или другом спирту и пропитывал этим раствором табак в папиросах. После просушки я курил такие папиросы и даже угощал других. Ловили кайф. Я, например, мог представить себе любую девушку, которая приходила ко мне в комнату и раздевалась:Получалось очень натурально! Но почему-то к опию я не привык, даже остался целый спичечный коробок этого порошка, куда он потом делся - не помню. Просто диву даёшься - почти даром продавали в аптеках опий - и ни одного наркомана я лично не видел. Да и сам не стал таковым.

Потом занялся я мухоморами. Это только говорят, что они ядовиты. В энциклопедиях написано, что нет, только могут вызвать галлюцинации - 'глюки'. Я верил энциклопедиям, собирал красные мухоморы, сушил их, а затем варил или настаивал на спирту порошок. Или просто поедал сырыми два-три небольших свежих мухоморчика. 'Глюки' были цветными и очень воинственными. Хотелось боя, драк, и в таком роде. Хорошо, что я эти мухоморы ел не перед школой, а то бы перебил всех своих обидчиков! А не ел я их перед школой потому, что вместе с глюками, наступал и понос, который в школе был для меня совершенно неприемлем. Привычки, как известно, мухомор не вызывает, и это развлечение я тоже оставил.

А подконец я занялся ядами. Синильную кислоту и цианистый калий я легко приготовлял из фотохимикатов - красной и жёлтой 'кровяной' соли. Не буду рассказывать как - яды эти очень сильные, и вряд ли стоит их готовить. А потом стал изучать алкалоиды и набрёл на описание яда шпанских мушек. Эти симпатичные зелёные жучки обитают весной на сирени и других пахучих растениях. Жучки эти семейства нарывников, есть и множество других подвидов - красные в полоску, например, очень распространённые на юге. Если их высушить, растереть в порошок, а порошок этот растворить в пропорции 1:10 в спирту, то получалось 'приворотное зелье' - кантаридин. Это 'зелье' использовали в старину для соблазна девушек - до пяти капель в вино, и, считай, девушка твоя, ей очень трудно будет удержаться от возникающего при этом либидо. Но беда в том, что свыше пяти капель это 'зелье' представляет собой смертельный яд. Забегая вперёд, я могу сказать, что почувствовал это на себе.