Резко развернувшись, провожаемый множеством взглядов, будто бы толкающих его в спину, Дальвиг покинул зал.

– Его нужно было убить вместе с отцом, пусть мучается его Основа после смерти сильнее других! – зло проворчал Таймлаган Оад, когда дверь за Дальвигом закрылась. Почерневший лицом Сима, уперев руки в боки, смотрел вслед скрывшемуся Эт Кобосу, будто видел его через стену.

– Давно я не был так потрясен и унижен, – процедил наконец сквозь зубы Высокий Бартрес, когда кругом уже поднялся возмущенный шум. Каждый из гостей спешил выразить свое мнение по поводу только что произошедшего… Лорма покинул невесту и примчался к отцу: взор его метал молнии.

– Отец!!! – закричал Лорма, протягивая руку в сторону двери. – Ты дал ему уйти после всех его слов??

– А что я должен был сделать? – почти спокойно ответил Сима. – Убить его прямо здесь, на глазах дам? На глазах твоей новоиспеченной жены?

– Значит, для тебя лучше позор? – не унимался Лорма. Приблизившись к отцу вплотную, он пожирал его гневным взглядом. Лицо сына, такое же крупное, с резкими чертами, как и у Симы, только пока еще не изборожденное морщинами, покрывали красные пятна. Отец ласково обнял разгоряченного Лорму за плечи и увлек за собой, в уютный альков в одной из стен. Взмахнув в воздухе рукой, Высокий Бартрес отсек весь зал, отгородил его невидимой завесой, через которую не проникало ни звука.

– Щенок! – Вот теперь голос Симы полностью вернул всю свою мощь и глубину. Он оглушительно зарокотал и заставил только что полного ярости Лорму поникнуть и вжать голову в плечи. – Как ты смеешь кричать на меня? Все вы одинаковы, молодые, глупые сопляки. Один прет против разума, пытаясь оскорбить сильного, – и это ему почти удается, второй дает волю чувствам, когда надо думать головой. Ты вспомнил хоть об одной заповеди Бога-Облака, когда мчался ко мне от своего праздничного стола? Вспомнил о смирении, благоразумии, прощении, наконец? Слух о сегодняшнем поступке Дальвига разнесется по всей провинции. Что подумал бы народ, узнав, что мы убили глупого мальчишку, вся сила которого – в пустых угрозах, прямо в своем замке, посреди танцующих гостей? И ладно, если б они просто усомнились в том, что опора Облачных Высот, благородные обитатели замков плюют на проповедуемые ими самими принципы. Это плохо, но пережить можно. Ты подумал, что нас могли бы счесть трусами, испугавшимися дурацкой выходки сбрендившего юнца? Много лет назад я сказал, что он будет жить до своего двадцатилетия. И я буду держать свое слово и никак не стану преследовать Дальвига.

– Что? – Потерявший было гонор Лорма снова вскинулся. – Ты… не станешь мстить вообще?

– Не думай, что я такой дурак или слюнявый слабак, сын. Прямо сейчас я уже снаряжал бы отряд для поимки Эт Кобоса с приказанием привезти его втайне от всех и бросить в темницу… Но судьба вмешалась и обстряпала все как нельзя лучше. Кальвин Геди сделает все за нас с тобой, позволив сохранить лицо во всех смыслах. Сейчас я выступлю с осуждением и прощением Дальвига Эт Кобоса, а завтра Кальвин прикончит его. Тем более что двадцать лет последышу преступника исполняется уже совсем скоро. Тебе же я приказываю не думать о глупом злом шалуне. Долго его выходки развлекали нас, одновременно служа символом милосердия Белых, прощающих даже детей врагов. Теперь все разрешится очень безболезненно и ловко, так что мне даже начинает казаться, что день сегодня был удачный. Тебе, сын, говорю это еще раз прямо: нельзя приближаться к Дальвигу и присутствовать на дуэли. Мы будем как можно дальше от нее.

– Я… я повинуюсь твоей воле, отец. – Лорма склонил голову и прижал руку к груди. – Пусть мне и кажется, что нужно поступать иначе…

– Когда в твоей голове заведется немного мозгов, ты поймешь, что старый отец был прав! – твердо произнес Сима, явно желая оставить за собой последнее слово. Вслед за этим он снова взмахнул рукой, убирая завесу тишины между собой и залом. Большими шагами он проследовал в центр и оттуда громогласно потребовал всеобщего внимания.

Не отрываясь от Книги, Дальвиг проделал обратный путь. Звезда с неба, повинуясь только что выученному заклинанию, летела рядом и освещала желтые страницы ярким мертвенным светом.

Дома, отужинав жестким мясом старой курицы с непременной кружкой жирного козьего молока, Дальвиг лег на твердый матрас, чтобы как следует выспаться перед дуэлью. Не тут-то было: несмотря на усталость оттого, что он провел в седле много часов, сон никак не хотел приходить. В мозгу вертелось множество мыслей, посвященных завтрашнему дню, и главная незаметно заставила тело дрожать под тонким одеялом. Или это просто ночной холод, проникающий через неплотно закрытые ставни? Вертясь волчком, Дальвиг думал о том, стоит ли ему являться на так хладнокровно назначенную дуэль? Одно дело показать себя героем на глазах сотен людей, а другое – смиренно явиться на смерть или же нечто похуже… Не приходилось сомневаться, что в честном поединке по всем правилам Дальвигу ни за что не одолеть такого бойца, как Кальвин Геди. Положим, с волшебной помощью Вальдевула Эт Кобос сможет поразить противника, однако как на это посмотрят зрители? Наверняка их соберется там очень много. Лорма никогда не пропустит возможность поглядеть на смерть так оскорбившего его человека… а может, и его отец тоже явится. Стоит только им понять, что Дальвиг каким-то образом применил магию, вся великая сила Белых волшебников обрушится на его бедную головушку.

По всему выходило, что завтра лучшим и самым логичным поступком было удирать куда глаза глядят… Или даже стоило бежать прямо сейчас? В сотый раз переворачиваясь с боку на бок, Дальвиг заскрипел зубами. Да, они все скажут, что только того и ждали от шута и наглеца – трусости и бегства. Никто не удивится, и злословы получат прекрасный повод вылить на отсутствующего Эт Кобоса не один ушат грязи. Вот только сам Дальвиг никак не мог примирить себя с такими мыслями. Конечно, он понимал, что никакой мудрости в напрасной и самоубийственной браваде нет, что все учение Черных, которому он поклялся следовать, требует спрятаться, копить силы, выжидать удобного случая и в конце концов ударить тогда, когда будут шансы на победу. Нет, доводы стучались в дверь его разума, бродили рядом, неприкаянные и неслышимые. Маленькая победа, одержанная Дальвигом сегодня в замке Бартрес над множеством врагов, влила в вечного изгоя бездумную храбрость и увеличила его болезненную, взращенную множеством унижений гордость до невообразимых пределов. Он снова думал, что не может сбежать и перечеркнуть с таким трудом добытый триумф. Пусть даже это будет его последним днем, он поедет на дуэль, сразит заносчивого Геди, а потом, с надеждой на всеобщую растерянность, бросится на Лорму или Симу… Придя к такому смелому решению, Дальвиг неожиданно успокоился и вскоре уснул.

* * *

Утром, после того как взошедшее солнце оторвалось от горизонта на половину своего диаметра, Дальвиг поднялся с постели. Как и вчера, как и много раз до того, он проглотил опостылевшую пищу, подаренную козами и курами. Поднявшись на самый верх башни, Эт Кобос подставил лицо прохладному ветру, дувшему с запада, закрыл глаза и постарался ни о чем не думать. Ему казалось, что он летит где-то высоко, забыв обо всех бренных заботах, наплевав на будущее и порвав с прошлым. Только пятки, опиравшиеся на твердый камень, не давали ему полностью отдаться иллюзии полета… Как это жестоко, когда человек не может исполнить мечту и взлететь в небо, словно птица! Дальвиг снова открыл глаза и обнаружил на щеках две маленькие слезинки. «Наверное, ветром выдуло», – подумал он и усмехнулся – едва заметно, краешком рта. Пройдя вдоль крошащегося парапета, он остановился в том месте, где мать давным-давно спрыгнула вниз. На сером камне не осталось следов. Дальвиг медленно перегнулся через парапет и взглянул вниз: у подножия башни тоже ничто не напоминало о том страшном дне… Все гнездилось только в его памяти, последнем прибежище призраков, воющих от боли и унижения. Он должен напоить их кровью врагов, должен! Сжав пальцы в кулак, он яростно стукнул по краю парапета, отчего вниз слетело несколько мелких камешков. Внизу, под восточной стеной замка, за зарослями лопухов и щавеля, пряталось небольшое кладбище. Там, под как попало расколотыми камнями покоились останки защитников замка Беорн, павших во время его последнего штурма, а также две более свежих могилы, большая и маленькая. Дальвиг никогда не ходил туда, не приносил цветов и не обновлял корявых надписей на надгробиях. Он просто никогда не забывал о них.

Вернувшись в свою комнату, Дальвиг принялся за сборы. Куртка на шнуровке осталась лежать на стуле. Вместо нее была надета другая – грубое, растрескавшееся чудовище. Грудь и спину украшали кое-как зашитые дыры от копий и мечей, а также едва заметные контуры, оставленные отодранными металлическими пластинками. Эту куртку Дальвиг, еще будучи ребенком, снял с одного из мертвых солдат своего отца. Самая лучшая из тех, которые оставили захватчики, однако они не побрезговали сорвать с нее броню. Твердая, негнущаяся куртка была гораздо шире, чем нужно, и в то же время рукава оказались короче рук Дальвига. Из-за толстого льняного подклада находиться в такой одежде солнечным днем было жарковато, но что делать! Будто этого ему показалось мало, Дальвиг набросил сверху плащ, чтобы до поры до времени спрятать ножны. Круглая кожаная шапка с проволочным каркасом, такая же старая и страшная, как куртка, покрыла голову, штопаные перчатки из оленьей кожи – руки. Вот и вся броня! Ее слабость нисколько не тревожила Дальвига, потому как никакая, даже самая лучшая сталь не защитит его от рукотворной молнии или магической стрелы. Он мог бы отправиться на бой и вовсе в обычной одежде, но боялся, что это вызовет какие-нибудь подозрения.

К поясу Дальвиг тщательно привесил длинные ножны Вальдевула с одной стороны и небольшой холщовый мешок для Жезла и Дудочки – с другой. Вынув меч, он придирчиво оглядел его темно-синее, сплошь заляпанное бурыми и серыми пятнами лезвие. Клинок выглядел неимоверно старым, тупым и совершенно не опасным. Вытянув его вперед одной рукой, Дальвиг не смог держать меч на месте. Конец, с едва заметным скосом, больше похожим на место облома, заметно ходил из стороны в сторону. Вальдевул был неимоверно тяжел. Дальвиг несколько раз неуклюже взмахнул этим страшилищем, боясь попасть по стулу или кровати. Движения выходили какими-то сонными, натужными. Да, с такой техникой фехтования будет непросто убить даже старую корову, не то что Кальвина Геди… Судя по всему, у Дальвига в предстоящей схватке будет только один удар.

Осторожно согнув гудевшую от непривычной тяжести руку, Дальвиг с трудом засунул меч обратно в ножны. Что же, выходит, что все его занятия в лесу с воображаемыми противниками и палкой в руке ни к чему не привели. Вальдевул длиннее и в несколько раз тяжелее самой громоздкой деревяшки, да и какой прок колотить безответные деревья и тени!

С досадой вогнав меч в ножны, Дальвиг некоторое время постоял, постукивая пальцами по сумке на поясе. Может, не стоит рисковать, и просто испепелить противника с помощью Жезла? Впрочем, кто даст ему вытащить эту явно магическую игрушку, прицелиться и выстрелить? Значит, только меч.

Подхватив на плечо большую сумку с Книгой внутри, Дальвиг спустился вниз. По замусоренному и темному залу с пыльными галереями, с покрытыми ржавчиной люстрами у потолков, бродили в поисках тараканов и червей грязные куры. Во дворе, куда ни кинешь взгляд, пышно разрослись разнообразные травы, от репья до лебеды и чертополоха. Проклятые козы! Нет бы слопать весь этот зеленый мусор. Нет, они уходят пастись на клеверные лужайки соседних холмов.

Лошадь уже была готова. Понурив по привычке голову, пегий стоял у одного из пней, пять лет назад бывшего «сеорном» – Деревом Царей. Глупый Хак с рыжей кошкой на плече вынес хозяину флягу с водой, потом снова удалился на внутренний двор, чтобы играть с котятами. Ханале, стоявшая у дверей кухни со сложенными на переднике руками, встревоженно разглядывала необычный наряд Дальвига и пыталась угадать, что за палку он привесил к поясу? Бесцветные губы постоянно сжимались, будто стараясь удержать рвущийся наружу вопрос.

Чтобы ненароком не дождаться расспросов, Эт Кобос без промедления вскочил в седло и покинул превратившийся в рай для сорняков двор. Дорога тоже изрядно заросла травой, из-под которой едва проглядывали колеи. Разве что муж кухарки или Хак обновляли их раз-другой в неделю, когда ездили на телеге в ближайшую деревеньку. Дорога вела вниз по пологому склону большого холма. У подножия в мешанине жимолости, шиповника и калины угадывались останки передовой стены. Все это пространство предназначалось для устройства лагеря: солдатских палаток, кухонь, складов. Когда-то, много лет и даже веков назад, предки Дальвига могли собрать и разместить здесь внушительную армию. Вездесущий плющ и ползунец как следует поработали над стеной, которую при штурме почти не разрушили. Ров у ее внешней стороны местами пересох, местами был до отказа забит гнилой травой и листьями, а рядом с мостом превратился в зеленую и дурно пахнущую лужу. У берегов, в клочьях бурой ноздреватой пены громко квакали лягушки.

Недалеко от моста начиналась светлая рощица, почти сплошь состоящая из берез. Тонкие невысокие деревца с ослепительно белой корой и кажущимися зеленым туманом кронами. Чистое, лишенное пней и буреломов место, в котором так приятно посидеть и послушать шелест ветра в нежной листве. Кто станет любоваться этой красотой, если Дальвиг умрет сегодня? Он едва удержался от того, чтобы спешиться и в последний, быть может, раз провести ладонью по гладким стволам. Ни к чему распускаться до таких нежностей.

Примерно через льюмил за рощей, за языком выдающегося на восток Потерянного леса, лежало обширное болото. Именно оно давало начало Визжащему ручью, который, суетливо огибая частые мелкие холмы, тек на север. Через болото Дальвиг перебрался по узкой гати из осиновых жердей. Пара кривых старых сосен стояла у ее окончания как ворота, и там дорога раздваивалась. Вправо уходила более наезженная колея: там находилась деревня. Другая едва заметная дорожка вела на сенокосные луга, что тянулись по берегам ручья. Некоторое время Дальвиг следовал по ней, потом всяческие человеческие следы пропали, потому что дальше находились запретные места. Хотя запретными они были для темных крестьян, а дети благородных родителей – Высоких или их вассалов-землевладельцев – считали своим долгом хоть раз побывать у таинственного Храма-Пирамиды. Впрочем, этим летом туда не наведывались: трава стояла густая, нетронутая, и вперед, к остаткам мощеной дороги вели только несколько совсем свежих следов, явно сегодняшних. Значит, Кальвин Геди и несколько зрителей уже там.

Конь Дальвига неторопливо миновал кочковатый луг и несколько раз глухо стукнул копытами по камням. В незапамятные времена из неизвестного ныне места к Храму вела дорога из гранитных плит. Теперь от нее мало что уцелело, однако до сих пор можно было понять, что ее проложили почти что по прямой. Редкие оставшиеся на поверхности камни были покрыты трещинами и мхом… Вскоре за группами кустов появилась и сама Пирамида, едва ли не полностью вросшая в одинокий холм. Скорее всего под этим курганом прятались стены, но никто не решался копать землю, чтобы узнать это наверняка. Никто, даже самые старые и мудрые волшебники из близлежащих замков и городов, не знал точно, в чью честь и в какие времена был сооружен храм… Ручей огибал его с запада, пробегал под скоплением огромных, причудливой формы камней и тек дальше, к стоявшему в дымке темному лесу на берегах реки Улос. Там у самых камней имелась ровная площадка, на которой трава по каким-то причинам не росла. Она оказалась засыпанной мелким щебнем тусклого желтого цвета, и ни одного ростка никогда не пробивалось между камешками. Вокруг же наоборот трава стояла густая и высокая. Три коня, склонив шеи, погрузили головы в это великолепие. Ничего другого им и не надо было. Кальвин Геди и двое его приятелей, наоборот, постоянно крутили головами и переговаривались неестественно громкими, эхом отдающимися в камнях голосами. К своему удивлению, больше никого Дальвиг не обнаружил, хотя солнце стояло в зените и дуэль должна была начаться очень скоро… Будто призывая его поторопиться, из-под камней вылетели резкие, неприятные звуки – те самые, что дали название ручью и отвращали крестьян от поездок на дальние луга. Место считалось проклятым и гиблым, хотя никто и не мог припомнить, чтобы нехороший ручей сгубил хотя бы одного человека. Тем не менее слушать стенания и завывания, непонятно как рождающиеся под камнями, было весьма неприятно. Даже Дальвиг поежился в седле, а уж стоявшие гораздо ближе к ручью Кальвин с товарищами, издавая испуганные возгласы, поспешили отойти подальше. Только кони как не в чем не бывало продолжали поедать сочную, не знавшую косы траву.

Дальвиг не спеша подъехал к неприятелям и тяжело спрыгнул наземь. Он все еще не верил, что кроме этих троих здесь никого нет, и оглядывался по сторонам. Однако ближайшие укрытия находились слишком далеко, чтобы из-за них можно было как следует разглядеть бой, да и какой смысл Белым прятаться?

Тем временем Кальвин и его друзья, увидев рядом Эт Кобоса, быстро побороли испуг и придали лицам надменные и насмешливые выражения, как это бывало всегда в присутствии Дальвига. Одеты они все были почти одинаково – в плотных кожаных куртках хорошей выделки, с узорами из стальных заклепок на груди и спине, с вышитым на правых рукавах гербом Высокого Оада, их сюзерена. Зеленый меч, нацеленный острием вниз, и над ним скрещенные еловые ветви. Однако Кальвин Геди поверх куртки надел еще и кирасу, отполированную до блеска и отливающую странным розовым цветом. Как ни малы были еще познания Дальвига в магии, он мог догадаться, что это значит: броня его противника была усилена магическим образом. В остальном Геди довольствовался обычным снаряжением – небольшие наплечники и налокотники, легкий шлем с решетчатым забралом и застежкой под подбородком. Штаны его были обшиты полосами самой заурядной кирзы, на сапогах бренчали бронзовые шпоры. Обнаженный меч, которым Кальвин нарочито поигрывал перед носом своих дружков, был изящным, обоюдоострым, с голубоватым отливом клинка. Отличная сталь, скорее всего тоже закаленная с применением заклинаний. У седла одного из коней висел треугольный щит средних размеров, но, видно, заметив, что у Дальвига с собой щита нет, Кальвин не стал его снимать.

Троица некоторое время разглядывала Эт Кобоса, не сдерживая снисходительных смешков и колких замечаний в его адрес. Наконец юноша с пушком на щеках, в желтой широкополой шляпе с пером и изрядных размеров серебряным медальоном на груди сделал шаг вперед.

– Признаться, мы уже и не надеялись, что ты явишься, – лениво промолвил он. Полуприкрыв веки, заносчивый мальчишка повернулся к товарищам, чтобы увидеть их кривые улыбки. – Но, если ты надеялся разжалобить нас, нарядившись в эти комичные «доспехи», твои труды были напрасны. Как бы жалок ты ни был, пощады не жди! У нас с собой не мужицкое дубье, а острые мечи. Они пронзят твою гнилую скорлупу насквозь!

– Браво! Браво! – закричали наперебой Кальвин и его второй приспешник. – Нионард, ты прекрасно сказал! Очевидно, это начало для твоих новых стихов? Когда мы их услышим?

Нионард жеманно поклонился, сняв шляпу и подметая пером траву.

– Скоро, скоро, Кальвин! Сегодня ты дашь мне прекрасную тему и, надеюсь, пару захватывающих моментов, вокруг которых я смогу построить песнь. Так что смотри, не убивай его слишком быстро!

Под их дружный хохот и шутки Дальвиг неторопливо скинул плащ, обмотал его вокруг луки седла и вышел на засыпанную щебнем площадку. Он был спокоен – и сам удивлялся этому! Еще неделю назад, услышав насмешки в два раза менее оскорбительные, он заревел бы как дикий зверь и бросился в драку… Но сейчас это было бы просто глупым поступком. Ведь он хозяин в нынешнем положении. Он знает, а они – нет! Вынув Вальдевул (новый взрыв хохота вознесся к небу над его противниками), Дальвиг расставил ноги и попытался покрепче ухватить рукоять обеими руками. Увы: кисти у него были довольно велики, а меч сделали все же для одной, пусть и большой.

– О Туманные духи, где он взял это ржавое чудище? – громко спросил Кальвин. – Еле держит, того и гляди уронит!

– Очевидно, он вырыл его на соседнем болоте, – ответил Нионард. – Слыхал я, там в древности кипели битвы. К сожалению, бедняжка так и не смог заточить его и оттереть от наследия веков!

Кальвин, изящно выписав в воздухе кончиком лезвия восьмерку, пружинистым шагом вышел вперед и тоже ступил на площадку. Они с Дальвигом застыли на расстоянии двух мечей друг от друга, в десяти шагах от наблюдателей.

– Полагаю, обычные фразы о последней возможности примирения здесь неуместны? – высокопарно проговорил все тот же Нионард. Кальвин ответил ему похожей на хищный оскал улыбкой и быстрым взмахом меча – словно отгонял назойливую муху.

О, Белое Облако над головой Склонилося низко – И начался бой! – продекламировал Нионард.

Остальные быстро взглянули вверх – и точно, увидели пару небольших кучерявых облаков, правда, летели они над землей не так уж и низко.

– Хороший знак! – воскликнул Геди, салютуя небу. – Сам Властелин вышины явился поглядеть на смерть последыша Серого еретика. Так умри же, и пусть земля навсегда освободится от порока!

В тот же самый миг, перекрывая последние слова Кальвина, от скопища камней раздался протяжный, вибрирующий вопль, от которого колени всех без исключения участников дуэли подогнулись. Звук проникал им прямо в черепа, заставляя зубы стучать, а голову – вжиматься в плечи… Дальвиг смог побороть свой ужас быстрее остальных. Брови его медленно съехались к переносице, а тонкие губы скривились в едва заметной усмешке.

– Демоны Вечногорящего мира зовут тебя, Кальвин, и облака явились только для того, чтобы как следует оплакать твою смерть, – процедил Эт Кобос сквозь зубы, а потом добавил еле слышно: – Вальдевул, руби!

Если до начала схватки Геди думал о какой-то тактике или же намеревался, как просил его приятель, поиграть с противником, то теперь он и не вспомнил об этом. Сначала страх, а потом гнев захлестнули его разум, и все прежние намерения оказались забытыми. С яростным криком, показавшимся слушателям таким же страшным и громким, как вопль ручья, Кальвин оскалил зубы и прыгнул вперед. Острие его меча описало в воздухе полукруг, нацеливая на самую макушку Дальвига. Сосредоточенно хмурясь, тот вывернул кисти, направив Вальдевул вверх острой кромкой навстречу мечу противника. Два клинка встретились с противным лязганьем, по сторонам посыпались искры… Тяжелый Вальдевул быстро потянул руки хозяина вниз, а от меча Кальвина осталась разве что одна треть. Остальная часть лезвия, наискось срезанная, перекувырнулась в воздухе и вонзилась в щебенку около левой ноги Эт Кобоса. Зрачки за редкой решеткой шлема Геди в ужасе расширились, наполняясь до краев страхом, паникой, необоримым ужасом. Медленно Кальвин поднес к лицу руку с обрубком меча и тихо застонал. В следующее мгновенье уродливый скошенный конец Вальдевула пронзил его кирасу, легко, будто она была сделана из тонкого пергамента. Магическое сияние на ней сгустилось у лезвия всесокрушающего меча и бессильным красным дымом расползлось по сторонам. Казалось, будто это кровь, выпаренная раскаленным лезвием, уносится к небу. Кальвин вздрогнул.

– Облака… – пролепетал он. Заметно пошатываясь, он попытался запрокинуть голову вверх, но не устоял на ногах и с протяжным стоном грянулся оземь. Дальвиг, потрясение глядя на дело рук своих, застыл неподвижно, держа в трясущихся от напряжения вытянутых руках Вальдевул. Тот вышел из тела поверженного противника не менее легко, чем вошел туда. Умирающий Геди упал, оставляя за собой след брызжущей крови и покрытый ею же клинок. Дальвигу казалось, что Вальдевул дрожит в его руках, словно живой, словно некий зверь, рвущийся с поводка в новую атаку.

Товарищи Кальвина застыли, словно пораженные громом. С раскрытыми ртами и недвижными взорами смотрели они на растянувшегося во весь рост мертвеца с длинным ровным порезом на броне. Розовая пена, пузырясь, сползала по полированным до блеска бокам кирасы вниз, на пыльный щебень. Наконец один из приятелей убитого очнулся. Это был юноша с длинным носом, имени которого Дальвиг не знал. Выхватив меч, он занес его над головой и на подгибающихся от страха и злости ногах ринулся в атаку.

– Умри! – вопил несчастный, заранее обреченный на смерть. Эт Кобос, как во сне, словно кто-то толкал его в спину и тянул за руки, шагнул ему навстречу, взмахнул ноющими от тяжести меча руками и снес атаковавшему все, что торчало у него над плечами. Голова, будто выброшенный с огорода гнилой кочан капусты, отлетела в сторону и исчезла в зарослях травы, а отсеченная рука, которая так и не выпустила оружия, промелькнула над головой Дальвига. Он не стал провожать ее взглядом, только отшатнулся прочь, чтобы тугие струи крови из страшных ран противника не попали на него. Алые капли при свете солнца были такими яркими и жуткими, они летели друг за другом и падали на желтые камешки. Разливая кровь вокруг себя, обезглавленное тело сделало еще несколько неверных шагов и упало у самых ног мертвого Кальвина Геди.

Дальвиг едва не свалился следом. Перед его взглядом все еще стояла леденящая кровь картина: зияющая на плечах черно-красная дыра с темными отверстиями вскрытых артерий и торчащая из лохмотьев розового мяса желтая, влажно блестящая кость. Чтобы не упасть третьим, Дальвигу пришлось собрать все свои силы… Он хотел было упереться острием Вальдевула в щебень у своих ног, но вовремя вспомнил, что тот пронзит почву и застрянет только у рукояти. Какой ужас! Он только что пронзил и рассек два живых человеческих тела! Снова вспомнив наполненные предсмертным страхом глаза Геди и безголовый труп, бегущий вперед, Эт Кобос сглотнул сбившуюся в вязкий ком слюну и кое-как прошептал:

– Валь-де-вул… не ру… би… – Каждый слог давался ему ценой неимоверных усилий и заставлял трястись, как в лихорадке. Он словно бы блевал словами, натужно, мучительно, долго. Сейчас он был оглушен и смят собственным поступком, первой кровью, пущенной его рукой, ужасающими картинами смерти. Он чувствовал что угодно – только не триумф, не упоение, не радость победы.

Нионард стоял на месте ни жив ни мертв. Не отрывая взгляда от Дальвига, он мелко дрожал всем телом, а из глаз его текли одна за другой крупные слезы.

– Убийца! – наконец пролепетал бедняга, и в голосе его слышались едва сдерживаемые рыдания. Это слово привело Дальвига в чувство. Еще немного – и он сам расплакался бы от ужаса содеянного, но теперь разум прояснился. Эт Кобос напомнил себе, где находится и что эти мертвые теперь люди только что хотели сделать с ним самим.

– Что же, мальчик, – хрипло прокаркал Дальвиг, твердо взглянув в полные заячьего страха глаза Нионарда. – Здесь так заведено: или ты убиваешь, или убивают тебя. Стал бы ты плакать, увидев без головы меня, а не своего дружка? Нет, наверное… Но не трясись, я не стану тебя убивать, если ты не схватишься за меч. Езжай и расскажи всем, каков теперь стал вечный шут и изгой из замка Беорн. Может, по дороге сочинишь свою Песнь – чем не прекрасная тема, чем не захватывающий поворот сюжета? Посмотрим, станут ли твои друзья смеяться так же жизнерадостно, как раньше.

Тяжело вздохнув, Дальвиг вложил Вальдевул в ножны и быстрым шагом направился к коню. Дрожащий Нионард провожал его долгим, полным смесью страха и ненависти взглядом. Казалось, от избытка чувств юноша рухнет на щебень, но нет, он продолжал стоять, как парализованный, с безвольно опущенными руками, сползшей набок шляпой и перемазанным слезами лицом. Эт Кобос, не оборачиваясь, забрался на пегого и поспешил пришпорить его. Конь неспешно потрусил обратным путем; отъехав на полусотню шагов, Дальвиг все-таки обернулся. Маленькая фигурка Нионарда стояла на прежнем месте, и даже с такого расстояния было заметно, как она качается… Или же просто ветер дул прямо в глаза Дальвига, покрывая дали пеленой? Он равнодушно пожал плечами. Уставившись пустым взором под копыта коню, Эт Кобос задумался о том, что значит его сегодняшний поступок? Отчего ему самому не по себе – неужели он должен был безо всякого толку погибнуть или бесславно сбежать? Двое полных сил юношей превратились в груду мертвого мяса. Наверняка они строили планы на вечер – празднование победы, восхищение девушек, вино, танцы. Их ждало прекрасное будущее, служба у Высокого Оада, женитьба, дети… И он, Дальвиг, только что безжалостным мечом обрубил эти надежды матерей и отцов, стер длинную линию жизни, тянувшуюся до того в далекое будущее… Погибни здесь Дальвиг, никто не стал бы горевать по этому поводу. Человек, идущий по тропинке и раздавивший каблуком жука, вряд ли станет думать, что у жука тоже были стремления и желания. Он даже не заметит этого и без всяких душевных метаний пойдет дальше по своим делам. Другое дело, когда жук вдруг разрастется до огромных размеров и вцепится в горло прохожего! Какое потрясение, какая несправедливость, какой кошмар… Что уж говорить, если даже сам Дальвиг чувствовал нелогичность своей победы – как на это посмотрят остальные? Да, каша заварится большая.

После этого молчаливого замечания Дальвиг усмехнулся. Словно вторя ему, издалека прилетел короткий, злой всхлип Ручья. Будто неведомое чудовище, удовлетворенное пролитой у его логова кровью, торжествующе закричало. Каково сейчас Нионарду? Дальвиг вспомнил выражения его лица: надменное до начала схватки, покрытое слезами после. Он не подумал вынуть меч, хоть тот и висел у него на поясе. Трус, привыкший сочинять стишки, или растерявшийся от потрясения человек? Теперь он должен проклинать себя за малодушие и раздумывать, как объяснить родне убитых, почему он остался в живых? Дальвиг мстительно оскалился.

– Смотри, Нионард! – прошептал он, глядя прямо перед собой. – Может статься, ты еще окажешься в моей шкуре – всеми презираемый, всюду сопровождаемый тычками и обидными кличками. Ты это заслужил.

Как в тумане Дальвиг добрался до дома. Пусть он немного успокоился и безголовые трупы не бегали перед застывшими глазами, полностью взять себя в руки не удалось. Остаток дня он провел в постели, в которую рухнул, едва отыскав в себе силы раздеться. Ханале не находила себе места: господин отказался от обеда, а на ужин съел только кусок хлеба с водой, словно какой-то заключенный в темнице! Она пыталась выспросить его, что же случилось, но Дальвиг отказывался говорить. Чтобы кухарка не докучала с расспросами, он даже запер дверь. Ханале еще долго плакала и стенала в соседней комнате, умоляла впустить ее и покаяться в грехах, призывала на помощь Белые Облака и Восточный ветер, но ни те, ни другой не явились.

Дальвиг лежал в кровати с открытыми глазами и неподвижно смотрел на покрытый паутиной и копотью потолок. Против воли короткое полуденное сражение вставало перед ним снова и снова: смеющийся Кальвин Геди и его безымянный товарищ, за несколько коротких мгновений обратившиеся в мертвецов, подметающий пером траву Нионард и его трясущиеся губы, в страхе выталкивающие наружу слово «убийца».

Да, он убийца! В их глазах он – бессловесная скотина, предназначенная на убой, вдруг посмевшая сопротивляться. Он – преступник, давно уже признанный виновным и осужденный на смерть. Он – опасный бунтарь, восставший против всего мира и тем еще более усугубивший свою вину.

И тем не менее, несмотря на постоянное доказывание собственной правоты, Дальвиг никак не мог признаться себе, что стал убийцей. Что же это такое? Почему так ноет в груди, почему мысли не хотят покинуть порочного круга и помчаться дальше? Ведь это было справедливо, разве нет? Месть тем, кто равнодушно допустил смерть отца, бесчестье матери, кто всемерно участвовал в травле самого Дальвига. Если бы Сима устроил публичную казнь, Кальвин Геди, его мать и отец с радостью присутствовали бы там и рукоплескали палачу. Зачем же теперь мучиться? Дальвиг тяжело вздохнул и перевернулся на бок. Дурацкие метания. Глупый разум, никак не желающий принять новых реалий. Проклятые чувства, которые пытаются вмешаться в события и извратить их сущность! Во имя своей мести, в память о тех, кто похоронен под кривыми надгробиями у замковой стены, Дальвиг должен забыть метания и страдания. Его ум должен быть холодным и спокойным. Он не имеет права проиграть, потому как он – последний, кто помнит. Последний, кто в силах сражаться.

Дневной свет мерк. Из углов комнаты, из-под стола и кровати сочились похожие на серый туман сумерки. Какая-то громкоголосая птица выводила трель, усевшись на стену неподалеку от окна. Отчаявшись успокоиться, Дальвиг поднялся и зажег лампу. В большой Книге еще оставалось много непрочитанных страниц: он принялся листать их, будто надеялся, что там найдет простой и понятный ответ, который решит все вопросы. То там, то тут, словно нарочно, на глаза попадалось слова «смерть», «убивать»… Как это просто – написать шесть или семь витиеватых букв, и как тяжело это на самом деле, вонзить меч в трепещущую живую плоть. Увидеть своими глазами рядом с собой, как жизнь уходит из тела человека, превращая его в гниль, грязь, ничто. Те, кто испещрил Книгу подобными словами, должно быть, убивали так же легко, как дышали или пили воду. Застыв, Дальвиг вдруг подумал, что он сам тоже станет таким, если только прежде не превратится в покойника. От этой мысли ему стало трудно дышать, и он, отбросив в сторону стул, выбежал из комнаты.

Тьма уже покрыла внутренности замка, не знавшие факелов многие годы. Непроглядная, густая, молчаливая. Дальвиг почти бежал, не боясь оступиться и упасть, потому что давно на ощупь выучил каждую ступеньку, каждый поворот стены.

В огромном зале было чуть светлее, потому что звезды и узкая дуга месяца заглядывали сюда через высокие окна и несколько дыр в крыше. Дальвиг принялся бродить среди мусорных куч, загребая ногами нанесенную курами землю. Взгляд его метался от стены к стене, от дверей к лестнице. Девять лет назад здесь была резня. Десятки воинов в белых хламидах поверх доспехов дико кричали, рубя мечами и секирами последних защитников. Потом они принялись крушить тонконогие стулья из черного дерева, могучий стол с овальной столешницей, служивший двум десяткам поколений в замке Беорн. Они били бесценную фарфоровую посуду и скалывали лепные украшения со стен и колонн, вытаскивали из внутренних помещений женщин и срывали с них одежды.

Высокий Кобос, раненный четыре раза, стоял посреди зала на коленях, обездвиженный заклинанием, и смотрел, как солдаты в покрытых пятнами крови одеждах тащат упирающуюся жену. Она должна была своими глазами видеть смерть мужа. Через некоторое время Сима, Лербан Вегтер и остальные Высокие сорвали с Кобоса рубаху, чтобы вырезать ритуальным ножом несколько букв тайного языка Белых. Они должны были означать его раскаяние, признание вины и согласие с наказанием. Сверху сочащиеся кровью раны залили воском, и только потом «преступник» был обезглавлен. Мучились ли все те, кто пролил здесь море крови, от сознания чудовищности своих поступков? Терзали ли их кровавые видения, звучали ли в ушах крики умирающих? Вряд ли.

Только он, незадачливый, слабохарактерный мальчишка вынужден страдать и бегать из угла в угол, как посаженный в клетку волк. Почему, почему он вынужден жить с этим, почему вынужден идти этой дорогой? Подняв лицо к потолку, Дальвиг хрипло закричал. Вынашивая месть внутри себя, мечтая воздать виновным по заслугам, он никогда не задумывался над тем, как это трудно – убивать. Где взять силы?

Черные тени выползали из черных углов, жадно тянули бесформенные конечности, шептали неразборчивые слова. Отец, его солдаты, конюшие, плотники, служанки, кухарки смотрели бездонными, как сама ночь, глазами из-под галерей. Бред! Он просто сходит с ума… Эти тени – укор его малодушию, они рождены внутри разума и призывают отринуть сомнения. Дальвиг не может отказаться от борьбы. По-прежнему у него нет другого выбора: умереть или биться. Никто не позволит ему жить тихо, никого не трогая и ничего не меняя. Черные тени и кровавые призраки бьются друг с другом за его, Дальвига, Основу. Ха-ха-ха! Они не знают, что эта странная субстанция уже отдана, отдана навечно Теракет Таце, Черной Лиге, взамен за ее страшные подарки. Да, он отдал свою смерть и получил то, чем можно принести смерть другим. И теперь после всего, что произошло пару дней назад, Дальвиг не может даже умереть спокойно. Ведь после гибели он станет рабом, который делает то, чего не желает, и желает то, чего не может сделать. Увы! Круг сжался до крошечного пятачка. Никакого выбора больше нет. Есть одна прямая и жуткая дорога, политая кровью, усеянная костями. И он, Дальвиг, обязан идти по ней.

Сжав голову руками, Дальвиг смотрел в темноту широко раскрытыми глазами и видел там длинную вереницу обезображенных тел. Она начиналась Кальвином Геди с пронзенной мечом грудью и безголовым, безруким телом его товарища. Кто стоял дальше, Дальвиг не мог и не хотел разглядеть. Те, кого ему предстоит убить на длинном пути к мести. И… он привыкнет. Ведь каждый убийца когда-то впервые вонзал нож в сердце первой жертвы, впервые затягивал на горле петлю, впервые сворачивал шею. Каждый убийца сначала плакал, потом привыкал, а потом переставал замечать тех, кто падал у его ног бездыханным. Там, в невообразимой дали, где вереница бесплотных теней заканчивалась, Дальвиг увидел мрачно возвышающуюся гору. Смутно она походила на человека, но на самом деле принадлежала какому-то чудовищу. Ему самому, Дальвигу Эт Кобосу.

Раскачиваясь и боясь отпустить гудящую голову, он побежал вверх по лестнице, выше и выше, до своей комнаты. Едва не рухнув, когда под ноги попал валявшийся на полу стул, Дальвиг бросился к Книге и принялся лихорадочно искать на ее страницах нужное заклинание. Недавно он читал о нем. То самое, что нужно сейчас сходящему с ума человеку: заклинание глубокого сна.

Проговорив нужные слова и проведя по лицу пером от подушки, Дальвиг лег на постель. Веки его стали тяжелыми камнями, катящимися к земле, руки вросли в кровать, ноги утонули в матрасе, а голова слилась в одно целое с подушкой. Забытье наконец поглотило несчастного бескрайней, непроницаемой и животворно смывающей все переживания волной. До урочного часа Дальвиг стал похож на мертвеца.

Когда первый солнечный луч, проникнув в щель между прикрытыми ставнями, упал на кровать, волшебство рассеялось. Вздрогнув, Дальвиг открыл глаза и испуганно оглядел комнату. Сначала он не мог вспомнить, как оказался здесь и что делал вчера, но мало-помалу память вернулась. За дверью звучали шаркающие шаги и приглушенные голоса Хака и Ханале, за окном щебетала птица. Растерев ладонями щеки, Дальвиг поднялся на ноги и принялся за обычные утренние ритуалы – мытье, завтрак. Вчерашние метания пропали. Вернее, они спрятались где-то глубоко внутри, напоминая о себе как старые, почти зажившие раны. В голове Дальвига стоял туман, будто бы накануне он крепко выпил. Такое с ним случалось всего пару раз в жизни, когда он мог скрыться от опеки Ханале и заставить ее мужа достать припрятанную брагу. Ощущения были самые мерзкие, поэтому Эт Кобос был чрезвычайно раздражен. Каждому досталась от него полная мера недовольства: Хаку за то, что вода слишком холодная и льет он ее криво, Ханале – за воняющий сильнее обычного сыр, ее мужу – за то, что подравшиеся петухи слишком громко орали прямо под окном столовой комнаты.

После завтрака Дальвиг вышел во двор и был неприятно поражен, увидев, что с запада быстро ползут полчища кучевых туч с ярко-белыми верхушками и сизым подбрюшьем. Со стороны это чересчур напоминало наступающее войско. Втянув голову в плечи, Эт Кобос поспешил под сень кустов и деревьев, бурно разросшихся у стены. По пути он едва не сбил Ханале, которая несла курам горшок с дурно пахнущей кашей из прошлогоднего овса.

Усевшись прямо в траву, под густыми кронами, заслоняющими небосвод, Дальвиг печально посмотрел на замок. Не нужно было присматриваться, чтобы заметить признаки его запущенности и заброшенности. Центральное здание, заключавшее в себе внутренний дворик, щерилось множеством черных пустых окон-бойниц. Длинный массивный балкон на верхнем этаже и крышу покрывал помет голубей, ласточек и ворон, в обилии водившихся в пустующих комнатах. Скульптуры и барельефы, те, что не были расколоты при штурме попаданиями камней из катапульт или же боевыми заклинаниями, теперь скрылись под толстым слоем вьюнка и лишайника. Изящная башенка, венчавшая крышу, когда-то была покрыта ярко-красной черепицей и украшена флюгером в виде всадника с трубой. Теперь всадник отвалился во время одной из мощных гроз, черепица выкрошилась. Редкие уцелевшие чешуйки стали темно-коричневыми и отчего-то напоминали Дальвигу редкозубый оскал старика. Большие башни, подпиравшие центральную постройку с двух сторон, превратились в мрачные скалы, обвитые плющом, изъеденные мхом, покрытые разводами грязи. Верхушка левой была отколота огромным камнем, который и сейчас лежал в груде обломков у дальней стены, но в остальном эта башня, совершенно нежилая, мало чем отличалась от правой, в которой обитал Дальвиг и его жалкая челядь.

Заброшенный, умирающий замок, ставший могилой и надгробием себе самому и долгой династии Беорнов, вскоре призванной закончиться. Пройдет несколько сотен лет – и он превратится в большой холм, из которого торчат остатки каменной кладки. Молодежь из окрестных владений станет приезжать сюда, чтобы поломать головы над вопросами без ответов. Кто выкладывал эти камни? – будут недоумевать они. Кто жил здесь? Отчего все погибло? И не будет ответа, как рядом с той древней пирамидой, где вчера нашел свою глупую и бесславную смерть Кальвин Геди.

Нет! Вскочив на ноги, Дальвиг что было сил сжал кулаки и воздел их к небу. Он не даст пропасть Беорну в глубине веков! Он обмоет эти стены кровью, он подопрет шатающиеся камни в кладке костями врагов… или хотя бы попробует это сделать. Хищно усмехнувшись, он подумал, что если постараться как следует, то даже после скорой гибели последнего из рода Беорнов о нем и его замке будут помнить. Долго. Поминая проклятиями и пугаясь называть это место к ночи. Это его тоже устраивает.

Куда же пропали та нерешительность и та слабость, которые овладели Дальвигом после двойной смерти у Визжащего Ручья? Сейчас внутри него кипела злоба, решимость, желание действовать. Ни следа сомнений и терзаний, словно бы утром он заново родился. Оглядевшись по сторонам, Эт Кобос как будто искал, на кого бы прямо сейчас выплеснуть эту ярость и жажду драки. На самом деле он, не сходя с места, раздумывал – что же ему делать теперь? Ведь до сих пор Даль-виг не придумал никакого плана для своей мести. Никакого плана даже на сегодняшний день! Не сидеть же, в самом деле, дожидаясь, когда сюда явится отряд Симы с ним самим во главе!

Словно в насмешку, точно в тот момент далекие звуки нарушили деревенскую тишину во дворе замка Беорн. От рощи, от подножия ближайшего северного холма, донеслись человеческие выкрики на фоне конского ржания. Сердце Дальвига екнуло. Все бравые помыслы и яростные желания мигом испарились, уступив место растерянности и страху. Метнувшись к воротам, он выглянул из-за столба и увидел то, что ожидал. Внизу, мимо передовой стены, катилась громоздкая повозка, запряженная парой коней, а рядом с ней скакал всадник в развевающемся на ветру сером плаще. Размахивая свободной от поводьев рукой, всадник указывал на замок сидевшим в повозке солдатам в синих накидках.

Похолодев так, что ноги приросли к земле, Дальвиг стоял на месте и обреченно рассматривал приближавшийся отряд. Нет сомнения, что их наряды украшает белый ромб с красной молнией на фоне голубой дождевой капли – герб замка Бартрес. Ну что ж, глупо было надеяться, что Высокий Сима оставит произошедшее вчера без внимания. Время детских обид и детских потасовок прошло – теперь пришел черед настоящей войны, хотя и маленькой.

От последней мысли Дальвиг вдруг почувствовал, что горячая кровь возвращается в его жилы. Сковывавший тело холод незаметно превратился в холодную решимость и не менее холодное спокойствие. Жадно вглядевшись в маленькие фигурки солдат и их командира, Эт Кобос вдруг понял, что среди них нет ни Симы, ни Лормы, ни даже сколько-нибудь значимого офицера. Судя по короткому плюмажу из подстриженного конского волоса на шлеме всадника, это только десятник. Круто развернувшись на каблуках, Дальвиг помчался в башню. Э, они до сих пор не принимают его всерьез! Даже после вчерашнего – Высокий Сима, очевидно, рассудил, что ни сыну, ни тем более ему самому негоже мараться поимкой строптивого и жалкого мальчишки. Хватит кучки солдат… а меч, как они объяснили себе волшебный меч, принесший такую быструю смерть Кальвину Геди и его товарищу? Неужели подумали, что Дальвиг столько лет прятал его в тайных сундуках, сумев укрыть после смерти отца? Что ж, они пожалеют, что были так щепетильны с собственной гордостью.

– Эй, прячьтесь!! – закричал он, вбегая в просторный зал на первом этаже. – Сюда снова идут солдаты из Бартреса!

Ханале, громко охнув, выронила из рук ведро. Ее муж, необычайно бледный, с раззявленным в безмолвном крике ртом, выбежал из конюшни. Схватив за руку сына, с обычным глупым выражением на лице разглядывавшего небо, он поволок его в сторону нежилой башни. Ханале бросилась было к Дальвигу, но тот уже взбегал вверх по лесенке, и догнать его старухе нечего было и думать. Придушенно всхлипывая, она прижала к лицу грязный передник и тоже заковыляла в левое крыло.

Дальвиг ураганом ворвался в свою комнату, пнул с дороги злосчастный стул и отбросил прочь матрас. «Старина Вальдевул, ты не ждал сегодня развлечений, но они будут!» Сжимая в обеих руках ножны, Эт Кобос осторожно выглянул в окно. Повозка уже вкатилась во двор, и солдаты прыгали на землю, прикрываясь небольшими круглыми щитами. Возница бросил вожжи и взялся за арбалет, командир же ловко выскользнул из седла и на миг замер, оглядывая мрачные каменные стены.

Темные тучи уже поглотили почти весь небосвод, утопив в серой пелене солнце и отбросив вниз холодную тень. Резвый ветер свистел в окнах, скользил по верхней кромке замковой стены и безжалостно трепал синие плащи. Дальвиг хотел было спуститься вниз, чтобы встретить врагов в дверях или на лестнице, убить по одному в узком проходе, однако вокруг щитов внезапно появилось нежное розовое сияние. Совсем как у доспехов Кальвина Геди, только гораздо ярче… Кроме того, в голову Дальвигу пришло, что солдаты могут просто застрелить его из арбалета, стоит только показаться из-за укрытия. Дело принимало серьезный оборот, и одинокий защитник замка снова почувствовал предательскую слабость в ногах и руках. Пока было немного времени, Дальвиг метнулся к столу и принялся листать Книгу. Что может ему помочь? Боевые заклинания. Некоторые из них не требовали для себя каких-то материальных атрибутов, хотя и были очень сложными для новичка. Обездвиживание, ослепление, страх. Дальвиг попробовал выговорить первое, однако быстро сбился и понял, что в теперешнем состоянии не в силах произнести звуки правильно. Чего доброго, наколдует на свою голову…

Тем временем солдаты по команде десятника перегруппировались. Встав в линию и приподняв щиты, они мелкими шажками подобрались вплотную к башне Дальвига и застыли. Командир скрылся за сияющими розовым цветом щитами-и вдруг появился из-за них, но не справа, не слева, а сверху. Сжимая в руках щит и взведенный легкий арбалет, он медленно поднимался в воздух. Некоторое время ошарашенный Дальвиг тупо смотрел на него, на его плащ, бьющийся за плечами, как вялые синие крылья. Сосредоточенно вглядываясь в бойницы, противник осторожно взбирался все выше и совсем скоро должен был встретиться взглядом с Эт Кобосом. В отчаянии Дальвиг метнулся к разоренной кровати и увидел на ней Огненный Жезл. Крепко ухватив его правой рукой, так, чтобы большой палец лег на один из выдавленных на боку языков пламени, юноша нацелил оружие на окно. Неизвестно, сработает ли оно? А если сработает, то преодолеет ли защиту врага? Переводя взгляд с окна на ходящий ходуном Жезл и обратно, Дальвиг молил об одном – чтобы все это быстрее кончилось. Он весь взмок и ненавидел себя за тот страх, который владел сейчас без остатка его разумом и телом. Вот в окне мелькнул край плаща, высоко подброшенный ветром.

– Умри! – зашептал Дальвиг пересохшими губами. – Ты принес мне смерть – так получай же ее обратно!

Этими патетическими словами он словно пытался усилить мощь волшебного оружия. Шепча, он ожесточенно тер вытянутый бугорок под большим пальцем. Сначала тот был холоден, как и весь Жезл, но потом постепенно нагрелся. Когда летающий вражеский солдат появился в окне по пояс и смог разглядеть в темных глубинах комнаты скрючившегося Дальвига, между ними вдруг полыхнуло яркое оранжевое пламя. Оно охватило парящую фигуру с головы до ног, мгновенно превратив в живой факел. Еще через мгновение доспехи, одежда, плоть превратились в золу, смешанную с раскаленными каплями металла. Жидкий стальной дождь пролился на землю; следом за ним не торопясь падал жирный черный снег. Внизу, у подножия башни, раздалось шипение и испуганные выкрики. Дальвиг выглянул в окно, теперь уже не скрываясь. Присевшие от страха солдаты медленно пятились от башни к повозке. Возница, необычайно быстро сообразивший, что рядом запахло паленым не только на словах, бросил арбалет и стал разворачивать коней.

Смеясь, Дальвиг снова прицелился и начал гладить руну, на сей раз неторопливо, легко. Он чувствовал, что держит в руке средоточие могучей, дикой и необоримой силы, которая перетекает в его жилы. Еще один солдат превратился в огромный костер, а Жезл нагрелся еще сильнее и теперь обжигал кожу. Однако Эт Кобос будто и не замечал этого: едва заметно скривив губы, он наблюдал, как успевший лишь только взмахнуть руками солдат превращается в вихрь пепла, подхваченный порывом ветра. Однако в этот момент трое оставшихся в живых воинов заметили Дальвига. С гневными воплями они разрядили в него арбалеты – но руки испуганных вояк слишком дрожали. С жалобным звоном все стрелы отскочили от камней и бессильно упали вниз. Тогда солдаты бросились наутек, вслед за повозкой, которая уже покатилась к воротам. Дальвиг не желал отпускать их. Он вдруг почувствовал всепоглощающую жажду крови, он негодовал, он хотел, чтобы эти жалкие псы, явившиеся убивать его, были жестоко наказаны! Он сжег прямо на бегу еще одного воина, от которого остался только взлетевший вверх, как испуганная птица, обрывок плаща. Двое оставшихся запрыгнули в повозку; присевший на корточки возница в ужасе нахлестывал коней и непрерывно оглядывался, будто хотел видеть льющееся сверху безжалостное пламя.

Дальвиг страстно желал сжечь дотла их всех – и даже грохочущую колесами по камням повозку, даже ни в чем не виноватых коней… Однако Жезл уже нагрелся до такой степени, что пальцы не выдержали и разжались сами собой. Тут Дальвиг громко вскрикнул от внезапно появившейся боли и очнулся. Жезл упал на каменный подоконник, скатился вниз на половицы и задымился там. Сжимая здоровой рукой ноющую обожженную, Эт Кобос метнулся к столу, схватил ковш с кривой почерневшей ручкой и залил разогревшееся оружие водой. Комната наполнилась паром. В голове Дальвига все расплылось и смешалось. Как сомнамбула, он вышел на лестницу под затихающий за окном грохот колес…

Выйдя во двор, он обнаружил слуг стоящими на ступенях центрального крыльца. Ханале глядела на останки солдат, прижав почерневшие, узловатые кисти к груди, ее муж мрачно смотрел себе под ноги, и только Хак непонимающе улыбался, слабо пытаясь выдернуть руку из мертвой хватки отца.

– Возьми лопату! – приказал Дальвиг старому конюху. Услышав его речь, тот вздрогнул, но не сделал и шага. Тогда Эт Кобос, поморщившись, сам спустился с крыльца вниз, прошел до конюшни и взял лопату. Осторожно, стараясь не прижимать черенок к свежему ожогу, он стал по очереди забрасывать кучки пепла и оплавленных кусков металла землей.

– Что ты наделал?! – спросила Ханале, когда он уже почти закончил. Голос ее странно вибрировал, будто она собиралась запеть, но не решалась. – Как ты мог поднять руку на этих людей!

Дальвиг ожидал чего угодно, но не этого. Сначала он замер, а потом в ярости бросил лопату оземь и быстро пошел к крыльцу. На ходу он кричал:

– Что же, по-твоему, мне следовало делать, добрая женщина??? Ждать собственной смерти? Покорно дать увезти себя в логово Симы и там сгинуть, безвестно и незаметно?

– Если такова воля Бога… – печально ответила Ханале. По ее морщинистым щекам текли слезы, которые она порывисто утирала кончиком передника. Бесцветные глаза старухи неотрывно смотрели на Дальвига. Она будто пыталась разглядеть в нем нечто такое, чего уже и не надеялась увидеть. Муж ее испуганно пятился обратно к двери и тащил за собой Хака.

– Воля Бога? – переспросил Дальвиг и остановился как вкопанный. – Та же злая воля, которая убила моего отца и еще множество людей вместе с ним?

– Да, да, – как в тумане повторила Ханале. – Я думала, что ты миновал сей чаши не зря и не потерян для Бога-Облака. Я все надеялась – даже когда ты не слушал моих речей о смирении, о доброте и счастии, которые дарует нам Держатель Неба. Но теперь все пошло прахом! Ты таков, каким был твой отец.

– И каким же он был? – спросил Дальвиг, снова подходя ближе к Ханале. Конюх издал неразборчивое мычание, казавшееся предупреждением, но кухарка не слышала его. Смотря вдаль затуманившимся взором, она покачивалась и говорила, мерно, словно заученную назубок молитву.

– Я никогда не говорила тебе об этом, а ты был мал, чтобы запомнить. Отец твой, Кобос Беорн, впал в грех. Он забыл о Боге-Облаке, отверг его мудрое учение и предался злому чернокнижию. Он искал вечной жизни, славы и власти, за что был предан безумию. В своих подвалах он лишал жизни невинных младенцев, чтобы из их крови приготовить зелья. Он вызывал демонов, которым приказывал убивать людей, он насылал проклятия на соседей и обращал крестьян в вурдалаков… Месть Бога-Облака пришла скоро и праведно, вычистив гнездо зла до самого основания. Все были подвержены черным чарам, и все очистились, погибнув от меча светлого воинства; только мы были спасены, ибо грехи нас не коснулись. Мне было видение, голос, шедший с небес, который приказывал покинуть замок под любым предлогом вместе с семьей. Потом, когда я узнала, что ты остался жив, то поняла: в великой милости Бог-Облако дарует тебе жизнь, ибо верит в исправление детского разума. Но все зря… ты так же черен и страшен, как отец.

– Ты лжешь, старуха!!! – завопил Дальвиг что было сил. Он готов был кинуться на впавшую в транс ведьму и разорвать ее на куски голыми руками, но этот порыв пропал так же быстро, как появился. Никогда он не считал ее преданной служанкой, потому что она на самом деле постоянно твердила о милости Бога, о потребности всепрощения и покаяния. Только подобных гадостей об отце он ни разу не слыхал… Что ж, смерть заблудшей старухи ему ни к чему. Он не получит от этого удовлетворения.

– Я слышал о всепрощении Бога-Облака много раз, но никогда не наблюдал его воочию, – прошипел Дальвиг сквозь зубы. Ханале, приоткрыв рот, скорбно посмотрела куда-то мимо него. – И Высокий Сима обещал мне смерть в двадцать лет независимо оттого, вырасту ли я таким, как отец, или «исправлюсь». Если ты хочешь верить в собственные бредни ради Бога-Облака, мне все равно. Я же отвергаю все обвинения отца как ложь и попытку оправдать преступления… Сейчас я только защищался, как бы кощунственно это ни выглядело в твоих глазах. Можешь проклясть меня, можешь бросать в меня землей и куриным дерьмом, мне все равно. Скоро здесь будут сами Белые маги. Оставайся и погляди, насколько они милосердны – а я уезжаю.