Игорь Борисенко

Человек без души

ЗНАК ГРОЗЫ

Беспросветная черная ночь накрыла весь мир от края до края, утопив в своих волнах землю и небо. Звезды и луну поглотили клубы темных туч, еще вечером приползших со зловещего Севера, обиталища всех самых пугающих демонов и духов мира. Мелкий, плотный, совсем не по-летнему холодный дождь хлынул вниз из объемистых животов небесных великанов, которые раскрывались с грохотом грома и блеском молний. Густой и жуткий в своей кажущейся бесконечности рокот катился с одной стороны света к другой, потом незаметно разворачивался и проделывал обратный путь. Он то затихал, потрясая небеса где-то в невообразимом далеке, то вдруг грозил расколоть само мироздание прямо над головой. Молнии как языки чудовищных змей высовывались из недр туч и стремились лизнуть землю, ухватить с нее побольше, утащить вверх и перемолоть там в новые порции дождя. С каждым мгновением они били все чаще, становились все больше и больше. Сначала десятки, потом сотни молний, казавшихся корнями выросших на небе неведомых деревьев, с непостижимой для человеческого глаза скоростью прорастали вниз.

Дальвиг Эт Кобос сидел на широком каменном подоконнике, в одной из верхних комнат своего полуразрушенного, пустого и холодного замка. Узкое бледное лицо было бесстрашно обращено прямо к окну, за которым отвесно хлестали толстые водяные струи. Ветер, почти умерший и незаметный, сочился сквозь проем, много лет не знавший стекла. Иногда он из последних сил пытался пробиться через дождевую завесу и выбрасывал на Дальвига и его подоконник горсти воды. Карие глаза юноши щурились, ибо ни дождь, ни ночь не мешали ему видеть грозу во всем ее яростном великолепии. Мертвые вспышки молний то и дело обнажали ломаные черные линии горизонтов, сжавшиеся, жалкие кучки деревьев на вершинах близлежащих холмов и змеившиеся вокруг разбитых и заросших кустами замковых стен овраги, похожие на старые, незарастающие раны на теле земли. Тонкие губы Даль-вига растягивались в едва заметной усмешке, и так же легко, мимолетно шевелились.

Нет, он не считал молнии, он не читал стихов, он не бормотал молитв. Ярость владела всем его существом – как разумом, так и телом. Глубоко проросшая, как корни небесных деревьев. Черная, как эта ночь. Ослепительная, как эти молнии. Оглушительный шелест дождя, стук его обезумевших потоков о каменные стены, нарастающий и утихающий грохот грома и всплески молний от края до края мира – все это как нельзя кстати гармонировало с бурлящими чувствами Дальвига. Он любил грозу. Ах, как он любил грозу! Счастье видеть и слышать торжествующий рев непобедимой стихии давало ему хоть какое-то успокоение и надежду на будущее. Есть на свете сила, ярость которой безгранична. Значит, достижение равного могущества тоже возможно в принципе, и человеку, сравнявшемуся в мощи с грозой, будет по силам победить любого врага… У него, несчастного и всеми презираемого сына покойного Кобоса, очень много врагов. Одной ярости, клокочущей сейчас в жилах Дальвига, не хватит ни на что. Потому он сидел на подоконнике, пытаясь обуздать собственные чувства и упиваясь грозой. Она, похитительница жизней, сокрушительница смелых и сильных, подпитывала его самим фактом своего существования. Если есть гроза в небе, значит, возможна и гроза в человеке. Он встанет до небес и сверкающей дланью накажет каждого, кто имел неосторожность оказаться на противной стороне.

Дальвиг глядел в ночь. Молнии вспыхивали одна за другой, пронзая плетями разрядов клубящиеся внутренности туч на многие льюмилы вдаль. Ничем не сдерживаемый мысленный взгляд летел над холмами и рощами, трепетавшими каждым листочком под теми реками, что лились вниз из прохудившегося небесного моря. В темноте, в дальней дали, за которую и ясным днем не проникнуть взором обычным, скрывался замок Бартрес. Именно сейчас, в эту страшную ночь, молодой Лорма Эт Сима, сын самого уважаемого и знатного из местных Высоких, овладел в первый раз своей молодой женой Изуэлью. Девушка, прекраснее которой не было на всем свете, принадлежала другому, мало того – сыну убийцы отца. Вновь и вновь Дальвиг сжимал худые пальцы в костлявые кулаки и буравил бессильным взглядом ночь…

Он видел Изуэль всего три раза. Три долгих раза он гостил на западе, в небогатом замке ее отца. Был на балах и приемах вместе с десятками других молодых людей, искавших кто развлечений, кто судьбы, кто дармовой закуски, кто хорошей драки. Изящные губки Изуэли, словно выписанные рукой нашедшего идеал художника, дарили ему свою обворожительную улыбку. Взгляд ее глаз, таящих в своих глубинах чарующие голубые звезды, внушали Дальвигу надежды на счастье и любовь. Золотые волосы струились щедрыми волнами по краям овального лица, и непослушные, но такие милые локоны выбивались из-под тонкого серебряного обруча и спускались на лоб. Кожа ее руки была нежнее лебяжьего пуха, а прикосновение – легким, пронзающим тело насквозь непонятными импульсами дрожи. Один раз она коснулась руки Дальвига своей, когда просила не продолжать ссору с забиякой из свиты Высокого Лормы. Именно тогда Дальвиг понял, что любит это неземное создание, плывшее по залу в окружении уродливых, галдящих и скрежещущих своими отвратительными голосами людишек. Ее тонкое тело должно было радовать глаз вечно, до скончания мира кружиться рядом в непередаваемо прекрасном танце… Ее голос должен был звучать тихим прозрачным ручейком, нежным, веселым и никогда не надоедающим.

И вот теперь Изуэль в руках наглеца Лормы, циничного и грубого нахала, плюющего на все и всех вокруг. Эти глаза изливают свой волшебный свет чудовищу, ее идеальные губы во власти хищного рта, ее тонкое, нежное тело хватают кривые лапы. В четвертый раз явившись в замок отца Изуэли, Дальвиг получил от ворот поворот. Муж для девушки на выданье был выбран, и остальным дорогу закрыли, чтобы даже намек, даже крошечное пятнышко подозрения не оказалось на подвенечном платье избранницы будущего повелителя Бартреса.

В тот вечер, когда Дальвиг, не видя дороги, скакал обратно по глухой лесной тропинке, перед заполненными злыми слезами обиды глазами стояли закрытые ворота и хохочущие рожи стражников над ними. Ему казалось, что у него только что отобрали единственное возможное счастье в жизни. Отобрали – чтобы отдать врагу, сыну врага. Лорме. И потому стало уже совсем не важно, что Изуэль одинаково обворожительно улыбалась и подавала руку еще десятку юношей, навещавших замок отца. Не важным стало, была ли любовь Дальвига мимолетным юношеским увлечением, загорающимся ярко и сильно, как старая бумага, и также быстро превращающимся в пепел, – или вечным, всеобъемлющим, могучим чувством, родившимся раз и навсегда… Ее отдали Лорме – это было главным.

Все было просто – отец девушки предпочел выбрать самый выгодный вариант. Он отдал ее в жены сыну того, кто по праву назывался самым могущественным владетелем и магом во всей Закатной провинции. И уж конечно, Дальвиг, имевший пятьдесят крестьян и клок земли, от границы до границы которого можно было проскакать за полчаса, был последним в списке претендентов.

Но даже не бедность на самом деле стояла между Изуэлью и Дальвигом. Юноша был изгоем. Его терпели в обществе по странной прихоти, как высокородного шута, потешаться и издеваться над которым не в пример интереснее, чем над обычным дурачком. Все знали, что будущее Дальвига предрешено, ив нем нет ничего хорошего, все знали, что за дружбу с ним можно поплатиться положением в обществе, а то и жизнью.

Девять лет назад Сима и еще несколько Высоких обманом и коварством захватили замок Высокого Кобоса, Беорн, и на глазах застывших в ужасе жены и десятилетнего Дальвига зверски убили его. Мальчик был еще слишком мал, чтобы понять, отчего одни Высокие убивают другого, куда смотрит Император и сам всемогущий Белый Бог-Облако… Он понял только, что Сима и его сообщники сделали это безнаказанно, и единственный, кто может когда-нибудь отомстить, – это сам Дальвиг. Родной замок был разрушен, слуги почти целиком истреблены. Мать смеющиеся вельможи отдали на растерзание солдатам, и сами с удовольствием наблюдали, как жену Высокого насилует толпа пьяных вояк. Дальвига тоже ждала подобная участь – среди солдат нашлись такие, кто был бы не прочь совершить насилие над ребенком. Но гордый сын Высокого сбежал от них и спрятался в выгребной яме. Некоторые видели, куда он спрыгнул, однако никто не пожелал лезть за воющим от страха и ненависти мальчишкой в вонючую дыру.

Еще до того, как все это случилось, когда Дальвиг и его мать стояли на коленях у остывающего трупа отца и мужа, Высокие обсудили между собой их судьбу. Кто-то предлагал убить обоих, чтобы избежать возможных неприятностей в будущем – особенно с мальчишкой. Но Высокий Сима был иного мнения. Улыбаясь сквозь свою густую черную бороду, он прогудел:

– Нет, это будет слишком просто для сопляка и потаскухи. Пускай они выпьют до дна горькую чашу вины отца семейства. Для Кобоса мало одной смерти, но мы с вами не в силах воскрешать его и убивать снова. Будем милосердны, как учит нас Бог-Облако. За него заплатят другие. Пускай живут, со всей силой ощущая невзгоды, которые обрушиваются на отступников, и станут поучительным примером для будущих вольнодумцев. Я думаю, эта кара будет весомее смерти. А что до мальчишки – как только ему сравняется двадцать лет, он отправится за отцом.

Тогда Дальвиг не понимал половины из того, о чем говорил проклятый бородач, однако слова о смерти в собственное двадцатилетие он не забыл. После этого он пережил очень, очень многое – особенно для маленького мальчика, до того пребывавшего в роскоши и благополучии. Обширные и богатые земли Кобоса были конфискованы и поделены между соседями, сокровища разграблены, мать, едва пережившая многочисленные надругательства, тронулась умом. Единственное, что осталось у Дальвига, – его наследственный титул Высокого и нищая, полная унижений жизнь. Когда он стал побольше, лет пятнадцати, из соседних и даже дальних замков стали приезжать глашатаи – словно ничего не случилось, они звали его на пиры и праздники. Сначала он гневался при одном только виде одетого в богатые одежды конника, кидал в них грязью и камнями, но потом не выдержал и отправился на один из балов. Все были рады, когда он прибыл, и всласть посмеялись над его грубыми манерами, над его нелепой и убогой одеждой. Становясь белым от гнева, Дальвиг бросался на обидчиков, но слуги оттаскивали его прочь. Среди Высоких и их вассалов помельче не было принято драться на кулаках, а меча или даже захудалого кинжала у Дальвига отродясь не было. Никто и никогда не учил его фехтованию, куртуазным манерам и изящным приемам езды на лошади. Никто не хотел становиться его другом, и единственное, на что он мог рассчитывать, – жалость.

Пустой и неухоженный замок подавлял Дальвига своими гулкими комнатами и залами. С самого детства они казались ему гробницами, наполненными призраками тех людей, что обитали здесь до разорения. Пыль, мусор, птичий и мышиный помет стали единственным убранством большинства покоев. Что может быть страшнее? Только эти же самые комнаты, наполненные воем сумасшедшей женщины, бывшей красавицы, гордой и статной Мюриэллы. Мать Дальвига долго болела, не вставая с постели с того страшного дня. Позже оказалось, что она тронулась умом. Немного оклемавшись, Мюриэлла целыми днями сидела, уткнувшись взглядом в угол, и только иногда принималась кричать, так дико и страшно, как она не кричала даже в грубых объятиях захватчиков и убийц.

Еще некоторое время спустя выяснилось, что мать Дальвига беременна. Старая кухарка, вместе с мужем и сыном пережившая резню и оставшаяся верной хозяевам, не посмела убить плод во чреве безумной матери. Ближе к тому сроку, когда должно было появиться дитя, Мюриэлла вдруг стала приходить в себя. Понемногу к ней вернулась способность разговаривать, есть самостоятельно, узнавать окружающих и даже гулять вокруг замка. Лишь только жуткие припадки, сопровождаемые ревом смертельно раненной медведицы, продолжали преследовать ее.

Дитя родилось здоровым и крепким, и это влило в Мюриэллу новых сил. Словно какое-то знание придавало ей жизни. Дальвиг смутно помнил это время. Кажется, мать говорила что-то о том, что в ребенке возродился ее умерщвленный муж, и ее нисколько не смущало, что это была девочка. Одно время казалось, что вернулась прежняя Мюриэлла – стройная, опрятная и красивая лицом, гордая осанкой и манерами. Убожество жилища и одежд не смущали ее, даже прошлое как будто отступило вместе с жуткими приступами…

Временное облегчение кончилось не сразу. Беда возвращалась постепенно, исподволь. Девочка, с виду вполне нормальная и здоровая, медленно росла, поздно начала ползать, садиться и ходить. Говорить она не умела до четырех лет, а когда произнесла первые слова, в них почти не было смысла. Так, постепенно, стало ясно, что маленькая Этаэль лишена ума. Она была тихой и спокойной, но толком не могла ни справить нужду, ни поесть. В будущем из нее грозила вырасти внушающая жалость и отвращение дурочка – существо, почти что не способное жить без посторонней помощи.

Старая кухарка первой поняла это, потому что ее собственный сын, выполнявший в замке всю грязную работу, тоже с рождения страдал скудоумием. Когда осознание страшной правды настигло Мюриэллу, она разом превратилась в старую, сгорбленную и морщинистую развалину. Это напугало Дальвига едва ли не сильнее, чем смерть отца и прочие ужасы, испытанные им за пять лет до того. Мать, за ночь состарившаяся на тридцать лет, ее внезапно вернувшиеся припадки, страшная весть об ущербности сестры.

Еще некоторое время жизнь на останках замка Беорн, какой бы жуткой она ни казалась, шла своим чередом. Тогда, на шестнадцатом году, Дальвиг уже мог осознанно опасаться за собственный рассудок. Окруженный безысходностью и сумасшествием, он сам боялся сойти с ума и превратиться в косматого, дикого зверя, роняющего слюну и бродящего без дела по пустым комнатам.

Однажды старая кухарка, отвлеченная какой-то заботой, опрометчиво оставила Мюриэллу одну в тот момент, когда она, в кажущемся добром здравии, купала дочь в кухне, наполненной запахами золы и горелого сала. Кухарка не успела вернуться сама: ее позвал в кухню такой знакомый, но по-прежнему внушающий ужас безумный рев. Когда старуха, охая и дрожа от страха вбежала в полутемную комнату с низким потолком, Дальвиг был уже там. Застыв как изваяние, он безмолвно смотрел на тело сестры. В припадке яростного безумия мать не то утопила ее, не то задушила и бросила плавать в громадной кадке из грабовых досок. Самой Мюриэллы не было, даже вопль прекратился, затихнув где-то наверху.

Дальвиг долго стоял не в силах двинуться с места и смотрел на плававшее в мутной воде детское тельце. На тоненькие белые ручки и ножки, на серые волосы, раскинувшиеся кругом, подобно потухшему солнцу. Лучи-пряди едва заметно, будто это были последние такты агонии, шевелились в качающейся воде. Лицо девочки было прекрасно, и Дальвиг с пугающей отчетливостью понял, какая прекрасная, красивая, счастливая жизнь была оборвана. Нет, не сейчас – много раньше, в тот день, когда в замке Беорн прервались очень многие жизни. Перед его мысленным взором вдруг предстала Этаэль, такая, какой она могла бы быть, не умри отец, не будь изнасилована и сломлена мать. Чистое, сотканное из солнечного света дитя, растущее, но не становящееся скучным взрослым, а остающееся таким же милым, добрым, непосредственным. Вся непрожитая жизнь сестры, несчастного создания, беззащитного перед всем жестоким миром и ставшего жертвой собственной матери, прошла мимо в один миг. Дальвиг поднес ладони к лицу и понял, что щеки сплошь мокры от текших по ним ручьями слез. Он не плакал ни в тот день, когда разом лишился всего, кроме жизни, он не плакал и много раз после, когда имел на это веские причины. Он заплакал только теперь.

Мюриэлла совсем ненадолго пережила дочь. Опомнившись от припадка и ужаснувшись содеянному, а может, и продолжая безумствовать, она взбежала на самый верх правой башни, смотровая площадка которой уцелела после штурма. С нее, с высоты в пятьдесят локтей, Мюриэлла бросилась вниз и разбилась о выглаженную ветром и дождями каменную площадку у подножия. Кухарка пыталась не пустить Дальвига наружу, но он, к тому времени переставший плакать, вырвался и встал над беспорядочной кучей тряпья, в которую превратилась мать. Две ноги, худые, белые, похожие на сломанные восковые свечи, торчали из-под задравшегося подола, и черная лужа крови ползла между камней, по бороздкам, проглоданным стекавшими здесь с башенной стены дождевыми стоками. Равнодушно, неостановимо кровавые щупальца продвигались вперед и поглощали редкие травинки, пробившиеся в трещины мостовой. Дальвиг подумал, что он сам тоже похож на такую былинку, которую пригибает и хоронит под собой волна черной крови… Однако теперь он уже не плакал – может, потому, что мать он в своих мыслях похоронил уже давным-давно?

Несколько дней после двойной смерти – матери и сестры. – Дальвиг ничего не ел и не говорил. Почти все время он просиживал на смотровой площадке, той, откуда бросилась Мюриэлла. Иногда он вставал и подходил к краю, перегибался через парапет и смотрел вниз, на маленькое пятно, которое не могли смыть пять ведер воды, вылитых туда мужем кухарки. Он думал, что прыгнуть туда, на твердые и холодные камни – это тоже смелость, тоже поступок, и не важно, совершает ли его сумасшедший или владеющий разумом человек. Это свобода от этого мира, но он, Дальвиг, не мог позволить себе такой свободы. Тогда он поднимал взгляд и с ненавистью разглядывал окрестности. Утром его неопрятные локоны трепал холодный западный ветер, а вечером ласкал теплый восточный ветерок. Светило ли солнце, накрапывал ли дождик, Дальвиг думал лишь об одном. Ни эти темные рощи буков, осин и елей, ни змеящиеся в оврагах илистые речки, ни мшистые камни на вершинах холмов не запомнят страданий и смертей, случившихся внутри стен замка Беорн. Им все равно. Они стояли, текли и лежали за сотни лет до того, как родился самый старый из здешних людей, и будут так же стоять, течь и лежать еще сотни лет. Они равнодушны и мертвы от рождения. Они не будут мстить врагам и не поймут ярости, каждое мгновение бурлящей в душе Дальвига.

Наконец, когда его уже шатало от голода и недосыпания, когда в голове начали звучать непонятные голоса, а перед глазами плавали неясные тени, он спустился вниз, в свою комнату, и вынул из-под подушки короткую прядь серых волос. Он срезал ее мокрой, с маленькой головки покойной сестры перед тем, как ее зарыли на большом замковом кладбище, в одной могиле с матерью. Перемотав локон грубой суконной нитью, Дальвиг повесил ее на шею и произнес страшную клятву, целиком придуманную им самим. Он обещал покойникам, наполнявшим пустые комнаты, что все убийцы и мучители будут отомщены.

Тогда тоже была страшная черная ночь, только гроза бушевала где-то далеко за горизонтом, отмечая его частыми, но слабыми всполохами. Сейчас, когда горькие воспоминания переполняли Дальвига, она помогала ему своей яростью. Он ни на мгновение не закрывал глаз: черные и белые пятна, тьма и яркий свет сменяли в них друг друга с ужасающей быстротой. Огромная молния, похожая на выпрыгнувшего из-за туч паука, разбросала длинные кривые лапы по всем сторонам света. Они ветвились, своими кончиками порождая новые разряды, пробегая по небу в самые дальние уголки замысловатыми стежками. Потом раздался оглушительный грохот, состоявший из нескольких четко различимых последовательных ударов, словно кто-то торжественно бил по самому небесному куполу. Замок затрясся, будто собираясь наконец развалиться на куски, и перед застывшим взором Дальвига на месте исчезнувшего паука вдруг родилась гигантская, перечеркнувшая небо по диагонали черная молния!

Отшатнувшись, Дальвиг вскочил на ноги и едва не упал, поскользнувшись в натекшей с подоконника луже. Отступая в глубь комнаты, он опустил голову вниз, тряся ею из стороны в сторону и отчаянно протирая глаза. Ему не могло показаться! Да, это был знак, посланный неведомо кем, с неведомой целью. Всем метаниям разума, всем яростным порывам некуда да течь, кроме одного опасного русла. Теперь, после полученного от высших сил, от самой судьбы знака, ничто не сможет изменить его решения, принятого после долгих размышлений. В самое ближайшее время Дальвиг собирался стать Черным Магом.

ВРЕЛГИН

Крайл был большим городом, хотя, окажись человек из иных мест на его окраине, он мог бы подумать, что попал в деревню. Скопище низких деревянных домов с крышами в лучшем случае из потемневших от старости березовых плашек, а чаще – из соломы мерзкого вида и запаха. Никаких защитных стен, рвов, пограничных застав с солдатами… Крайл спокойно и мирно жил уже много лет под дланями Императора и Бога-Облака.

Издалека, с вершин лежавших рядом холмов, город казался черным пятном сажи на яркой зелени окрестных лесов и полей. По мере приближения он не становился лучше. Напротив, стойкий запах топимых чем попало – от вонючего болотного торфа до конского кизяка – печей, выворачивающий живот дурман выгребных ям и помойных канав выбирался с крайних улочек города далеко по его окрестностям. Это было плохое место, но, к счастью для себя, Дальвиг редко бывал здесь. Город предназначен для того, чтобы тратить деньги, а нищий сын покойного Кобоса их не имел.

Пока невзрачный пегий конек, один из двух в хозяйстве Дальвига, неспешно передвигал копыта по кое-как замощенным улицам, юноша разглядывал дома и людей. Иногда – с любопытством, чаще – с отвращением. После кривобоких домишек отбросов городского общества, сложенных из гнилых бревен халуп с торчащими из стен прядями зеленого мха, с прокопченными окнами размером в пару ладоней, начались кварталы побогаче. Исчезли многочисленные оборванцы, шнырявшие, сидевшие, лежавшие на пыльных обочинах. Теперь по тротуарам, возникшим на месте пылевых залежей, шли ремесленники в грязных, но добротных рабочих одеждах, толстые домохозяйки в непременных голубых фартуках и хитроумно завязанных на головах розовых шарфах. Дети выглядели более сытыми и играли поодаль от улиц, в глубине дворов – в ножички, бабки или салки. Стены у здешних домов почти всегда были каменные и поднимались на высоту двух или трех этажей. К крышам тянулись деревянные лотки для отвода дождевой воды, а в тротуарах, у стен, были пробиты аккуратные сточные канавы. Нигде не было и следа помоев или какого-то мусора. То тут, то там у стен качались вывески с безыскусно намалеванными рисунками и корявыми буквами. Дальвиг, к своему счастью (увы, весьма сомнительная удача, учитывая остальные невзгоды), успел как следует научиться читать и считать к той поре, когда учить его оказалось некому. Он позволял себе снисходительно усмехнуться, видя надпись вроде «Любеснае угащение Старова Лисса» или «Нажи луччей заточьки». Миновать таверну или подвальный кабачок таким же манером не удавалось. С утра, отправившись в путь, Дальвиг выпил лишь стакан молока с куском вчерашней булки, и теперь зверски хотел есть. Увы, те жалкие несколько серебряных монет, которые он скопил чуть ли не за всю прошедшую жизнь, нужно было хранить до самого последнего момента. Кругом же как нарочно витали ароматы печенных на углях рыб, истекающих салом копченых окороков, румяных пирогов с самыми разнообразными начинками и свежего пива на меду. Хозяева заведений, словно сговорившись, выносили яства на улицу и для пущего эффекта нанимали специальных людей, которые громко и складно нахваливали еду и питье.

Дальвиг был рад миновать кварталы лавок и трактиров: как только они остались за спиной, он почувствовал, как боль в его голодном желудке ослабевает. Тем временем темные и простые стены тоже пропали, уступив место шикарным, утопающим в садах виллам, каждая из которых была не похожа на остальные. Из постриженных или запущенных зарослей поднимались высокие шпили, тонкие колонны с невесомыми на взгляд с улицы балконами, мрачные грубые башни с уродливыми горгульями под крышами… Решетчатые ограды, низкие заборчики и глухие каменные стены высотой в два человека сменяли друг друга. Узоры на воротах или пролетах ограждений изображали мифических и реальных зверей и чудовищ, абстрактные фантазии, Гербы владельцев. Иногда можно было встретить заезжавшие в ворота или же выбирающиеся наружу широкие повозки с мягкими диванными сиденьями, стойками для напитков посредине, слугами на закорках и подножках. Сидевшие внутри богачи озирали окрестности с отвлеченным выражением во взглядах, словно они находились в пустыне, а не в городе с большим количеством жителей.

Ах! Кто знает, если б жизнь не полетела кувырком, быть может, Дальвиг был бы одним из этих надутых снобов, не желающих ни с кем знаться. Сидел бы на мягкой подушке, потягивая терпкое вино с далекого юга, и размышлял о тяготах жизни богатого человека… Коли бы смог придумать хоть одну. Тонкие бескровные губы Дальвига тронула едва заметная усмешка, но тут же она страдальчески перекосилась. Он вспомнил, что где-то недалеко отсюда стоит родовой дом Беорн, выстроенный в виде кольца с крытым внутренним двором и фонтаном точно в центре. В крыше были проделаны большие окна, которые слуги раскрывали при хорошей погоде. Было так здорово повиснуть животом на высоком бортике фонтана и бросать маленькие камешки в юрких золотых рыбок! Это чуть ли не единственное воспоминание о прежней, такой далекой жизни сейчас причинило Дальвигу несказанную душевную боль. Он резко поднял голову вверх, словно пытаясь удержать слезы, крепче сжал и без того плотно сжатые губы, и приударил пятками бока неторопливого конька.

Дом, как и многое другое, принадлежал теперь Лорме. Лично этому ублюдку с толстым носом, широкими скулами и холодными зеленоватыми глазами. Дальвигу вдруг подумалось, что если вырвать эти глаза и бросить их в фонтан, они станут в воде незаметными. Однако это было несбыточной детской мечтой. Лорма тренирован в бою на мечах, он получил уже почти полный курс магии и, наверное, способен призвать на врага гнев Бога-Облака в виде вороха искр, возникающих прямо из воздуха и превращающих голову человека в закопченную головешку. Дальвиг же ни разу в жизни не держал в руках клинка больше, чем старый охотничий нож, и не представлял себе, как без помощи огнива и трута запалить костер.

Поэтому, шепча проклятия, он отвернулся в сторону и одернул капюшон своего грубого крестьянского плаща. Лучше смотреть на лужи в выбоинах дороги, чем страдать, разглядывая чьи-то хоромы. Слава Белым Облакам! Виллы кончились, улицы стали заметно уже. Снова появились многоэтажные дома, на сей раз сложенные из коричневых и красноватых камней. Узкие и высокие окна окантовывали ставни из выкрашенного в желтый цвет дерева. Иной раз попадались и разительно отличающиеся от остальных строения: то вдруг узкий и высокий, как поставленная на хвост стрела, особняк из симпатичных маленьких кирпичей, то приземистый дом, целиком выкрашенный в ровный и глубокий белый цвет. Человек в заляпанном краской наряде бродил вдоль его фасада, скобля и закрашивая пятна грязи и другие нанесенные временем дефекты. Одна из таверн состояла из большой платформы, вознесенной на высоту пяти-шести локтей. Снизу ее поддерживал целый лес тонких колонн, увитых плющом с нежными белыми цветами. Посетители проходили внутрь, раздвигая руками заросли и отмахиваясь от жужжащих тут и там флегматичных шмелей. Сверху доносились звуки трубы и скрипки, веселый смех на общем фоне голосов. Видно, даже днем заведение пользовалось популярностью среди местных бездельников. Дальвиг с сожалением повернул голову, разглядывая резную балюстраду на краю платформы.

Миновав этот второй квартал многоэтажных домов, Дальвиг наконец достиг цели своего путешествия: крайлского базара. Он находился в северо-западной части города, на изрядно вытянутой в длину площади, которую ограничивали по периметру все те же дома с коричневыми стенами. Здесь все было подешевле и похуже, чем в многочисленных магазинах и лавках, оставшихся за спиной. Кроме того, кое-что можно было встретить только здесь. Торговцы выстраивались рядами – два справа, два слева. Огромные, кажущиеся бесконечными ряды, так поражающие воображение деревенского затворника… Но Дальвиг был здесь уже не первый раз, потому как свой сегодняшний поступок обдумывал очень давно и тщательно его готовил. Вот, он мог с закрытыми глазами перечислить, кто торгует справа и слева. За небольшими исключениями, базарные торговцы всегда занимали одни и те же места. Один участок принадлежал диким на вид людям с севера, одетым сплошь в кое-как сшитые из шкур плотные одежды. Они терпеть не могли торговаться, плохо считали, однако продавали самый лучший и дешевый товар. Те самые шкуры: собольи, лисьи, беличьи, волчьи. Названий некоторых зверей Дальвиг не знал, а спросить у продавцов, зная, что купить что-нибудь не получится, он боялся. Дикари могли запросто броситься с ножом на разочаровавшего их собеседника.

Следом за северянами стояли полуоткрытые палатки высоких и белокурых торговцев из Восходных краев – они привезли густой, темный, похожий на жидкое золото мед, бочки с пахучим кедровым маслом, крепкие веревки, склянки с растительными настойками, дающими силу и бодрость здоровым и излечивающими больных. Неизвестно, как в ряды спокойных и молчаливых восточных энгоардцев вклинился один южанин, толстый маленький человечек в причудливой шапке с раструбами и золотыми нитями. Он носился по шаткому помосту, во все горло нахваливая свой товар – ковры и гобелены всевозможных расцветок и размеров.

– Вы найдете здесь все, что только пожелает ваша драгоценная душа!!! – вопил толстяк, подпрыгивая и протягивая к прохожим руки. – Назовите мне любой сюжет, любую сказку или сцену из виденного вами в далеком детстве незабываемого представления – и я тут же покажу вам ковер с такой картиной! Величайшее разнообразие!! Здесь нет различия только в одном: в качестве!!! Они все вытканы с любовью и тщанием, и ни одна паршивая моль никогда не подлетала к этим прекрасным полотнам!

Дальвиг, к тому времени спешившийся и ведший коня в поводу, благоразумно принял в сторону от торговца коврами. Кто знает, крепок ли его помост? Суматошная беготня и прыжки толстяка безжалостно раскачивали хлипкое сооружение, извлекая из него протяжные скрипы. Того и гляди развалится и придавит зевак, собравшихся рядом.

На самом видном месте, посреди площади, высились несколько особенно больших палаток. В разноцветной давали представления маститые актеры, в одиночку или целыми труппами, а в белых ждали посетителей Свободные Белые Волшебники. Это были те, кому не досталось при рождении титула Высокого, а с ним земель и слуг; зато они имели угодный Богу-Облаку талант. В себе эти волшебники совмещали функции жрецов и врачевателей, они изгоняли демонов, толковали и проповедовали вероучение, помогали с мелкими бытовыми проблемами мелкими же чарами, принимали в услужение выказавших способности мальчиков и девочек. Последним они преподавали магию, безжалостно выбраковывая в процессе обучения тех, кто не имел должного таланта и должного почтения к Богу. Удачливые и послушные ученики, достигшие определенной стадии, одетые в просторные белые балахоны и белые пояса, стояли у палаток в качестве привратников, или бродили в толпе, прославляя Бога-Облако, выкрикивая последовательно Заповеди и призывая людей к благочестию.

Миновав еще множество самых разных продавцов и их товаров, ловко увернувшись от особо надоедливых, протягивающих руки и норовящих потянуть за полу, Дальвиг достиг дальнего конца площади. Ему нужен был самый темный, самый зловонный и неприглядный угол площади. Там, у глухой стены, за кучами базарного мусора, притаилась крошечная палатка Черного колдуна. Не из любви к плохим запахам и не оттого, что Колдун не выносил света, – просто Черные были преследуемы и гонимы в Империи, приверженной совершенно иным ритуалам и идеалам. Каждый житель страны, вплоть до самого последнего чистильщика нужников, имел больше прав, чем эти отверженные, прячущиеся в глухих углах. Отчего их держали, а не выкорчевали до сих пор, как ядовитый сорняк, Дальвиг не знал. Очевидно, они служили пугалами, погоняющими людей к благочестию.

Сам Дальвиг не мог заботиться о благочестии и следовании по пути, данному Богом, как об этом любила говорить его кухарка. На том пути его не ждало ничего, кроме смерти в день своего двадцатилетия, и уж конечно, тем путем он не мог прийти к мести за страдания собственной семьи. Кухарка давным-давно разъяснила, какого поведения требует Бог-Облако от Дальвига в его ситуации. Смирения и повиновения судьбе, ибо она дана Самим, и не во власти человека быть недовольным, спорить и тем более делать что-то против воли Его. Можно только надеяться, что в будущем все будет лучше; и уж наверняка потом, после смерти, благочестивый человек будет счастлив стать еще одним завитком на бесконечном облачном одеянии Бога. На вопросы о том, чем же заслужило семейство из замка Беорн свои страдания, кухарка отвечать не желала, и только раз или два обмолвилась о неких прегрешениях Кобоса… Ее позиции Дальвиг принять, конечно же, не мог, и потому с благочестием, вернее, даже с надеждами на него он собирался покончить в самое ближайшее время.

Все страшные сказки в Энгоарде злодеем имели не кого иного, как Черного персонажа. Кроме колдунов и колдуний, к ним относили демонов, темных духов и всевозможных чудовищ, противостоящих человеку и Белому волшебнику. В пику благочестию, миролюбию и доброте Бога-Облака черная сторона ни в грош не ставила любовь или заботу о ближнем, счастье – чье-то иное, кроме собственного. Именно поэтому Черные не имели ни какой-либо организации, ни даже собственного бога, только лишь смутные истории о трех верховных демонах, гротескных и убогих пародиях на величественность Белого Господина. Те, кто якшался с Черными, даже мимолетно, после смерти обрекались на великие муки. Им был заказан путь на небо, в сияющие вершины, в отеческие объятия Облака. В подземных пустотах, где камень кипит, как вода, где воздух прожигает насквозь горло, Основа – то, что остается после смерти от человека – служит пищей для магической силы Черных. Из страданий и боли они строят свое могущество, пороком и преступлениями выстлан их путь. Какую боль может испытывать эфемерная Основа, которую и увидеть-то нельзя, кухарка, подробно рассказывавшая Дальвигу эти леденящие кровь истории, не знала, но она была уверена, что боль телесная по сравнению с ней – просто ничто.

Сколько раз Дальвиг вспоминал эти рассказы – только сегодня его разум возвращался к ним по крайней мере раза три. Однако бесплодны размышления, потому как решение принято окончательно и бесповоротно. Он готов, и палатка стоит перед ним.

Он подвел коня к кривой палке из потемневшего дерева непонятной породы, вбитой в щель между булыжниками мостовой. Медленно замотал вокруг нее поводья, медленно потрепал гриву и осмотрелся еще раз. Палатка, крошечное прямоугольное сооружение, была сшита из грубой, изрядно вытертой ткани отвратительного бурого цвета. Запах и вид настойчиво убеждали Дальвига, что Колдун обмазал свое обиталище содержимым выгребной ямы, но он старался сказать самому себе, что это не имеет значения. Однако в упрямую голову пришла вдруг страшная мысль: чего он ожидает от подобного убожества? Самый бедный торговец с базара покажется солидным человеком по сравнению с этим замарашкой! Пустота и заброшенность свидетельствовали о том, что место это посещают главным образом мусорщики, несущие по вечерами груз со всей площади. С холодеющей душой Дальвиг подумал, что вполне может не найти внутри ничего из того, что надеялся найти. Суетливый шарлатан в грязной одежонке покажет ему пару фокусов, призванных пустить пыль в глаза, и не даст взамен ничего. Тогда преступление, совершенное против Облаков, окажется напрасным! Отверженные в обществе точно так же, как и Дальвиг, не были ли Черные такими же жалкими и беспомощными?

Стоя у порога палатки, Дальвиг скорее представлял, чем слышал, как редкие прохожие за его спиной неодобрительно шепчутся и спешат уйти прочь. Еще немного, и сомнения и страхи заставят его без оглядки бежать прочь, подальше от этого места! Постаравшись отрешиться от всего, зажмурив глаза и глубоко вдохнув, он дрожащей рукой отодвинул полог и скользнул внутрь.

Раскрыв глаза через некоторое время после проникновения внутрь палатки, Дальвиг испугался. Ему показалось, что наказание за отступничество уже настигло его, и глаза потеряли способность видеть. Даже по сравнению с полутьмой в тени стены снаружи палатки здесь оказалось намного, намного темнее. Практически, это было царство безлунной и лишенной звезд ночи, и лишь некоторое время спустя стали видны две крошечные магические свечки. Или же они зажглись только что, и раньше их не было? Свечи стояли на низкой шестигранной столешнице, а между ними в беспорядке лежали толстые книги с грубыми страницами и потрескавшимися переплетами, какие-то мешочки, плошки и другие безделицы. Чтобы лучше видеть, Дальвиг осторожно откинул свой капюшон. И тогда, словно откликаясь на его первое движение внутри палатки, у дальнего конца стола из тьмы выплыло лицо.

Его изборождали глубокие, длинные морщины, его обрамляли клоки седых волос, его пересекал жуткий, наползавший на глаз и расплющивший переносицу шрам. Казалось, человеческое существо не могло выжить после такого страшного ранения.

Лицо висело во тьме само по себе. Дальвиг не на шутку перепугался, пока вдруг не увидел слабые контуры тела, закутанного в черную мантию. Единственный глаз лица буравил Дальвига пристальным взглядом, изучая с ног до головы.

– Зачем ты пришел ко мне? – спросило вдруг лицо скрипучим, леденяще тихим голосом, заставившим Дальвига вздрогнуть. Смешавшись, он не знал, что делать и как отвечать. Рука его непроизвольно скользнула под плащ и сжала там рукоять ножа. Все еще оставалась возможность повернуться и броситься прочь отсюда… Однако теперь, уверившись вдруг, что перед ним вовсе не шарлатан, морочащий голову дурацкими фокусами, Дальвиг понял, что некоторая часть его сомнений испаряется. Несмотря на то что все вокруг отталкивало и пугало, он вдруг почувствовал себя увереннее и выпустил из липкой от пота ладони рукоять оружия.

– Ты зашел сюда из любопытства? – вновь проскрежетал Колдун, не дождавшийся ответа. – Оно может тебе дорого обойтись… Или же просто спутал мою палатку с палаткой торговца леденцами?

Жуткий глаз в первый раз медленно моргнул, и это движение, выдававшее усталость и отрешенность, влило в Дальвига новые силы. Губы, вернее, кожа вокруг рта, ибо губ у человека во тьме не было вовсе, расползлись в стороны, отчего морщины на щеках превратились в бездонные ущелья. В слабом свете едва заметно и тускло блеснул ряд мелких ровных зубов. Улыбка могла сойти за зловещую гримасу, но в ней не было никакого яркого чувства, никакого обращенного к посетителю послания – расположенного ли, отталкивающего. Она была скорее равнодушной, возникшей самой по себе, а не по желанию хозяина.

– Нет, – срывающимся шепотом смог выдавить наконец из себя Дальвиг. – Я не ошибся, и я не зевака. Просто… на меня давит груз моих намерений.

– О! – Усмешка Колдуна стала кривой ухмылкой. – Он все-таки умеет говорить… И что же за страшные намерения так повлияли на тебя?

Он сделал два скользящих шага, приблизившись едва ли не вплотную, и наклонил голову, придавая себе заговорщический и таинственный вид. Несмотря на то что свечи остались за спиной Колдуна, Дальвиг видел его не хуже, чем раньше. Вопреки ожиданиям, от Черного не несло смрадом, напротив, казалось, что он пропитал мантию какими-то тонкими благовониями.

– Хочешь расправиться с мужем богатенькой любовницы? – доверительно прошептал Колдун. На шраме, прямо внутри пустой глазницы, билась жилка, будто бы возбужденная возможностью совершить некое злодеяние. – Навести порчу на соперника, чтобы тот не мешал жениться на приглянувшейся девчонке? Или… хочешь спровадить на Облако папашу, чтобы у тебя были наконец деньги на приличную одежку?

– Нет! – в ужасе замотал головой Дальвиг, ошалевший от такой легкости, с какой богохульствовал этот жуткий человек. Человек ли?

– Ну, тогда, может, просто хочешь продать мне свою Основу? Давай. Тепроплахранекс платит хорошие деньги.

Из недр черной мантии возникла сухая ручка, больше похожая на лапку дохлой курицы, цепким движением ухватила со стола один из мешочков и заманчиво позвенела им в воздухе.

– Это твое имя? Теплапло… – начал Дальвиг. Он отчаянно пытался собраться с мыслями и заявить наконец о настоящей цели своего визита, прервать череду мерзостей, льющуюся изо рта Колдуна.

– Тепроплахранекс, – терпеливо поправил тот, снова захватывая нить разговора в свои руки. – Не пытайся выговорить это имя… Хе-хе… я и сам этому долго учился. Но теперь я замолкаю в ожидании, когда ты наконец подымешь «груз своих намерений» и скажешь, зачем явился.

– Я… я… пришел, чтобы…

– Ну? Неужели это настолько страшная вещь?

– Я хочу стать Черным.

В тот самый момент, когда Дальвиг окончил фразу, все звуки, кроме его собственного дыхания, исчезли. Что-то со страшной силой засвербило в носу, и он вдруг оглушительно чихнул. Это так не подходило к зловещей подоплеке их разговора…

Свечи вдруг загорелись ярче и поднялись в воздух. Облетев вокруг головы Дальвига в полной тишине по три круга, они застыли, освещая его узкое лицо, – казалось, юноша усмехается, такие глубокие и красноречивые тени залегли на его щеках и губах. На самом же деле ему было страшно… Он боялся всего: своих только что произнесенных слов, Колдуна.

Старик тоже оказался освещенным гораздо ярче, чем раньше. Это не заставило его выглядеть привлекательнее, однако теперь он не казался таким пугающим. Старым, очень старым. Лицо испещряли мелкие темные пятнышки, редкие волосы росли неровными пучками, а кожа была прозрачной, обнажающей едва ли не каждую жилку, наполненную черной старческой кровью. Единственный глаз, полуприкрытый веком, задумчиво осматривал Дальвига, опять с ног до головы, будто он только теперь увидел его.

– Странное дело, – пробормотал Колдун, не переставая шарить по фигуре Дальвига взглядом. – Или ты на самом деле свободен от всяких вражеских чар и говоришь правду, или мне, старому дураку, пора хорошенько выспаться и отдохнуть… Значит, говоришь, хочешь стать Черным?

Дальвиг кивнул. Судорожным движением он поправил торчащие над ушами пряди волос, из опасения, что огонь магических свечей опалит ему шевелюру.

– Отчего же тебе, жителю Энгоарда, процветающего под милостивым правлением Бога-Облака, вдруг захотелось удариться в ересь?

– Оттого, что все мои враги – Белые. И Бог-Облако был слишком равнодушен, когда совершалось насилие над моей семьей… Он не поможет мне отомстить.

– Ну что ж, хорошая причина, мальчик. Должен сказать, что я знаю Черных, попавших в наши ряды подобным путем, но они происходили из мест, не столь рьяно поклоняющихся небесам. Как же ты осмелился прийти сюда? Неужели вся та слава, окружающая Черных в этих местах, не могла остановить тебя? Неужели твоя ненависть к врагам настолько сильна?

– Да. Жажда мести ведет меня за собой, не давая оглядываться на страхи. К тому же… после всего, что случилось со мной, я уже не верю никому. Именно Белые, на всех углах трубящие о. своем благочестии, убили моего отца, присвоили его владения, втоптали в грязь мою мать. Тот, у кого есть разум, сможет сделать из подобной ситуации только один вывод: чтобы сражаться с Белыми, нужно присоединиться к Черным!

– Красиво говоришь! – Колдун разразился тихим смехом, похожим на шелест падающей листвы. Он медленно отошел к столу и опустился в невидимое в темноте кресло. – Но всех этих слов недостаточно. Черные – это не гильдия торговцев свининой и не шайка воров. Туда нельзя прийти и вступить просто так, постороннему мальчишке, вздумавшему отомстить обидчикам.

– И как же быть? – Забыв страхи, Дальвиг подался вперед и повысил голос. Он догадывался, что старик вовсе не торопится помочь ему стать Черным. Неужели? Неужели все так просто и так жестоко?

– Может быть, тебе стоит подождать некоторое время… Доказать своей жизнью, что ты противник Бога-Облака. Я нашел бы средства понаблюдать за тобой, посоветовался бы с кое-какими своими знакомыми, и тогда, через несколько лет, мы могли бы встретиться еще раз…

– У меня нет даже года!!! – яростно воскликнул Дальвиг. Взмахнув руками, он разогнал по сторонам летающие свечи, и по стенам заметались огромные крылатые тени. Странно, казалось, что внутри палатка намного больше, чем снаружи, – но Дальвиг этого не заметил. – В самом скором времени меня отправят вслед за отцом.

Колдун закрыл свой единственный глаз. Он не боялся ярости юноши, он всем своим видом выражал усталость и нежелание беседовать дальше. Тяжело, протяжно вздохнув, он пробормотал:

– И кто же был твоим отцом, мальчик?

– Высокий Кобос из замка Беорн! – зло ответил сквозь зубы Дальвиг и тут же ощерился в довольной и злорадной улыбке. Старый Колдун словно получил пинок под зад: неловко подпрыгнув в своем кресле, он широко раскрыл глаз и рот. Несколько мгновений он подвергал Дальвига третьему внимательному осмотру. Потом с кряхтением поднялся и подполз ближе.

– Кобос? Ты – сын Кобоса Серого?

– Моего отца звали Кобос, но про эту дурацкую кличку я никогда не слыхал, – презрительно сказал Дальвиг. Теперь он почувствовал, что интерес к нему со стороны старика стремительно возрос, и немедленно успокоился.

– Дурак – ты сам, – раздраженно проскрипел Колдун. Голос был совсем как тот, которым он встретил посетителя на пороге. – «Серый» – это видовое название волшебника, точно так же как «Белый» или «Черный». Они исповедуют сплав белых и черных постулатов и пользуются забавной смешанной магией. С одной стороны – глупцы, с другой же – мудрецы…

– Я никогда не слышал о них… – Дальвиг нахмурился, понимая, что сейчас он может по крайней мере услышать нечто очень важное об отце. – Ты не мог бы рассказать мне про это течение?

– Это не течение! – Колдун резко махнул рукой, будто отгоняя невидимую муху. – Их слишком мало, и их слишком не любят. ВСЕ. Даже Черные. Серые появляются, как плесень на древе или гниль во плоти. Они не рождены изначально, как Белый или Черный маг. К своим глупым идеям они приходят путем философствования и переосмысления принципов. Они – ренегаты! Что уж их любить…

– Но ты только что сказал, что их можно назвать и мудрецами! – недоуменно воскликнул Дальвиг. Ему странно было увидеть Колдуна возбужденным. Непонятно было, что же так взволновало его – признание Дальвига или разговор о Серых.

– Мало ли что я сказал! Конечно, они овладевают магией полнее, чем представители крайних течений, однако отношение к жизни не выдерживает никакой критики. – Колдун, до того метавшийся по палатке, резко повернулся к Дальвигу и ткнул в него кривым пальцем. – Скажи, почему Кобос был убит?

– Я думал, ты можешь рассказать мне об этом! Я был слишком мал…

– Нет! – Колдун снова сердито отмахнулся. – Я знаю про те давние события только понаслышке. Пятеро Белых во главе с Симой из замка Бартрес собрались в поход против Кобоса, вдруг возомнившего себя Серым. Причина проста – она в смене его цвета. Все слова последователей курчавых облачков о том, что надо любить ближнего и прочая, и прочая, – для тупых не-магиков. Высокие потому и носят свой титул, что они выше остальных и выше тех самых принципов, которые они проповедуют для народа. Они не вынесли появления в своих рядах человека, хоть в чем-то несогласного с устоями религии и государства. Не дожидаясь от него никаких значительных действий, они нанесли удар первыми… Вот здесь и задан мой вопрос: почему Кобос был убит? Почему человек, осознавший порочность Бога-Облака и его служек, покорно дал убить себя? Вот в чем глупость Серого: он понимает, что Белый перестает быть его другом и единомышленником, но не понимает, что Белый теперь – враг, с которым следует бороться! Разве можно назвать такого человека мудрецом?

– Но… – Дальвиг был смят таким количеством откровений, вываленных на него Колдуном. Он никак не мог собрать новые сведения и собственные мысли воедино, чтобы сделать какие-то выводы. – Я не знаю…

– Ладно. – Старик в один миг перестал бегать. Встав рядом с Дальвигом, он ухватил куриной лапой за полу его плаща, словно пытаясь удержать от падения свое ослабшее тело. – Теперь наш разговор пойдет по другому руслу, мальчик. Сейчас я согласен, что у тебя есть весомые причины вступить в наши ряды, но не уверен, что потом ты не пожалеешь об этом.

– Не надо меня пугать! – взвился Дальвиг.

– Я и не собираюсь. В конце концов, мне самому выгодно, чтобы на свете появился еще один Черный маг, хе-хе… Но я не хочу, чтобы его желание стать Черным было порождено заблуждениями и вскоре превратилось в разочарование. Знаешь ли ты, чем платят за знания и силу Черных?

– Своей Основой…

– А, страшная сказка о кипящих камнях? Я тоже слышал ее. Нет, все проще и страшнее. Когда придет твой смертный час, ты будешь лишен возможности умереть в полном смысле этого слова.

– Как это? – Дальвиг почувствовал, как холодный страх тугим комком бьется рядом с его сердцем. Зря он спросил, зря!

– Твое тело останется жить, и разум не покинет его вместе с тем, что мы называем душой, а Белые – Основой. С помощью чар, очень сильных и сложных, после смерти ты останешься почти что прежним – сильным, умным и хитрым… Ты сохранишь все магические способности, которые сможешь приобрести, и лишишься только одного – воли. С момента смерти и до тех пор, пока тело твое не сгниет на ходу, или не будет разорвано на кусочки, или не сгорит, ты будешь рабом. Может показаться, что это не так страшно и даже похоже на полезный дар, но это не так. Посмотри: я стар и смерть моя близка. Я боюсь ее.

– Отчего? Ведь ты будешь мертв, и тебе станет все равно?

– Нет, мальчик, нет! Умрет только твоя воля, но желания и помыслы останутся внутри. Они будут стучать в стенки сооруженной чарами клетки, они будут сводить тебя с ума! Поверь, это страшная вещь. Поверь и подумай, хочешь ли ты такой судьбы?