Киносценарии: Окраина. Рай для правоверных

Хорхе Луис Борхес, Адольфо Бьой Касарес

Киносценарии: Окраина. Рай для правоверных

Вступление

Два сценария, составляющие эту книгу, целиком подчиняются – так, во всяком случае, задумывалось – различным законам условности, принятым в нынешнем кинематографе. Берясь за дело, мы не ставили перед собой новаторских целей: пробовать силы в каком-то жанре и тотчас экспериментировать в нем – это казалось нам полным безрассудством. Так что читатель найдет на этих страницах вещи вполне предсказуемые: и boy meets girl, и happy ending[1] или, как говорилось в послании к «великолепному и непобедимому господину Кангранде делла Скала»,[2] tragicum principium и comicum finem, то есть опасные приключения и счастливый конец. Весьма возможно, законы эти небесспорны, но мы убедились на собственном опыте: фильмы, которые нам самим запали в душу – скажем, ленты Штернберга или Любича, – сделаны именно по этим правилам, отчего они явно выиграли.

В наших комедиях много условного, в том числе характеры героя и героини. Хулио Моралес и Элена Рохас, Рауль Ансельми и Ирен Крус – прежде всего персонажи-символы или функции, полые и податливые формы, в которые может юркнуть зритель, чтобы самому стать участником захватывающих событий. Они лишены остроиндивидуальных черт, поэтому ничто не мешает каждому отождествлять себя с ними. Они, разумеется, молоды, конечно же, красивы, им не занимать благородства и отваги. Психологическая сложность здесь была бы неуместна. Есть и герои-неудачники: в «Окраине» это Фермин Сориано, в «Раю для правоверных» – Кубин.

Действие первого фильма разворачивается в конце XIX века; действие второго – во времена, близкие к нашим. Если считать, что местному и временному колориту дистанция идет на пользу, то в первом сценарии он, бесспорно, окажется более ярким и эффектным. Ведь теперь, в 1951 года нам легче судить, какие именно черты были самыми характерными для года 1890-го, чем угадать, каким увидят в будущем этот самый наш 1951 год. С другой стороны, настоящее никогда не производит столь сильного и волнующего впечатления, как прошлое.

В «Раю для правоверных» пружина действия – погоня за деньгами, в «Окраине» – соперничество, потребность помериться силой. Последняя тема предполагает героев нравственно более высоких, хотя мы и боролись против соблазна идеализировать их; так что в сцене встречи чужака с парнями из банды Вибориты, надеемся, нет недостатка ни в жестокости, ни в низости. Разумеется, оба фильма романтичны – на манер повествований Стивенсона. Суть их – страсть к приключениям и, пожалуй, некая, пусть и смутная, тоска по эпическому. В «Раю для правоверных» романтическая нота по мере развития действия усиливается; мы рассудили, что финальный пафос поможет сгладить, уравновесить некоторое неправдоподобие событий, с чем иначе трудно было бы смириться.

В обоих фильмах присутствует мотив поиска. И тут хотелось бы напомнить, что в старых книгах поиск непременно венчался удачей: аргонавты заполучили золотое руно, а Галахад – святой Грааль. А вот в новое время, наоборот, привлекательной невесть почему стала идея бесконечного поиска или поиска некой вещи, которая, будучи найденной, приносит несчастье. К., землемер, так и не попадает в замок, а Белый кит губит всякого, кто с ним сталкивается. В этом смысле «Окраина» и «Рай для правоверных» – вполне созвучны настроениям нашей эпохи.

Вопреки мнению Шоу, который утверждал, что писатели должны, как чумы, бежать сюжетов, мы всегда полагали: хороший сюжет – вещь первостепенно важная. Скверно то, что любой сложный сюжет непременно грешит искусственностью; без эпизодов, направляющих и объясняющих развитие действия, обойтись никак нельзя, а они порой восторга не вызывают. И в наших фильмах – увы! – отдана дань этим обременительным требованиям.

Что касается языка, то мы попытались сотворить некое подобие народной речи – но не столько на лексическом уровне, сколько на интонационном и синтаксическом.

Чтобы облегчить чтение, мы смягчили или даже изгнали из текста сценариев ряд технических терминов и не придерживались правила расположения текста в две колонки.

До сих пор, читатель, мы излагали логические обоснования нашей работы. Но имеются и другие стимулы – эмоционального характера-, и кажется нам, они-то и сыграли тут главную роль. Мы склонны думать, что сочинить «Окраину» нас побудило в первую очередь горячее желание хотя бы таким образом отдать долг городской окраине – за подаренные нам вечера и ночи, за легенды о храбрецах, за ту непритязательную и дивную музыку, которую до сей поры помнят гитары.

Х.Л.Б. – А.Б.К.

Буэнос-Айрес, 11 декабря 1951 г.

Окраина

На экране крупным планом возникает лицо. Затем камера чуть отступает: именно так должен выглядеть современный злодей – слегка полноват, волосы зачесаны назад и смазаны бриллиантином, ворот рубашки распахнут, на лацкане пиджака какой-то значок. Потом камера разворачивается и останавливается на другом лице – интеллигентном, невыразительном: заостренные черты, вьющиеся волосы, очки. Камера опять делает поворот и показывает лицо Хулио Моралеса. Это лицо должно резко отличаться от двух предыдущих; оно отмечено печатью старомодного достоинства. Перед нами пожилой, седовласый человек.

Все трое сидят в баре. 1948 год. Слышатся пронзительные звуки бравурного марша. Толстый злодей зачарованно смотрит на улицу. Мы видим проезжающие мимо автобусы, автомобили, грузовики. На одном из грузовиков и установлены динамики, из которых льется музыка.

Голос Моралеса (спокойный и твердый). Только не думайте, что и тогда была вся эта суета. Тогда люди жили спокойно, размеренно. Скажу, к примеру, что стоило кому из другого района забрести сюда, это тотчас замечалось. Вот так-то. Я помню, как тут появился Фермин Сориано из Южного квартала. Я зашел в лавку – скоротать время, потому что собирался прогуляться с Клеменсией Хуарес.

Камера останавливается на руках Хулио Моралеса, играющих стаканом с сачгрией. Крупным планом – стакан; потом мы видим лавку, какой она была в девяносто каком-то году прошлого века. Моралес – парень лет двадцати, темный костюм, из кармана пиджака торчит платочек, на голове мягкая шляпа. Он ставит стакан на стойку и выходит на улицу.

Тот момент, когда Моралес мысленно возвращается в прошлое, может быть отмечен, скажем, переменой музыкального фона: марш уступает место аккордам милонги.

Моралес шагает по насыпи вдоль пыльной улочки с канавами по бокам. Видны низенькие дома, глинобитные стены и какие-то пустыри. Час сиесты. В узкой полоске тени спит собака. На углу стоит бандит Виборита со своей шайкой. Все одеты наполовину по-деревенски, наполовину по-городскому. На некоторых – широкие штаны-бомбачи и альпаргаты, кое-кто босиком. В большинстве своем это метисы и мулаты. (В первой сцене из прошлого хорошо было бы представить типично креольские персонажи.) На противоположном углу сидит на плетеном стуле с высокой спинкой и греется на солнышке негр; у него вид старого разбойника, выжившего из ума. Он словно замер в экстатическом созерцании. Моралес хочет пройти мимо.

Один из парней. Что это ты, Хулито, забываешь старых друзей?

Виборита. Давай поскучай и ты с нами чуток.

Моралес. Ну если только чуток, Виборита.

Прыщ (парень с лицом недоумка, в низко надвинутой на лоб шляпе. Говорит с детской непосредственностью и наивностью). А вон идет человечек, будет нам потеха.

Он указывает пальцем в сторону Фермина Сориано, который, появившись из-за ближайшего угла, приближается к ним по улице. Это молодой человек довольно подозрительного вида. Одет он как окраинный щеголь: черная шляпа с загнутыми полями, шейный платок, двубортный пиджак, брюки французского покроя с тесьмой, туфли на высоких каблуках.

Моралес (недоумку, изображая нерешительность). Ну-ка, Прыщ, ты ведь у нас мастак на такие дела, поди займись им.

Виборита (тотчас подхватывая игру). Давай, давай, Прыщ, ты у нас дошлый зверь.

Кто-то из парней. Иди, Прыщ.

Другой парень. Ура Прыщу!

Другой. Виборита знает, что говорит. Прыщ из нас из всех самый храбрый.

Другой. Смелей, Прыщ! А мы тут в сторонке постоим, чтобы было кому потом твои косточки собрать.

Прыщ (с тревогой). А если он не струхнет?

Моралес. Поди к дяденьке столяру, пусть тебе сабельку вырежет.

Виборита. Да ты только ему свою рожу покажи и сделай «фу-фу» – улепетнет без оглядки.

Другой (подхватывая). А ведь кое-кто называет Прыща Смелой Мухой.

Прыщ (храбрясь). Ладно, парни, я пошел. Только вы, это, далеко-то не отходите, а?

Остальные. Дорогу Прыщу!

Прыщ подходит к чужаку. Останавливается перед ним.

Прыщ. А я тут охрану несу. Покажите-ка пропуск, ну, дозволенье ходить по этой вот дорожке.

Чужак глядит на него с любопытством. Потом натягивает ему шляпу на нос да еще переворачивает ее задом наперед.

Фермин Сориано (строго). Ба! Да ты уже назад повернул! Вот и ступай себе, ступай, откуда пришел. Прыщ (покорно). Еще насмехается!

Прыщ медленно возвращается назад. Фермин Сориано подходит к компании. Парни окружают чужака с улыбочками, словно оценив его остроумие.

Виборита. Извините, шеф. Никак этот невежа повел себя с вами неучтиво?

Сориано (жестко). Хотел, да я подрубил ему хвост.

Виборита (горячо). Так и надо. Позвольте поздравить вас!

Протягивает ему руку. Еще один парень делает то же.

Только поимейте в виду, что паренек этот вины не несет, просто на него столбняк находит, как увидит чужака. (Быстро, наклоняясь к Сориано) Сеньор ведь не из местных?

Сориано (с вызовом). Из Сан-Кристобаля, что в Южном квартале, к вашим услугам.

Виборита (присвистнув). С Юга! (Обращаясь к Моралесу) Говорит – с Юга! (К Сориано) Не в обиду вам будет сказано, но те районы, это да! Там умеют жить, там ценят настоящих людей, там земляки наши благоденствуют.

Моралес собирается уйти. Виборита останавливает его. Моралес смотрит на окно дома, что стоит по другую сторону улицы. Камера показывает окно. Из-за занавески выглядывает девичье лицо. Это Клеменсия, тайком наблюдающая за происходящим. Потом камера возвращается к негру, который сидит на своем стуле, бесстрастно следя за событиями.

Парень, протянувший чужаку руку. Это пример для нас, северян, парень. Ведь тут что творится – стыд один!

Виборита. Точно. Если сказать по-простому, грубо: людишки совсем обнаглели. Вы и спичку зажечь не успеете, как наткнетесь на шайку баклушников – пугают прохожих, да и обидеть могут, чего уж греха таить. (Поворачивается к парню, который протянул руку Сориано) Этого-то сеньора небось не тронут, он ведь из тех, кто умеет заставить себя уважать.

Сориано (презрительно). Да, я знаю, как заставить себя уважать, но вот драться с первым встречным пустоплясом нипочем не стану.

Виборита. Так и надо. Человек должен с понятием себя вести. В особенности это вас, южан, касается, вы ведь в полном подчинении у дона Элисео Рохаса, икнуть без его позволения не смеете.

Сориано. Дон Элисео Рохас – мой крестный.

Сориано пытается выйти из круга. Но круг этот только плотнее сжимается. Прыщ в испуге спешит прочь.

Виборита (заискивающе). Что бы раньше сказать! Если вы, сеньор, имеете такого покровителя, вам бы надлежало получше о своей безопасности печься да сидеть тихонько у себя в логове, а не шляться там, где к вам любой шут гороховый готов прицепиться.

Парень, протянувший руку. Кто б поверил! Такая козявка – и крестник дона Элисео Рохаса.

Виборита. Точно сказано. Парень-то – козявка и есть.

Тот, что до сих пор молчал. Ха! Козявка с Юга. Там все сподряд – козявки и козявочки.

Другой (заглядывая ему в лицо). Козявка! Козявка!

Виборита свистит негру, который, вспыхнув жестокой радостью, услужливо кидает ему нож. Виборита играет ножом в воздухе. Все скопом кидаются на южанина, даже Моралес. Над головой Сориано сверкает клинок. С насыпи чужака сталкивают в канаву.

Голос. Слава северной вольнице!

Прыщ, успевший дойти до следующего угла, видит что-то, отчего путается еще больше. Он сует пальцы в рот и трижды свистит. Слышен цокот копыт. Ватага разбегается врассыпную. (Кто-то перелетает через изгородь, кто-то ныряет в ворота и так далее.) Остаются: Моралес на насыпи, Сориано в канаве.

Появляются двое конных полицейских. Смотрят на негра, который снова застывает в непроницаемой неподвижности и царственном самоуглублении. Моралес закуривает. Один из полицейских приподнимается на стременах, пытаясь сообразить, где искать нарушителей. Второй спешивается и помогает Сориано встать на ноги.

Моралес (первому полицейскому). Оставь их, Висенте. Ребята не виноваты.

Первый полицейский (задумчиво). Ребята, говоришь?

Второй полицейский (указывая на Сориано, лицо у которого порезано). А этот сеньор что, просто любит бриться в канавах?

Моралес. Пусть пострадавший сперва подаст жалобу.

Сориано (с прежней спесью, но не без колебаний). Я не из тех, что подают жалобы, и мне не нужны заступники. (Громче.) И я не якшаюсь с полицейскими. (Уходит!)

Моралес (спокойно). Видите? Вон сколько гонору, никому и ни в чем не желает потачки давать.

Второй полицейский (первому). Думается мне, Висенте, нам есть о чем потолковать с сеньором Виборитой.

Моралес. С Виборитой? А он-то тут при чем?

Висенте. Расследование покажет – при чем или ни при чем. Да ты и сам сказал «ребята». Память-то не отшибло?

Моралес. Ребята? Их столько… Вот, скажем, вы на себя взгляните – стариками вас тоже никак не назовешь…

Висенте (строго). Хватит балабонить. Так кто порезал этого Хуана-ниоткуда?

Моралес. Кто же еще, если не тот, кто припустил отсюда со всех ног, – все зовут его Прыщом.

Висенте смеется, оценив шутку.

Второй полицейский (задумчиво). От придурка жди чего угодно.

Моралес смотрит на удаляющихся полицейских; приглаживает волосы и поправляет платочек в кармане. Отшвыривает сигарету в сторону и направляется к дому Клеменсии. Ее дверь украшает бронзовый молоток в виде руки. Моралес стучит. Слышится лай Жасмина (собаки Клеменсии). Появляется Клеменсия, скромная креолка в платье с широкой юбкой. Вторая дверь отсутствует; виден патио с цветами в горшках. (Во время разговора Моралес похлопывает собаку по спине.)

Клеменсия. Как хорошо, что ты зашел. Скажи, кого это свалили в канаву? Я все видала.

Моралес (неохотно). Откуда мне знать. Какого-то южанина, объявившего себя крестником дона Элисео Рохаса.

Клеменсия. Элисео Рохаса?

Моралес. Ты его знаешь?

Клеменсия. Виборита что-то говорил о нем моему брату. Это один из тех лихих удальцов, из той породы, что нынче почти повывелась.

Моралес. Вернее сказать, нынче почти повывелись настоящие храбрецы.

Они входят в гладильную комнату: стол, жаровня, белье в корзине. Клеменсия берет с углей утюг, мокрым пальцем пробует, горяч ли он, и начинает гладить.

Клеменсия. Так что ж все-таки случилось?

Моралес. Ничего, мужские дела.

Клеменсия (снисходительно). Этот Виборита тоже совсем сумасшедший.

Моралес. По правде говоря, дело-то вышло подлое. И я напрасно сунулся. Все на одного…

Клеменсия. Видно, он того заслужил.

Моралес. Надоело мне это, Клеменсия. Видно, я стал другим. К тому же боюсь, не слишком ли много я сказал полицейским.

Клеменсия. Но ты же никого не выдал?

Моралес. Нет, ясное дело, что нет. Но если бы полицейские не заговорили со мной, они, скорей всего, и не прознали бы, что там была вся ватага.

Клеменсия (быстро). Тут ты прав, лучше помалкивать. Сначала они заговорят тебе зубы, а потом ждут, пока ты что-нибудь не выболтаешь.

Моралес (словно не слыша ее). Так что ты говорила о доне Элисео?

Клеменсия. Ну, что никто никогда с ним не мог совладать. Но неужто ты и вправду сболтнул лишнее?