Вокруг света на «Полонезе»

Внутри яхта выглядела, словно после погрома. Настил сорван, койки перевернуты, на потолке консервы. Я зажег свет над плиткой — плафон полон воды. Инструменты вылетели из своих гнезд, что было удивительно: вынуть их из отверстий между двумя толстыми досками можно было только в вертикальном положении. Термос из ящика правого борта разбился на потолке у левого борта, и мелкие куски стекла разлетелись во все стороны.

Около полуночи уборка была еще в полном разгаре. Яхта лежала в дрейфе, послушная большим волнам, с шумом проходившим мимо. При резких наклонах я крепко держался, но все-таки удар волны, которую сопровождало только шипение, отправил меня в воздух по трассе сломанного термоса. Я ударился головой о кухонный шкафчик, разбив, разумеется, шкафчик вдребезги.

Уборку, еще не законченную, теперь можно было начинать сначала. Мачты из специальной стали и путенсы, также специально упроченные в Ньюпорте, выдержали и на этот раз. Я выгреб из постели кучу консервов и крупные осколки стекла, нашел какую-то сухую одежду и улегся спать.

После опрокидываний

«Полонез» был подготовлен к плаванию при больших кренах, однако не вниз мачтами. Такой вариант не принимался в расчет, так как теоретически он не должен иметь места. Но на практике это все же произошло, и теперь яхта внутри выглядела так, как выглядела бы квартира, которую каким-то чудом поставили на потолок, потрясли ею, а потом вернули в нормальное положение.

С момента, когда я в третий раз скатился с гребня гигантской волны и ощутимо повредил собственную голову о крепкий кухонный шкафчик из красного дерева, прошло около трех часов. Именно столько я отдыхал. Вез будильника (оба проржавели) я вскочил на ноги и принялся за работу.

Яхта по-прежнему дрейфовала, перекатываясь с волны на волну, давление не повышалось и в снастях завывал ветер. Сломанную краспицу мне удалось освободить с помощью тросов и блоков, она сама стала на место между мачтой и вантами. Теперь я был спокойнее за целость мачты. С самым маленьким парусом на носу — штормовым кливером — «Полонез» двинулся вперед.

Прошлым вечером в результате опрокидываний сломалось подруливающее устройство. Это была существенная потеря, что сразу почувствовалось, когда яхта снова поплыла. «Полонезу» присущ недостаток, чрезвычайно обременительный в одиночном плавании: его никак невозможно заставить плыть автоматически. Я перепробовал различные курсы, по-разному закреплял румпель, ставил второй парус — трисель, но устойчивости яхты на курсе добиться не мог. Меня это очень угнетало. В каюте и на палубе работы невпроворот, а мне не оторвать рук от румпеля, потому что «Полонез» сразу же поворачивался лагом к волне, терял скорость и начинал переваливаться.

Я спустил паруса и снова лег в дрейф, полагая более разумным сначала устранить повреждения, а потом плыть дальше. Куда плыть — тоже определится позже: до ближайшей суши пока несколько тысяч миль.

Остаток дня и еще два следующих я провозился с двигателем. Стартовый аккумулятор был залит водой, смешанной с кислотой, и разряжен. Вручную двигатель не заводился, вероятно, вода попала в горючую смесь и через выхлопную трубу в цилиндры. Зато я убедился, что главные батареи, питающие радиостанцию, все устройства и осветительную сеть, хотя и залиты, однако не разряжены. Через трубку я отсосал воду с кислотой, осушил ящики батарей, но без двигателя их было не зарядить. Таким образом, питания для сети и устройств еще хватит на несколько дней, а вот с радиостанцией нужно распрощаться. Опять пришлось взяться за двигатель.

Десять попыток. Двадцать. Я очистил выхлопную трубу, проверил топливную систему, снова и снова крутил ручку, но двигатель даже не чихнул. Была поздняя ночь, когда я свалился на койку, ни к чему больше не способный, кроме сна. С минуту слушал, как воет ветер. В такой шторм мчаться бы нам на восток, слушайся «Полонез» руля…

На следующий день я оставил двигатель в покое и управлял яхтой вручную. Снова по-всякому комбинировал паруса, стараясь передать с помощью тросов тягу на румпель. Моментами «Полонез» шел хорошо, но стоило мне спуститься в каюту, как он потихоньку сбивался с курса (за это я на него не сердился) и неожиданно сходил с линии ветра. Паруса сразу начинали работать в обратную сторону, а скорость снижалась до нуля. Я возвращался к румпелю и весь маневр повторял сначала. Чтобы управлять яхтой, не поднимаясь наверх, я протянул к румпелю дополнительные тросики. Но выходить на палубу все равно надо было из-за парусов.

Так прошла вся ночь. Только на два часа я лег в дрейф, чтобы поспать. Уже несколько дней я нормально не ел и не спал. Попытка заменить сломанное перо руля подруливающего устройства временным пером из весла закончилась неудачно — очень скоро оно тоже сломалось, и теперь у меня не было ни весла, ни подруливающего устройства. Я махнул на все рукой. В темноте спустил паруса, лег в дрейф, приготовил хороший ужин и решил спать до утра. Шторм продолжался.

С аварийным подруливающим устройством

Ночью я несколько раз просыпался, слушал рев ветра. Как будто он стал немного тише. Я еще глубже зарывался в постель и продолжал спать. Утром с радостью отметил, что давление поднимается — наконец хоть что-то приятное за всю неделю.

Позавтракав и побрившись, я приступил к новой серии опытов с парусами. Мне припомнилось, что и Чичестер, и Нокс-Джонстон, прошедшие по этой же трассе, тоже лишились подруливающих устройств. Нокс-Джонстон не мог помочь мне — его яхта не теряла устойчивости. А вот Чичестер все время жаловался в своей книге на трудности с управлением. Я разыскал ее и даже нашел на полях свои пометки по этому поводу.

К счастью, шторм выдохся, оставался только свежий западный ветер. Теперь можно было поднять большие паруса и поманипулировать с ними. Главным тяговым парусом я сделал сорокаметровый кливер на переднем штаге (топ-штаге). На внутреннем штаге, ближе к мачте, поставил малый штормовой стаксель, причем таким образом, чтобы он мог работать в обратном направлении — против ветра. Его тормозящий момент был небольшим, но зато когда яхта разворачивалась по ветру, стаксель в определенный момент схватывал его с нужной стороны. Одновременно стаксель-шкот на секунду провисал и снова натягивался, когда стаксель проходил линию ветра. Примерно час я синхронизировал этот момент с необходимым натягом резиновых оттяжек, наложенных для равновесия на румпель, пока яхта не поплыла самостоятельно. Но, как только стаксель сходил с линии ветра, стаксель-шкот сразу же ослабевал и оттяжки начинали тянуть в обратную сторону. Яхта возвращалась на прежний курс, а стаксель — на линию ветра.

В последующие дни я усовершенствовал эту систему: поставил ограничители на случай, когда «Полонез» слишком быстро пересечет линию ветра и оттяжки не успеют вовремя подтянуть румпель. Иногда я не прикасался к румпелю по нескольку часов, что позволяло мне заниматься навигацией, приготовлять еду или работать внутри яхты. Опустошения после опрокидываний были еще заметны.

Моя подруливающая система имела много недостатков. В частности, ее нужно было регулировать в зависимости от силы ветра. Не раз будила меня курсовая сирена, когда яхта сходила с линии ветра и становилась лагом к волне из-за того, что натяжение резиновых оттяжек или стаксель-шкота оказывалось слишком сильным в изменившихся условиях.

В эти дни плавание было относительно спокойным — лишь однажды во время короткого шторма пришлось управлять яхтой вручную. Я решил вернуться к ремонту подруливающего устройства. Меня мучили кошмарные мысли: что будет, если повторится недельный шторм, а я не смогу управлять рулем непрерывно дольше двух суток? Судя по последнему опрокидыванию, ложиться в дрейф не имело смысла. В подруливающем устройстве все еще торчал обломок весла, которое я пытался впрячь в работу. Я решил использовать его. Сняв все устройство, приготовил доску с продольным отверстием, пригодным для баллера. Труднее всего было найти подходящий лист для пера. Крепежный клин я сделал из запасной мембраны туманного горна, а пластинки, крепящие перо руля и баллер, — из скороварки. В ней есть такие алюминиевые ручки, которые я выпрямил и с успехом использовал. Все части скрепил медными гвоздями, залил смолой, добавив в нее кусочки стекловолокна, и оставил сохнуть. Потом зашлифовал края пера и для прочности обмотал изоляционной лентой.

Не один раз пришлось мне вынимать из гнезда подруливающее устройство, чтобы подправить форму пера. Оно было плохо уравновешено и имело слишком маленький ход, чтобы привод румпеля был эффективным. Тем не менее при сильном ветре и небольшой парусности аварийное подруливающее устройство вело «Полонез» почти любым курсом.

Только теперь я обрел надежду доплыть когда-нибудь до Хобарта.

Австралия

Мыс Луин

Я совершенно потерял чувство времени. Наблюдая, как исчезает за горизонтом краешек месяца, проверяю, на месте ли Южный Крест. Он напоминает мне натянутую тетиву лука, нацеленного в Млечный Путь. Потом я засыпаю и меня несколько раз будит вой сирены, когда яхта отклоняется от курса более чем на 60°. В этих случаях чаще всего она останавливается. Тогда мне нужно быстро вылезти из спального мешка, бежать в чем есть на палубу, откорректировать это несчастное подруливающее устройство и скоренько вернуться в постель, пока она еще не остыла.

Я даже не замечаю, когда ночь переходит в рассвет. Достаточно того, что можно точно определить этот момент по навигационному альманаху. Но зачем? В море еще ночь, и ее чернота, окрашенная лиловым цветом, — самая красивая из всех красок начинающегося дня. Может, я становлюсь чудаком? На востоке небо краснеет от расписных перистых облаков, на противоположной стороне — неправдоподобная синева. Я дремлю, прислушиваясь краем уха, как резонирует на большой скорости корпус. После всех перипетий хотелось бы снова делать большие суточные пробеги. Но я знаю, что это невозможно: в любую минуту яхта может сойти с линии ветра, и, прежде чем завоет сирена, мне снова придется вскакивать и бежать к кокпиту.

Утром по низкому еще солнцу определяю свое местоположение. На траверзе, в трехстах милях по левому борту, — зловещий мыс Луин, второй, после мыса Доброй Надежды, из трех самых грозных мысов на моем пути.

Барометр ведет себя пока спокойно, погода хорошая. Я принимаюсь за выпечку хлеба, но тесто не подходит, видимо, дрожжи потеряли силу, хотя они и консервированные. Пришлось испечь закал — пригодится на гренки.

Мы идем со скоростью семь узлов. Это более чем хорошо. Я вижу, как на волны, образуемые свежим ветром, накладываются другие — мертвая зыбь. Это и есть знаменитое колебание Большого Австралийского залива. С особым чувством я достаю карту Австралии — бескрайний океан кончился даже на бумаге. Суши не будет видно еще несколько дней. Если верить определенным днем координатам, я приближаюсь к Тасмании, что весьма утешительно. Встречу с мысом Луин отмечаю бутылочкой милеевского меда — одного из лучших напитков.

Барометр слегка дрогнул, и это тотчас же отозвалось в моем сердце погода явно портится. Солнце прячется за толщей темных туч, и лишь кровавые перистые облака поверх них предвещают на завтра ветер. Между тем «Полонез» идет великолепно. Яхта сравнительно спокойно скатывается со склонов больших волн, однако стрелка лага нередко отклоняется почти до упора, показывая десять узлов. За кормой остается на черной воде фосфоресцирующий след, по палубе летят соленые брызги. Это напоминает мне Северную Атлантику. Сколько же прошло времени? И на сколько я постарел! Я лечу на встречу со старым днем и где-то за Новой Зеландией стану на день моложе. Сейчас мои страхи перед туманами Новой Шотландии и льдами Лабрадора кажутся детской забавой. Чтобы представить себе, что такое «ревущие сороковые», вообразим, что Татры вдруг превратились в водяные горы и двинулись на Закопане. Теперь они всегда будут напоминать мне водяные горы Южного океана. Пока что в силу привычки страх вызывают только те волны, что, поднявшись высоко над яхтой, грозят обрушиться на нее.

Навигационная лампочка освещает грязную карту, на которой перекрещиваются курсы прошлых дней и недель. Кое-где обозначена скорость ветра, тут и там стоит слово «шторм». Интересно, что я напишу утром рядом с определенными мной координатами? Выглянув наружу, с удовлетворением отмечаю, что слева от меня — Орион, справа — Южный Крест, оба светятся на своих местах.

Австралийские «каникулы»

Плавание в Индийском океане оказалось таким зловещим и тревожным, что я стал опасаться, как бы «Полонез» не погиб в Тихом океане. Это не шутка и не преувеличение опасности. Если план рейса хорошо продуман, то в нем должны учитываться и самые крайние случаи. Тогда команда и судно не будут захвачены врасплох. В мыслях я уже видел себя привязанным в кокпите и замерзшим, а «Полонез» плывущим вниз мачтами по гребням огромных волн или тонущим из-за пробоины в борту от упавшей мачты, либо из-за сорванной палубы, либо из-за разбитого волнами входа. Последнее едва не произошло в Индийском океане, когда волна, ударившая с кормы, беспрепятственно проникла внутрь яхты.

У меня было вполне достаточно времени, чтобы обдумать все возможные способы усовершенствования своей яхты, хотя правильнее было бы просто заменить ее другой. Но какой должна быть эта другая яхта, я не знал, а мнения немногочисленных яхтсменов-одиночек, преодолевших «ревущие сороковые», были весьма противоречивы, хотя каждый из них считал, что, коль скоро его яхта не подвела, значит, она и есть самая лучшая.

Однако я не хотел, да и не мог поменять яхту и мне оставалось одно плыть дальше. Вопрос о прекращении рейса, несмотря на множество неблагоприятных факторов, мною не рассматривался. В конце концов моя яхта обладала хорошими мореходными качествами, была крепкой и приспособленной к дальним плаваниям. Только нужно слегка упрочнить ее и рассчитывать на приличную погоду.

Мне не повезло: на Тасмании я высадился в канун праздников. В это время в Австралии почти на всех заводах, в учреждениях и бюро трехнедельные «каникулы». А в подготовленном мною списке ремонтных работ парусных, механических и электрических устройств — содержалось около ста пунктов. Пустив в ход все свои дипломатические способности, мне удалось в итоге с помощью председателя яхт-клуба Тони Нельсона найти верфь, которая согласилась выполнить необходимый ремонт, несмотря на каникулы. Кстати, ценами на австралийском рынке я был неприятно поражен.

Директор верфи «Пардон энд Фазерстоун» Джон Лукаш, сам завзятый яхтсмен и гонщик, вмиг понял, в чем дело. Ему не нужно было объяснять, как и почему «Полонез» опрокидывался в Индийском океане. Мы обсуждали с ним лишь такие вопросы, как устройство внутреннего поста управления яхтой или способ размещения балласта в корпусе.

Через два дня «Полонез» был поставлен на слип. Два рыжих мастера, Мик и Ник, с места в карьер взялись за работу. К ним присоединился еще механик Войцех Смялэк (по-польски не говорящий ни слова!). В большой парусной мастерской мои мольбы выслушали неохотно, но паруса в починку взяли.

Работа закипела. Ежедневно в восемь часов утра на палубе появлялись Мик и Ник, чуть позже приходили местные поляки, расположенные ко мне очень дружески. Мариан Смялэк (вовсе не родственник Войцеха) влезал на мачту, Ежи Орловский красил борта, а Павел Подлеска, известный фаготист, готовил к погрузке груду консервов, напевая сильным голосом «Пошла Каролинка…»

«Полонез» готовился к плаванию с учетом опрокидываний. Для увеличения центра тяжести был добавлен балласт — оловянные бруски, которые крепились в льялах и зашивались досками, чтобы в случае опрокидывания яхты они не упали на потолок. Кокпит, эта дыра в палубе, был заделан заподлицо с нею, а вход практически спрятался за переборкой из клееной фанеры. Над палубой выступала лишь крышка, плотно закрывавшая это единственное оставшееся незаделанным отверстие. Погнутую бизань-мачту сняли, а румпель удлинили, и теперь можно было открыть крышку входного люка и достать его рукой, не выходя наружу. Кроме того, привод рулевого колеса можно было запустить изнутри на случай, если вода будет заливать палубу или проникать внутрь. Закрытый наглухо, из своего добровольного заточения я мог смотреть через прозрачный плексигласовый купол и управлять яхтой. Чтобы пол не выпадал, его надежно закрепили. Правда, внешний вид его от этого пострадал. Столяр Альфонс Кухицкий сделал и прикрепил к полу и потолку (!) ажурные ящики для разных мелких предметов, которые обычно имеют склонность летать по каюте при большом крене яхты.

Почти в последнюю минуту из Англии пришло подруливающее устройство, а из Польши — тросы для такелажа. Я очень устал, но был счастлив, что сделал все, что можно было в этих условиях, и снова был готов отправиться в путь. Жаль только, что не удалось побывать на горе Веллингтон, осмотреть Хобарт, увидеть остатки парусника Конрада «Отаго». Зато я знал, что труд и забота, столь щедро отданные «Полонезу», воздадутся мне сторицей. Прочная и солидная от рождения яхта теперь приобрела мощь танка, правда, немного потеряла от этого в гоночных качествах и красоте.

Закончив ремонт, я решил отказаться от отдыха и осмотра достопримечательностей и сразу же выйти в море. Через несколько недель кончалось лето, которое, не считая прочности и солидности яхты, давало мне шанс одолеть «ревущие сороковые». А если поспешить, то можно дойти до Горна к концу февраля.

Прощание с Тасманией

Мне захотелось опять пофорсить, и, вместо того чтобы спокойно отчалить на двигателе, я поднял все паруса еще у причала. Под полными парусами я выходил и из Ньюпорта и из Кейптауна: вид крылатой яхты компенсирует все трудности. Итак, я поставил грот. Яхту удерживал у причала всего один трос. Затем быстро поставил два передних паруса кливер и малую геную. «Полонез» захлопал парусами в линии ветра. Я решил повременить отдавать швартовы, пока нос яхты, повернутый к причалу, не развернется немного влево — в сторону открытой воды. Однако его повело вправо, и яхта, несмотря на то что паруса были ослаблены, пошла вперед, на каменистый берег. Я соображал: если придержать швартовы, то яхта сильно стукнется о причал. После этого мне нужно будет повторить весь маневр с начала, т. е. с постановки парусов. Я решил попробовать сделать небольшой круг в тесном пространстве — между концом причала и каменистым берегом.

— Держите! — закричал я, и швартов упал с причала.

На берегу стояла толпа людей — знакомые и незнакомые яхтсмены, представители прессы и телевидения, болельщики. Все смотрели, как «Полонез» разворачивается, набирая скорость. Но, вероятно, ни один из них не считал уходящих секунд, кроме меня. Стукнет или не стукнет? Камни стремительно приближались. Мне уже слышался резкий удар и скрежет балласта по дну, виделась накрененная на бок яхта, неожиданно застопоренная. Между тем скорость все увеличивалась, и руль начал действовать лучше. Я уже мчался вдоль берега в сторону скалистого мыса. Отдав руль, а возобновил маневр. «Полонез», послушный каждому движению руля, пошел в крутой разворот в момент, когда паруса перекинулись при повороте на другую сторону. Мыс отодвинулся на расстояние двух длин яхты. Я быстро выбрал шкоты и установил подруливающее устройство на нужный курс. Только после этого отер пот со лба и оглянулся — помахать рукой на прощание. Но причал был уже далеко, и разглядеть кого-либо стало почти невозможно.

Быстро плыть по заливу Санди под защитой мыса было удовольствием. Но миновав его, «Полонез» выскочил на сильно взволнованный Дервент Ривер, вдоль которого дул холодный ветер. Волны сразу забрызгали палубу и нижнюю часть парусов, не говоря уже обо мне. Надев штормовую одежду, я отправился в трудное плавание против ветра.

Залив Сторм славится штормовой погодой, и ветер, которым он меня встретил, вполне оправдывал его название. На сравнительно мелкой воде дыбились короткие и крутые волны, кидавшие яхту во все стороны, что было очень неприятно. Теперь я шел одним галсом в сторону грозного островка Тасман-Айленд. В Хобарте меня предупреждали, что от него лучше держаться подальше. Возле этого острова с высокими берегами образуются водовороты, а ветры достигают здесь ураганной силы и дуют с разных сторон. Кроме того, как сказал мне архитектор и яхтсмен Лех Куля, живущий постоянно в Хобарте, именно Тасман-Айленд является рубежом плохой погоды, идущей от Антарктиды.

«Раз ты за винкелем (углом), ты — в безопасности», — гласит местная пословица. Хотя всем мореплавателям это известно, ни в лоциях, ни в атласах никакой информации не дается. Но мне и не нужно было знать больше. Я решил держаться подальше.

Ветер усилился еще, и плавание становилось слишком острым. Спустив грот, я привязывал полотнище на гике, когда сбоку ударила крутая волна. Я не видал ее, да и не думал, что в такую погоду требуется особое внимание. Однако я глубоко заблуждался. Яхта неожиданно легла бортом на воду, и палуба, превратившись в вертикальную стенку, убежала у меня из-под ног. Мне было не удержаться на мокром и скользком бревне, и я сорвался в воду, словно созревший плод. Это было очень глупо. Мне кажется, что точно так же должен чувствовать себя жокей, вдруг вылетевший из седла на ровной дорожке.

«Полонез» сразу же вернулся в нормальное положение, а вместе с ним и я, сидевший на краю палубы. Меня спасла стойка релинга, ушедшая в тот момент под воду. На таких стойках крепятся два стальных тросика, образующих иллюзорный барьерчик по краю палубы. Если бы я попал между стойками, то наверняка бы пролетел и между тросиками. А так я только больно стукнулся коленкой, чем остался даже доволен.

Промокнув до нитки, я спустился вниз, чтобы переодеться и немного согреться. И решил, что стучать зубами от страха буду не сейчас, а потом во время плавания через Тасманово море и Тихий океан.

К берегам Антарктиды

С полудня штормит — Тасманово море показывает свои белые клыки. Ветер срывает с волн пенистые гребни и уносит их, наполнив воздухом. Волны ударяют в яхту мягко, и только мачта дрожит от вибрации штормового паруса. Дует с севера, а я пытаюсь плыть на юго-восток, в сторону острова Стьюарт, — к южному мысу Новой Зеландии. Я лежу на койке и стараюсь не слушать мрачного завывания ветра, хотя это трудно. Наверху работы для меня нет, пока снова что-нибудь не «откажет». И я лежу, потому что на койке легче всего удержаться, в чем мне пришлось скоро убедиться снова.

Как всегда, волна ударяет мягко, но где-то на подветренной стороне разверзается пропасть, в которую «Полонез» просто падает. Койка вместе со мной поднимается высоко вверх, выше койки другого борта. А все, что находилось в пределах камбуза, со страшным грохотом летит на пол и на противоположную стенку. Яхта тотчас же выпрямляется. По прибору видно, что она привелась к ветру. Подруливающее устройство перестало действовать. Одним махом я перепрыгиваю через штурманский стол и приземляюсь на полу, неожиданно поскользнувшись на масле, разлившемся из разбитой бутылки. Оставленный в кастрюле ужин теперь можно только вытереть, но это потом. Сперва нужно открыть крышку входного люка. В лицо ударяет ветер, но я к этому готов. Следующим прыжком я оказываюсь на корме, за нею тянется вылетевшее из гнезда перо подруливающего устройства. К счастью, в его новой конструкции, полученной из Англии в Хобарте, перо автоматически выпадает. Я спускаюсь на специальную маленькую ступеньку за кормой, достаю ногой перо и водворяю его на место. Предохранитель защелкивается — до очередной перегрузки устройства.

Само собой разумеется, я снова промок. Установив яхту на курс, возвращаюсь в каюту. Собираю осколки разбитых тарелок (термосы разбились уже давно), вытираю с пола еду, которая выглядит весьма неаппетитно, и пытаюсь ликвидировать каток, образованный растекшимся маслом. Повторять такие экзерсисы не хотелось бы, и я засовываю оставшуюся кухонную утварь в надежные места на случай, если потолок снова станет полом. По ветру «Полонез» идет спокойнее, и я меняю курс, хотя это меня совершенно не устраивает.

Уже несколько часов ветер не ослабевает и не меняет направления. Я не могу ни остановиться, ни плыть в нужную сторону из опасения, что яхта или опрокинется, или сильно накренится на волне. Мы плывем на юг и находимся уже на широте острова Стьюарт.

Ночь очень бурная. «Полонез» пляшет на волнах, и время от времени сильный удар какой-нибудь из них выводит из равновесия подруливающее устройство. Но стоит мне подумать о ручном управлении, как яхта возвращается на нужный курс. О сне не может быть и речи. Ежеминутно я посматриваю через купол, однако в темноте мало что увидишь. Слышны лишь неумолкаемый вой ветра и шипение волн.

Как в аналогичных условиях вели себя другие яхтсмены-одиночки? Рассказы тех немногих из них, что прошли этой же трассой, я помню почти наизусть. По моему мнению, примерно так же проходило плавание Чичестера, Роуза и Нокс-Джонстона. Все трое шли почти тем же путем, которым плывет сейчас «Полонез». В моей библиотечке книги этих яхтсменов — самые потрепанные, так часто я ими пользуюсь. По выходе из Сиднея Чичестер писал, что он не очень надеялся увидеться когда-нибудь со своей женой. И это после того, как его яхту основательно модернизировали на верфи, предоставленной в его распоряжение. В Тасмановом море его яхта все же опрокинулась, правда, гораздо севернее (и погода там должна была быть намного лучше, чем здесь) — Новую Зеландию Чичестер обходил с севера.

Неприятности в Тасмановом море были и у Алека Роуза. Ему пришлось высадиться в Новой Зеландии, потому что на мачте лопнула топовая оковка. А Робин Нокс-Джонстон при сильном шторме проходил проливом Фово между островами Стьюарт и Южный. Но ни один из них по разным причинам, не плыл к югу от острова Стьюарт. Какие отсюда я должен сделать выводы? Тут, по словам Чичестера, верно только одно: «в ревущих сороковых» никто не может быть уверен в завтрашнем дне.

Ночь на исходе, а яхта все мчится на юг. Давно следовало бы повернуть на восток, но пока ветер не стихнет хоть немного, делать этого нельзя. Впереди — Антарктида и айсберги.

В тряске и хаосе звуков связь с Гдыней кажется необъяснимым явлением. Узнав мои координаты и самочувствие (как всегда отличное), оператор резонно замечает, что я заплыл слишком далеко на юг. Я улыбаюсь про себя и отвечаю ему:

— Мне хочется прислать вам весточку от пингвинов!

В Тихом океане

Баунти

Никто не может сказать мне, куда следует плыть. После столь необычных приключений в Индийском океане я предпочитал идти через Тихий океан самым безопасным и одновременно самым быстрым путем. Безопаснее всего было бы плыть как можно севернее — в зоне переменных ветров, а быстрее всего — к югу от Новой Зеландии, в зоне «неистовых пятидесятых». Мне очень хотелось обогнуть мыс Горн до того, как кончится лето, и я вышел из Хобарта на юго-восток наикратчайшей трассой — через Тасманово море.

Приняв решение обойти Новую Зеландию с юга, я понимал, что придется встретиться или с островом Стьюарт, или с архипелагом Снарес. Как и все мореплаватели, больше всего я опасался земли перед носом судна. А посоветовать мне, что же лучше — идти проливом Фово между островом Южный и островом Стьюарт, либо между островами Стьюарт и Снарес, либо южнее обоих этих островов, — никто не мог. Погода могла быть плохой всюду, но чем дальше на юг, тем она хуже. Но и в хорошую погоду пролив не менее опасен из-за сильных течений и бесчисленных рифов в нем.

Итак, советчиков у меня не было, а эра клиперов давно миновала (впрочем, между «Полонезом» и клиперами было мало общего). Теперь мореплаватели обычно не проходят мимо Новой Зеландии без остановки. Что же касается меня, то я хотел бы как можно скорее миновать мыс Горн.

Но когда два нерешительных пешехода хотят разминуться… Вместо того чтобы обойти Снарес мористее, я едва не налетел на его зловещие скалы. Судя по карте этот остров должен был быть прямо по носу яхты. Его скалистые берега были бы отлично видны, но стояла ночь. Что за адская ночь! В другое время я мечтал бы о таких условиях: свежий западный ветер и мелкий дождь, который ничуть не мешает, когда сидишь под палубой в каюте. А сейчас с палубы я высматривал во тьме, не замаячат ли впереди высокие скалы. И хотя вероятность столкновения с небольшими островками на глубокой воде была незначительной, заставить себя лечь спать я не мог.

Кланяясь на обе стороны, «Полонез» мчался в мокрую темень. От бортов отваливались белые пласты фосфоресцирующей воды, за кормой в кильватер тянулась зеленоватая водяная коса, исчезающая в море и дожде. Если бы ночь была ясной, я наверняка разглядел бы темные контуры земли и не боялся бы так столкновения с нею. Между тем ничего не происходило, а беспокойство все возрастало. Я напряженно смотрел вперед, прикидывая в уме, какое влияние могут оказать на курс яхты течения. В точность показаний компаса я перестал верить и полагал, что лаг тоже «врет». Короче говоря, я не знал, где нахожусь. Впрочем, такое состояние для яхтсмена-одиночки в открытом океане — совершенно нормальное. В первый же солнечный день я смогу исправить все ошибки, допущенные приборами, и свои собственные, и точно определить координаты. Но как сделать это ночью, да еще когда перед носом скалы?

Чтобы обрести покой на ближайшие недели, я должен был непременно увидеть эти скалы. Мне было необходимо убедиться в том, что я правильно плыву, и проверить свое местоположение… Я решил дождаться рассвета и спустил сначала один парус, потом второй. «Полонез», потеряв скорость, беспомощно закачался на волнах.

Наступивший день был туманным и дождливым. Снова «Полонез» мчался на всех парусах, оставляя позади милю за милей. Вокруг — никакого намека на острова. Я сменил курс, не теряя надежды увидеть гористые берега острова Стьюарт, — я знал, что он где-то впереди, за туманной стеной. Но местоположения своего я по-прежнему не знал, а по сигналам далеких африканских и европейских радиомаяков ориентироваться было невозможно.

Я проскочил мимо островов Снарес и Стьюарт и вышел в Тихий океан, так и не поняв, что же испортилось (кроме погоды): секстант, хронометр, лаг или компас. Солнце показалось только через два дня, и я смог определиться астрономически, однако даже после этого мои сомнения ничуть не уменьшились.

Моему удивлению не было границ, когда в тот же день после полудня я увидел Баунти — архипелаг островов, не таких гористых, как Снарес. Небольшие серые холмики возвышались над синей водой там, где они и должны были быть, — чуть в стороне от курса «Полонеза». Лишь из-за неверия в правильность счислений в последние дни я потерял надежду увидеть эти острова. Вероятно, первооткрыватель их, знаменитый капитан Блай, был удивлен меньше меня.

Теперь я плыл на расстоянии нескольких десятков миль от островов и видел над ними тучи птиц. Я знал глубины между островками и места, где можно безопасно высадиться, — эти сведения я почерпнул из лоций. От вида самих островов меня распирала гордость за свои успехи в навигации. Я плыл правильно и больше не сомневался в показаниях лага и компаса. И если бы меня спросили сейчас, знаю ли я, где нахожусь, я вознегодовал бы.

Два воскресенья

Я проснулся в пять часов утра от боли в горле. Конечно, орать вчера во всю глотку дельфинам: «Эй, моряк…» и «Властелином моря станет только тот из нас…» не было нужды. Кто-кто, а дельфины остались репертуаром довольны. Они скакали перед яхтой и плясали под килем. Но и мою радость можно было понять: более чем в тысяче миль от Тасмании я сумел определиться по мрачным куполообразным холмам, называемым Баунти. Ошибка составляла всего несколько миль…

В тот вечер я долго потирал ногами в спальном мешке, пока не согрелся и не заснул. Не удивительно, что вылезать из тепла у меня не было ни малейшей охоты, но нужда оказалась сильнее.

Во второй раз я позволил себе встать около десяти часов: в конце концов воскресенье сегодня или нет?! Да, сегодня у меня воскресенье и завтра тоже будет воскресенье, так как я пересеку Международную границу перемены дат.

Сколько ни рассуждай о логике времени, а дважды прожить один и тот же день — событие. Размышляя таким образом, я приступил к «проживанию» первого воскресенья, угостив себя грейпфрутами с сахаром. Потом подумал, не вернуться ли мне на койку и не проспать ли весь этот день, коль скоро завтра снова будет тот же самый день. Но ветер переменил направление на западное, затем на северо-западное и нужно было установить паруса сообразно новому курсу. К тому же я заметил, что ослабло крепление подруливающего устройства. Полез в ящик с инструментами и запчастями за шестигранным ключом и извлек оттуда свежие помидоры (правда, уже не очень свежие), которые у меня «живут» тут до съедения. Полакомился ими, потом скоренько определил по солнцу местоположение и осмотрел в зеркале секстанта свой левый глаз. Он докучает мне уже несколько дней, и улучшения пока не видно.

Перед обедом прочитал от корки до корки праздничную «Культуру», что ненадолго отвлекло внимание от понижающегося давления. На обед — бульон и гигантская порция австралийского консервированного мяса с рисом, которое по вкусу было похоже на консервы для собак. Положение спасла только бутылка вина.

Тем временем небо затянула нежная вуаль перисто-слоистых облаков и стрелка барометра стронулась с места. Вот холера! Все признаки на небе и земле… Изменение направления ветра, типичные формы облаков и понижение давления предвещали, осторожно говоря, очередные неприятности. Мне как будто вынесли условно смертный приговор…

Вечером разразился шторм. Гребни волн взлетают в воздух, но это еще не самое худшее. Ветер воет, идет дождь. Через каждые полчаса посматриваю на барометр и жду, когда рев ветра перейдет в сплошной вой. «Полонез» летит, словно перепуганная утка, со скоростью шесть узлов под самым маленьким стакселем — штормовым.

Наступает ночь. От сознания, что «Полонез» обречен на опрокидывание, если шторм усилится, у меня исчезает аппетит. Я вдруг сильно затосковал по блондинке с зелеными глазами, от которой меня отделяли 12 тысяч миль…

Связь с Гдыней на минуту поглощает все мое внимание. Новости ошеломляющие: к Горну плывут еще две польские яхты — «Эврос» и «Константы Мацеевич». А ведь как я «прощупывал» всех яхтсменов, чтобы не спутать чьих-нибудь планов! Особенно тех, кто нацеливался на завоевание Горна в это же время. И вот вам, пожалуйста! Теперь я могу и не стараться, все равно кто-то «сделает» Горн для Польши. Волны и ветер напоминают, что добиться этого будет нелегко ни мне, ни моим товарищам.

Я смотрю на барометр и опять чертыхаюсь. У меня такое чувство, словно из-под ног стремительно убегает пол лифта, и если так будет продолжаться, то скоро стрелке барометра некуда будет отклоняться. Я злюсь на погоду и на товарищей, которым придется штормовать у чилийских и аргентинских берегов. Мало мне огорчений с одной яхтой, так теперь я должен переживать за три. Что будет стоить одна жизнь, если «Полонез» одолеет «ревущие сороковые», а какая-нибудь из этих двух яхт нет?

Я глубоко убежден, что «Полонез» подготовлен и оборудован лучше, чем эти яхты. В трудное плавание его снаряжали мастера четырех континентов, каждый раз улучшая мореходные качества яхты. И несмотря на это, я считал, что у меня есть только 50 шансов из ста выжить (Чичестеру тоже больше не давали). Ведь в «ревущих сороковых» гребень вздыбившейся волны может ударить любую яхту с такой силой, что она перевернется вокруг своей оси. Поверят ли этому мои товарищи, пока не поздно?[18]

Да что там говорить. Я бросаюсь на койку и начинаю маршировать в спальном мешке, чтобы согреться. Сосредоточиваю на этом все свое внимание и незаметно засыпаю, отключившись от ударов волн и рева ветра.

Перемена даты

Утром я записал в журнале дату и день недели. Запись была точно такой же, как накануне: «21.01, воскресенье». Шторм немного утих, и внутрь яхты перестала просачиваться через все щели вода. Серое море, на небе — серые чудовища из растрепанных ветром туч. «Полонез» идет чуть медленнее, по-прежнему под одним штормовым парусочком, но поднять какой-нибудь парус побольше я не решаюсь, пока падает давление.

К полудню давление перестало изменяться и я поставил второй стаксель. Тут мне припомнилось, что в штормовую погоду на яхтах внимание от нее отвлекали чисткой картошки. Поэтому на обед у меня был гуляш с картофельным пюре и салат из помидоров с огурцами и сметаной. К удивлению, этот обед не показался мне особенным — и в Тихом океане, и на Балтике картошка была одного вкуса.

Я разложил карты, нанес новые координаты и с удовлетворением отметил, что мне с «Полонезом» удалось превзойти достижения «соперников» прошлых лет — Чичестера, Нокс-Джонстона и Роуза: от берегов Австралии пробег «Полонеза» составил 12 дней, «Джипси Мот-IV» и «Суахили» — 17, а «Лавли леди» — 27. Правда, о том, что у них были серьезные аварии, я деликатно умалчиваю.

Международная граница перемены дат — камень преткновения для всех мореплавателей на пути вокруг света. Раздумываю, как теперь быть с астрономическими таблицами: дата одна, а дня — два. Данными одного и того же дня дважды воспользоваться невозможно, поскольку они меняются ежечасно, вне зависимости от такого трюка, как граница перемены дат. Как же мне определять текущую деклинацию и азимут? К счастью, суша далеко и у меня есть время приспособиться к этой умственной эквилибристике, чтобы откорректировать возможные ошибки в счислении. Я попытался представить себе, как чувствуют себя жители Лондона, которым чаще других приходится иметь дело со временем по Гринвичу. Разумеется, никаких волнений по поводу дней-двойников они не испытывают, а мое второе воскресенье у них — обычный понедельник. Следовательно, искомые на сегодняшний день данные находятся под другой датой. Как разобраться в этой двойной бухгалтерии?

Повторная проверка астрономических таблиц мне нисколько не помогает. Смешно — задача детская, но ведь можно допустить по неведению существенную ошибку, которая приведет к тому, что по носу яхты окажется неожиданно суша. Скорее всего — Огненная Земля. Я уже воображаю, как, сменив курс, обхожу невидимый Горн и плыву по Атлантике, будучи уверенным, что это Тихий океан.

Тогда я решил вообще отказаться от второго воскресенья. На этот день «Полонез» был подвешен во временной пустоте, а в навигационном альманахе я перечеркнул с одной стороны половину субботы, а с другой — половину понедельника и получил таким образом еще одно воскресенье.

Я опять подумал о жителях Лондона. Когда меняется дата, у них полночь, а у меня полдень, но поскольку я пользуюсь временем по Гринвичу, мне необходимо смириться с тем, что сейчас ночь, хотя на самом деле день. Чертова логика. Очень удачно заметил Чичестер: «Граница перемены дат, с тех пор как ее открыли, вызывает у мореплавателей головную боль». Мало того, сам Чичестер, можно сказать профессиональный моряк, ошибся в этот момент на 28 миль, не сориентировавшись, что лаг «врет» (точно так же было на «Полонезе»). Чтобы оправдаться перед самим собой за все допущенные ошибки, я решил посвятить следующие, уже нормальные дни их исправлению.

Тем временем в такелаже перестал завывать ветер. Сильно взволнованное море, лишенное злых бурунов, бросало «Полонез» из одной долины в другую. Я посмотрел на барометр — давление не поднималось, но и не падало — и рискнул поставить грот. На мачту взвился большой парус, яхта стала меньше подскакивать. Под напором ветра «Полонез» успокоился и, зарываясь носом в волны, начал пробиваться на восток.

Штормы на привязи

Я рассчитываю, что до края моей карты — юго-восточной части Тихого океана — нужно плыть еще целую неделю. Потом мне понадобится очередная карта — с контурами Южной Америки, у которой на хвостике будет мыс Горн. В эту карту я пока не заглядываю, чтобы не расстраиваться при виде большого чистого листа бумаги соответствующей части океана, которую мне нужно еще преодолеть.

Погода солнечная, давление повышается, но ветер крепчает. Я занят чтением писем незнакомых мне корреспондентов — в Хобарте не хватило на это времени. Судя по письмам, у меня много друзей, которые очень хотят, чтобы я доплыл. Смотрю на барометр: давление опять падает. Один мощный шторм — а снижающееся давление предсказывает его, как это уже не раз бывало, — и о «Полонезе» никто больше не услышит. Откуда такая уверенность у моих болельщиков, что я продержусь до Горна? Если Чичестеру давали не больше 50 шансов из ста, то могу ли я надеяться на большее?