Восьмой аспект восьмеричного пути – правильное самадхи, или правильная поглощенность (саммасамадхи, или самь-яксамадхи), Самадхи означает «быть самим собой», – а это подразумевает связь с пространством ситуации. Это имеет отношение как к ситуациям нашей жизни, так и к сидячей медитации. Правильная поглощенность – это вовлеченность основательная и полная, когда нет двойственности. Во время сидячей медитации вы есть одно с техникой; в жизненных ситуациях окружающий мир тоже является частью вас самих. Поэтому вы не нуждаетесь в медитации как таковой, как если бы вы были личностью, отдельной от акта медитирования и от объекта медитации. Если вы едины с живой ситуацией, такой, как она есть, медитация просто совершается сама по себе.

Обет бодхисатвы

Прежде чем мы посвятим себя движению по пути бодхисатвы, мы должны сначала пройти хинаяну – узкий путь. Формально этот путь начинается с того момента, когда ученик находит убежище в будде, дхарме и сангхе, то есть в прямой линии учителей, в учении и в общине сотоварищей по странствию. Мы раскрываем свой невроз перед учителем, мы принимаем учение как путь и смиренно разделяем свои заблуждения со спутниками, такими же, как и мы, живыми существами. Символически мы покидаем родину, имущество и друзей; мы отказываемся от знакомой почвы, которая поддерживает наше эго, мы признаем беспомощность эго, его неспособность контролировать собственный мир и собственную безопасность. Мы оставляем свои стремления к главенству, самосохранению. Но то, что мы нашли убежище, не означает, что мы попадаем в зависимость от своего учителя, общины, от священных писаний. Это означает лишь отказ от поисков дома: мы становимся беженцами, одинокими личностями, которые должны зависеть только от самих себя. Учитель, спутник по странствию или священные писания могут показать нам на карте наше местонахождение, могут сообщить, куда мы могли бы пойти отсюда; но путешествие мы должны совершить сами. В сущности, нам не в состоянии помочь никто. Если мы будем стремиться к тому, чтобы облегчить свое одиночество, мы собьемся с пути. Вместо этого мы должны установить такие взаимоотношения с одиночеством, чтобы оно стало уединенностью.

В хинаяне упор делается на признание своих заблуждений. В махаяне мы признаем себя буддой, пробужденным – и действуем в соответствии с этим, даже несмотря на то, что здесь могут возникнуть всевозможные сомнения и проблемы. Принятие обета бодхисатвы и вступление на путь бодхисатвы считаются в писаниях актом пробуждения бодхи, или глубинного разума. Стать пробужденным – в этом заключается способность более ясно видеть свои заблуждения. Мы с трудом переносим неприятное зрелище своих скрытых страхов и надежд, легкомыслия и невроза – перед нами открывается такой перенаселенный мир! В то же время это зрелище весьма богато. Основная идея здесь в том, что если мы ищем родства с солнцем, то нам необходимо испытать родство и с облаками, которые закрывают солнце. Таким образом, бодхисатва относится положительно и к открытому солнцу, и к закрывающим его облакам. Но сначала эти облака, эти заблуждения, которые закрывают солнце, оказываются более важными. Когда мы стараемся освободиться от уз, то в первую очередь ощущаем связанность.

Итак, первая ступень, начальный пункт для того, чтобы стать пробужденным, чтобы присоединиться к семье будд, – это принятие обета бодхисатвы. По традиции этот обет принимается в присутствии духовного учителя, перед изображениями будд и священными писаниями – это символизирует присутствие прямой линии, семьи Будды. Практикующий дает обет, что с сегодняшнего дня и до самого просветления он посвящает свою жизнь работе с живыми существами и отказывается от достижения просветления для себя лично. Действительно, мы не в состоянии достичь просветления, пока не отбросим представление о «я», лично достигающем этого просветления. И до тех пор, пока в драме просветления присутствует центральный характер – – «я», обладающее определенными атрибутами, – нет никакой надежды на достижение просветления, потому что это ничей проект; это чрезвычайный, требующий напряженной работы проект, но его никто не осуществляет, никто не наблюдает за ним, не следит за его развертыванием. Мы не в состоянии перелить свое существо из нашего грязного старого сосуда в новый и чистый. Если мы проверим свой старый сосуд, то обнаружим, что это совершенно непрочная вещь. И такое понимание бескорыстия – отсутствия эго – может прийти только через практику медитации, которая имеет дело с беспорядочными мыслями и постепенно перерабатывает пять скандх в обратном направлении. Когда медитация становится привычным способом отношений с повседневной жизнью, человек может принять обет бодхисатвы. На этом этапе дисциплина становится внутренним свойством, а не навязанной нормой. Это подобно участию в интересном проекте, на который мы с увлечением тратим много времени и усилий; никому нет надобности подбадривать нас или угрожать нам; мы выполняем работу чисто интуитивно. Отождествление с природой будды – это работа нашей интуиции, нашей врожденной дисциплины.

Обет бодхисатвы признает существование заблуждений и хаоса – агрессивности, страсти, разочарованности, легкомыслия – как части нашего пути. Сам путь похож на оживленное широкое шоссе, на котором установлено множество заграждений: на нем ведутся строительные работы, происходит множество несчастных случаев, везде полиция. Дорога производит самое устрашающее впечатление. И все же она величественна, ибо это великая дорога. «Начиная с сегодняшнего дня до самого достижения просветления я желаю жить со своим хаосом и заблуждениями, а также с хаосом и заблуждениями всех живых существ. Я хочу разделить с ними наши взаимные заблуждения», Так что здесь никто не играет в игру «Кто выше». Бодхисаттва-это самый смиренный странник, который трудится на земле сансары, чтобы вырыть скрытые в ней сокровища.

Героизм

Путь бодхисатвы – это героический путь. В странах, где он впервые прокладывался, – в Тибете, Китае, Монголии, Японии, – люди суровы, заняты тяжелой работой, близки к земле. Стиль практики махаяны отражает героические качества этих людей – японскую традицию самураев, трудолюбие китайских крестьян, борьбу тибетцев с голой бесплодной землей. Однако свойственный этим народам героизм будничной жизни в Америке часто искажают и неверно истолковывают как жесткую воинственность и бездушную, регламентированную жизнь, жизнь робота. Первоначальный же смысл – это радость ощутить себя непобедимым, человеком, которому нечего терять, убежденным одиночкой. Конечно, иногда начинающие путь бодхисатвы испытывают некоторые колебания относительно такого отважного решения – отказаться от просветления, отдаться на милость живых существ и работать с ними, получая удовлетворение и гордость в деятельном сострадании. Они пугаются. В сутрах колебания иносказательно изображены как остановка в дверях родного дома: одна нога находится на улице, а другая еще за порогом, внутри жилища. Это миг серьезного испытания: сумеете ли вы преодолеть нерешительность и выйти на необитаемую землю улицы или же отступите обратно, под родную крышу? Хотите ли вы работать на благо всех живых существ или позволите себе погрузиться в ментальность архата, занятого собственным просветлением?

Подготовка к пути бодхисатвы заключается в объединении тела и ума: тело работает для ума, а ум для тела. Практика хинаяны, шаматха и випашьяна, делают ум точным, спокойным и ровным в положительном смысле: он пребывает именно здесь, а не мечтает, не спит, не воспринимает окружающее через дымку. Мы можем заварить чашку чаю так, как следует; можем как следует сварить еду и как следует подать ее – потому что тело и ум синхронизированы.

Теперь мы готовы совершить прыжок на путь бодхисатвы, раскрыться для радости труда с живыми существами, включая и самого себя. Бодхисаттва устанавливает дружбу с самим собою, как и с другими людьми. Для него не остается никаких таинственных уголков, внушающих подозрения; не могут возникнуть никакие неожиданности, способные разрушить духовную мудрость бодхисатвы, его достоинство и героизм. Это первая ступень, первый бхуми, первый духовный уровень.

Санскритское слово бхуми (тибетское га) означает «земля», «уровень», «почва», то есть основа, на которой вы можете установить отношения с самим собой и с другими. Здесь нет мистификации, нет заблуждений, это бесспорная твердь. Иными словами, это эквивалент глубинного здравого смысла, фундаментальное пребывание здесь. Поскольку бодхисатва знает свое тело и свой ум, знает, как относиться к ним обоим, весь процесс становится «искусным средством» (skillful means) в силу такой трансцендентальной безопасности. Это не пребывание в безопасном, защищенном месте, не наблюдение за собой с целью удостовериться, что все в порядке; это, скорее, пребывание в самой безопасности. Такая бесспорная безопасность приходит из осознания, что вы пробились через нечто. Вы оглядываетесь назад и понимаете, что все время были невероятным невротиком и параноиком, следили за каждым своим шагом, опасаясь, что можете утратить душевное здоровье, что ситуации постоянно чем-то вам угрожают. Теперь вы свободны от всех этих опасений и предвзятых мнений; вы обнаружили, что у вас есть нечто такое, что можно отдать, что вам нет надобности требовать чего-то от других, нет надобности все время чего-то желать, впервые вы богаты, вы обладаете изначальным, глубинным здоровьем. У вас есть что предложить; вы способны работать со своими собратьями, с живыми существами, вам больше не нужно успокаивать самого себя. Если вы нуждаетесь в успокоении – это душевная нищета: вы как бы все время проверяете себя: «Есть ли у меня это? Как бы мне сделать то?» Но бодхисатва радуется своему богатству, и его радость основана на опыте, а не на теории и несбыточных желаниях. Это так есть –непосредственно, фундаментально. Он по-настоящему богат – и потому находит радость в великодушии.

Таким образом, на уровне первого бхуми бодхисатва развивает великодушие. Он действует великодушно не для того, чтобы получить нечто взамен; он просто великодушен и излучает теплоту. Если вы делаете кому-то добро в общепринятом смысле, такое отношение имеет оттенок неравенства: вы как бы смотрите сверху вниз на того, кто менее удачлив, чем вы. «Я богат, а вы нуждаетесь в помощи, потому что вы не то, что я». Великодушие бодхисатвы не обязательно должно быть мягким и успокаивающим; оно может быть очень жестким или резким, потому что оно дает вам то, в чем вы действительно нуждаетесь, а не то, что доставит вам поверхностное удовольствие. Он не ожидает ничего взамен. Он может быть великодушным в физической сфере: давать пищу, одежду, жилище; он может проявлять великодушие в духовной сфере: давать пищу для ума, восстанавливать ваше душевное здоровье. Высший вид великодушия, согласно священным писаниям, это работа над состоянием ума другого человека. Но бодхисатва не переступает пределы собственного понимания – он считает себя скорее учеником, чем учителем. Не пытается он и покорить объект своего великодушия. Он осознает не только «себя и их», но также и пространство, общее для дающего и получающих. Восприятие совместного пространства представляет собой деятельность обостренного понимания, праджни.

Радостное великодушие первого бхуми сопровождается трансцендентальным знанием, праджней. Это знание есть результат практики випашьяны, основного метода обучения, унаследованного вами от практики хинаяны. Раскрытие навстречу радостному богатству первого бхуми одновременно приносит также и трансцендентальное знание. Слово праджня часто переводят как «мудрость», но предпочтительнее переводить этот термин словами «трансцендентальное знание», а словом «мудрость» пользоваться как эквивалентом джняны – медитативного состояния на тантрическом уровне, которое является более продвинутым по сравнению с праджней.

На уровне первого бхуми праджня включает прорыв, размывание границы между медитацией и немедитацией. Нет ощущения, что кто-то есть, что кто-то «осознает». Бодхисаттва может все еще практиковать свою дисциплину сидячей медитации, однако он начинает находить ее в определенном смысле неуместной и ненужной; это просто акт дисциплины. Фактически, когда он поднимается с коврика после медитации и принимает участие в повседневной жизни, это нисколько не меняет его душевного состояния. Его великодушное поведение постоянно. Иными словами, бодхисатва уже обладает остротой, пониманием, состоянием пробужденного ума. Вот почему его великодушие становится дана парамитой. (Дана значит «великодушие», пара – «другой», мита – «берег».) Это такое великодушие, которое выходит за пределы, достигает другого берега. Вы переходите через реку сансары, реку заблуждений, преодолеваете непрерывную цепную реакцию кармы, где каждая волна порождает новую волну подобно тому, как в электрическом токе каждая искорка электричества независима, но зажигает следующую.

Праджня – это трансценденция, прорыв через волевую цепную реакцию кармы. Но акт прорыва через кармическую Цепь может и сам породить некоторую цепную реакцию, потому что вы пробиваетесь через нечто и признаете факт прорыва. Возникает очень тонкая ситуация. Пока бодхисатва не достигнет десятого бхуми, он не в состоянии полностью разрубить цепь кармических оков, потому что признает, принимает сам акт прорыва. Праджня – это знание в том смысле, что вы все еще рассматриваете дхарму, или знание, как внешнее по отношению к вам; все еще существует подтверждение опыта, прорыв все еще переживается как событие, которое дает вам информацию, как событие, у которого вы учитесь. Бодхисаттва должен пройти через десять ступеней развития, чтобы преодолеть, отбросить наблюдателя – того, кто признает. Радостный процесс первого бхуми – это празднование отстранения от сансары, а не освобождения от нее, то есть бодхисатва все еще продолжает нести с собой элементы сансары.

Первый бхуми описывается в священных писаниях как состояние, когда вы выпили полчашки чая, а другая половина еще не выпита. Вы выбрали чай, заварили его, попробовали и начали пить, но пока не выпили всю чашку. Вы задержались, однако это не значит, что вы в ловушке; это значит, что вам предстоит работа – допить оставшийся чай. Для этого нужно сделать еще десять шагов. И тогда вам останется только вымыть чашку и поставить ее на место.

Разум земли

Второй бхуми именуется «незапятнанным» бхуми, он включает в себя шила парамиту, – свойство «моральности», или «дисциплины». Чистота бодхисатвы, на которую указывает шила парамигпа, основана на дружбе с самим собой, на любви к самому себе. Вы составляете компанию самому себе, вы вдохновляете сами себя. Вам не нужно подчинять себя, чтобы избежать искушений или следовать правилам или законам. Вы находите искушения малозначащими, а линии и указатели – менее необходимыми, потому что естественно следуете образцам поведения, которые соответствуют ситуациям. Нет надобности стараться сохранить чистоту, применять к своему естественному состоянию какой-то очиститель. Незапятнанность или чистота второго бхуми оказывается реализованной тогда, когда вы признаете свою природную чистоту.

Это подобно тому, как вы естественно чувствуете себя как дома в чистом и опрятном месте. Вам не нужно приспосабливаться к нему; если вы пытаетесь сделать это, то становитесь неподвижным и порождаете хаос. Таким образом, моральность бодхисатвы представляет собой естественный процесс. Неискусное действие становится неуместным. Бодхисаттва находит радость в общении с людьми, он не считает сострадательное действие своим долгом; он не имеет никаких догм относительно того, как ему действовать или какими должны быть другие люди. Он не пытается реформировать или преобразить кого бы то ни было из-за того, что люди не соответствуют его модели. Если люди стремятся обращать других в свое подобие, это значит, что они стараются успокоить самих себя, пользуясь обращением других как средством облегчить свои сомнения. Бодхисаттва не заинтересован в обращении; он уважает стиль жизни других людей, говорит их языком и дает им возможность развиваться в соответствии с их природой, а не делает из них отражения самого себя. Для того чтобы избавиться от стремления обращать других, требуется огромная дисциплина; бодхисатва тоже будет чувствовать сильное искушение говорить другим людям, какими им должно быть. Но вместо того, чтобы действовать в соответствии с этими порывами, бодхисатва рассматривает их как навоз, через который нужно перебраться, как выражение собственной неуверенности. Он больше не нуждается в такого рода подкреплении. Один тип дисциплины, известный под названием «собирание добродетели», связан с отношением к физическим предметам. Поскольку бодхисатва получил хорошую подготовку в медитации шаматхи и випашьяны, он не отнесется легкомысленно к чашке чая – не опрокинет ее. Он берет должным образом эту чашку, пьет чай и ставит чашку на место. В его действии не заключено никакого легкомыслия. Бодхичарьяватара (Bodhicaryavatara) отмечает, что, когда бодхисатва решает отдохнуть и садится на землю, он не забавляется рисованием на песке. Он не нуждается в бесконечных развлечениях, он просто сидит. Рисование на песке показалось бы ему некоторым усилием. Я надеюсь, что вы не примете это чересчур серьезно, не сделаете вывод, что если вы рисуете на песке, то не обладаете потенциальными возможностями бодхисатвы. Идея здесь в том, что если вы относитесь к своему окружению с уважением, то будете заботиться о нем, не станете смотреть на него легкомысленно. Как фотограф с почтением относится к своему аппарату, а профессор – к своим книгам, так и бодхисатва уважает землю. Легкомыслие для него тягостно. Существует качество «старого пса», или «сидящего быка»: он просто есть – именно он, именно такой. Лишнее движение – это легкомыслие. Конечно, бодхисатва может быть очень деятельным, а может быть и очень спокойным; но он никогда не поддается импульсу внезапного взрыва энергии: его действие отличается продуманным намерением и здравым смыслом – то есть оно не импульсивно.

Дисциплина бодхисатвы заключается в том, чтобы надлежащим образом относиться к земле, к своим внешним чувствам и уму. Он не заботится о психических феноменах или других мирах. Игнорирование земли в погоне за психическими феноменами подобно игре детей, которые пытаются найти золото в конце радуги. Нам не нужно проявлять заботу о космическом мире, о мире божеств, психических сил, ангелов или демонов, иначе мы можем утратить ориентацию в физическом мире, в котором живем; результатом будет безумие. Проверка разумности бодхисатвы заключается в том, как непосредственно он связан с землей. Все прочее уводит в сторону.

Терпение

Прежде чем рассматривать третий бхуми, я хотел бы подчеркнуть, что десять ступеней пути бодхисатвы к просветлению следует рассматривать как дорожные указатели, точки отсчета на карте, а не как события, отмечаемые празднованиями вроде дней рождения или окончания университета. На протяжении всего пути бодхисатвы нет никаких медалей за достижения. Каждая ступень, даже само просветление, напоминает различные стадии роста дерева. Первый бхуми – переживание чрезвычайно яркое: это как бы внезапный взрыв радости, понимание, что вы можете быть великодушным, можете раскрыться; но следующие бхуми – менее ярки. Один бхуми представляется вершиной горы, но за ним постепенно вырисовывается следующий бхуми; незаметно вы пересекаете границу между ними, незаметно подходите к началу следующего бхуми. Спрашивать о том, в каком бхуми вы находитесь, или разрабатывать программы курсов по достижению различных уровней – легкомыслие. Это очень постепенный, незаметный процесс.

Терпение – парамита первых трех бхуми – неразрывно связано с той идеей, что бодхисатва не желает быть буддой, предпочитает работать с живыми существами и спасать их от заблуждений. Терпение подразумевает также героизм, в том смысле, что бодхисатве нечего терять. Практика медитации, связанная с терпением, работает с понятием территории. Нет территории вашей или чужой, каждый человек находится на ничейной земле. Не добиваясь просветления для личной выгоды эго, вы не нуждаетесь и в территории, так что ваше пространство становится общественным участком, землей, не имеющей владельца. Ничейная земля –это свободное пространство, неподвластное законам какого-то правительства. Вы свободны делать там все что угодно; никто не может предъявлять к вам какие-либо требования, поэтому вы можете позволить себе ждать – быть терпеливым. Поскольку нет никаких обязательств, вы свободны от времени – не так чтобы не помнить, который час, а в том смысле, что вы свободны от принудительных обязательств держаться в границах времени.

Терпение не означает выносливости в перенесении боли, не означает, что вы позволите кому-то мучить вас, сколько ему заблагорассудится. Бодхисаттва одним ударом повергает мучителя и защищает себя, это простой здравый смысл. Фактически удар бодхисатвы сильнее, потому что он не может быть импульсивным или легкомысленным. Бодхисаттва обладает большой силой; ничто не в состоянии поколебать его, его действия спокойны, обдуманны и отличаются охранительными свойствами. Поскольку между ним и другими людьми существует пространство, он не чувствует какой-либо угрозы, однако он очень осторожен. Он внимательно рассматривает всю окружающую обстановку, выясняя обстоятельства, которыми следует заниматься. На ничейной земле действует как терпение, так и разумная осторожность. Поэтому бодхисатва может совершить прыжок, подобный прыжку тигра, вонзить когти, укусить, сокрушить. Ему не помешают общепринятая мораль или идиотское сострадание. Он не боится подчинять то, что должно быть подчинено, разрушить то, что нуждается в разрушении, приветствовать то, что заслуживает приветствия.

В общепринятом понимании терпение означает, что мы должны быть очень добры, ждать и сдерживать свой темперамент, подавлять беспокойство. Дожидаясь кого-то, мы курим сигареты, читаем, ходим взад и вперед, чтобы сохранить спокойствие. Когда нам говорят: «Извините, я опоздал», мы отвечаем: «Ничего, я с удовольствием провел время, я смотрел на окрестности, беседовал с прохожими. Приступим же к делу. Я рад, что вы пришли». Хотя мы притворяемся, что не беспокоимся о времени, в действительности мы насильно загнаны в жизнь по часам, поэтому наши уверения в том, что нас не беспокоит время, и наше стремление скрыть гнев оказываются лицемерными. Бодхисаттва же свободен от вынужденных тревог по поводу времени; он может спокойно сидеть, не чувствуя, что чего-то «ждет». Хотя в действиях бодхисатвы нет ощущения времени, это не значит, что он делает все настолько медленно, что действие становится неэффективным. На самом деле он всегда продуктивен в действиях, потому что его действия непосредственны и упорны, его ничто не отвлекает, ему ничто не препятствует. Он не жалуется в общепринятом смысле, но указывает на непорядки в организации или на невротическое поведение работающих. Он не выражает недовольства такими явлениями, а относится к ним как к фактам, которые нуждаются в исправлении. Это выглядит хорошей стратегией для бизнесмена, но, если человек не отдался всецело процессу движения по пути бодхисатвы, подобное спокойствие для него невозможно.

Традиция

Вирья – парамита четвертого бхуми – означает удовольствие от труда и упорную работу с любым материалом, с любым объектом труда, который нам представляется, – с состоянием нашего ума, с традициями, с обществом. Задача не в том, чтобы выступать за или против традиций, за или против нашего состояния ума или нашего общества; задача в том, чтобы найти в них удовольствие и затем работать с ними. Недостаточно поверхностно отвергать различные аспекты окружающего мира. Просто отказываться от традиционной морали как от старомодной, тесной, устаревшего фасона одежды, а затем заменять ее современной, свободной, «модной» моралью – это было бы чрезмерным простодушием. Многие молодые люди полностью отвергают традицию, даже сам ее запах, они не видят в ней ничего истинного: «Я несчастлив, я невротичен из-за них всех – из-за родителей, учителей, окружающих, политических деятелей, психиатров, капиталистов, священников, компьютеров, ученых». Мы осуждаем правительство, школы, церкви, синагоги, больницы. Но в таком отношении просматривается некоторая неуверенность. Не может ли быть так, что в общепринятом, традиционном, есть какая-то истина? «Что же, если это и так, я воспользуюсь только тем, что имеет смысл для меня, а остальное отброшу». Мы хотим оправдать свое существование, представляясь хорошим человеком, этаким маленьким Христом или Буддой. Такая застенчивая попытка придать себе достоверность, создать свой стиль есть не что иное, как еще одна форма духовного материализма. Мы пытаемся отмежеваться от любого известного стиля и оправдываем себя с помощью идей, облачающих наш бунт в одежды очаровательной фантазии.

Напротив, бодхисатва прочно укоренен в традициях своего общества; однако он не чувствует себя обязанным следовать им. Он не боится сделать новый шаг, но если он выходит из традиции, то именно потому, что знает ее достаточно хорошо. Сначала нужно вступить в традицию, понять ее вполне, понять свойственные ей глупые и мудрые аспекты, понять, почему люди загипнотизированы ее догмами; необходимо уяснить, какая мудрость – если она существует – скрывается за догмой. После этого можно выйти из традиции, и это – здравый смысл.

Традиционный способ быть хорошим человеком состоит в том, чтобы устранить всякую окраску, всякое разнообразие. Вы маскируетесь и смешиваетесь с социальным ландшафтом; вы становитесь белым. Белый цвет ассоциируется с чистотой, мягкостью, ясностью, презентабельностью. Но если вы хотите стать чрезвычайно хорошим гражданином, вам необходимо прибавить к белому немного цвета. Чтобы улучшать общество, нужен какой-то цвет – для контраста с белым.

Бодхисаттва не связан белым, не связан законом, условностями или традиционной моралью; в то же время он не убьет никого на месте в приступе злости, не накинется на женщину прямо на улице, почувствовав к ней страсть. Обычно в подобной ситуации человек колеблется, опасаясь попасть в неудобное положение, сделать что-то неприличное, совершить нечто порочное. «Мне нельзя этого делать, это неправильно». Возникают едва заметные побуждения – мы отбрасываем их – накапливается депрессия. «Хотелось бы это сделать, но вот общество (или совесть) не позволяет». Но, пожалуй, в нашем колебании есть нечто большее: возможно, это наш изначальный здравый смысл удерживает нас от импульсивных действий.

Здравый смысл лежит где-то между запретами условной морали и свободой крайних импульсов, но это промежуточное пространство весьма неопределенно. Бодхисаттва находит удовольствие в игре между нерешительностью и крайней импульсивностью: любо посмотреть на это – и само по себе подобное удовольствие есть образец здравого смысла. Удовольствие состоит в том, чтобы открыть глаза на всю ситуацию в целом, а не рассматривать ее с той или иной точки зрения. Бодхисаттва не становится в позицию отрицания условностей, не отводит душу мрачным зубоскальством, не навязывает себя миру. Не защищает он и слепых догм, не пытается, пятясь от страха, втиснуть мир в неподвижные идеи и правила, приспособить мир к ним. Бодхисаттва наслаждается полярностями, не впадая ни в одну из них. Он воспринимает то, что происходит, как некое послание, он исследует его все дальше и дальше; конфликт между полярностями становится его вдохновением. Для того чтобы стать коммунистом, вам нужна модель того, что не является коммунизмом, а это значит, что вы должны понимать капитализм; капитализм оказывается вашим вдохновением.

Бодхисаттву вдохновляет война между умом пробужденным и умом сансарическим: сансарический строй психики – это вдохновение для психики пробужденной. Нам не нужно изменять себя, не нужно отрицать то, чем мы являемся. Мы можем пользоваться тем, чем являемся, как источником вдохновения. Таким образом, вирья, четвертый бхуми, – это радостная и трудная работа с любым доступным нам объектом труда: со своими неврозами, со своим здравым смыслом, с культурой, с обществом. Мы не придерживаемся сектантских различий, не утверждаем свое превосходство, а радуемся тому, что есть, и работаем с ним.

Дзэн и праджня

Парамита пятого бхуми – всеохватывающее осознание. Это медитативное состояние в индийской традиции называется дхьяна (dhyana), в китайской – чань (ch'an), в японской – дзэн. Все эти термины означают состояние полной вовлеченности без центра и без периферии. Если есть центр и есть периферия, тогда состояние нашего ума перестает быть состоянием полной вовлеченности, потому что нам приходится оглядываться на две стороны и неминуемо возникает чувство полярности.

Итак, дхьяна, или дзэн, представляет собой состояние без наблюдателя. Когда мы говорим об осознании в поверхностном смысле, мы имеем в виду эгоцентрическое наблюдение: мы знаем, что делаем, знаем, где нам надлежит быть, как обращаться с ситуацией, – все это очень сложный процесс. Нам приходится не упускать из виду ситуацию и самих себя, следить за тем, как мы с ней справляемся, какое влияние на ситуацию оказывают наши действия. Нужно одновременно делать так много различных вещей, что мы опасаемся утратить контроль над положением, – а потому должны быть чрезвычайно бдительными и осторожными. Старание находиться в таком состоянии тотального осознания – вещь очень трудная и сложная.

Осознание в смысле дзэн гораздо проще. Тибетское слово для обозначения этого состояния – самтэн (samten, или bsam gtan). Сам означает «осознание», тэн – «сделать устойчивым». Следовательно, самтэн означает устойчивое, не невротическое, а здоровое осознание в том смысле, что существует очень немного вещей, за которыми нужно следить, потому что все упрощено до одной-единственной ситуации. Если есть простота и простор, то действия и качества бодхисатвы – парамита, великодушие, терпение, энергия, дисциплина и другие – видны как отличные друг от друга процессы. И когда эти процессы совершаются в широко открытой ситуации, не возникает никакого конфликта между великодушием, терпением и остальными качествами: они могут сочетаться и дополнять друг друга.

Простор дхьяны, или всеохватывающего осознания, способствует дальнейшему развитию праджни – когда проявляется резкий, точный, жалящий аспект пространства, подобный свежему холодному зимнему воздуху: он чист, прохладен, ясен. До шестого бхуми – созревание праджни – действия бодхисатвы отражают скрытую, тонкую психическую установку. Чтобы видеть сквозь нее, бодхисатва еще не обладает достаточной ясностью и пробужденностью. Но праджня прорывает благочестивую структуру этой установки – его необыкновенную сострадательность, искусные и осмотрительные действия, способность справиться с любой ситуацией (бодхисатва подобен медовому сиропу – приятен, добр, мягок и в то же время неуловим). Праджня пронизывает любую тонкую структуру ума, любую склонность к добродетели или манипуляциям, любые застывшие понятия.

Чем дальше развивается прорыв праджни, тем больше разворачивается следующая стадия – седьмой бхуми, упайя В некотором смысле такое действие гораздо легче обычного, выполнить его проще, чем осознанно заварить чашку чая.

В начале пути бодхисатвы есть огромная радость понимания того, что мы обладаем всеми богатствами и умениями, что мы – целостные человеческие существа. Движение дальше, за пределы этого уровня, не сопровождается самоосознанием; но и безличное осознание становится еще одним видом самоосознания. Мы все еще пользуемся опорными пунктами –хотя и в трансцендентальном смысле; тем не менее мы подтверждаем и укрепляем наш опыт. Затем, преодолев седьмой бхуми, мы начинаем пробиваться сквозь эту преграду, применяя совершенные искусные средства. И в конце нам уже не нужно оглядываться на опорные точки, нам вообще не нужно продолжать путешествие. Наш путь становится эволюционным процессом, в котором разворачивается новая сила, совершенная, просветленная сила. Она-то и ведет нас к десятому бхуми, или дхармамегхе, то есть «облаку дхармы», к развитию парамиты еше (yeshe), или мудрости (санскр. jnana).

Мудрость – это не-отождествление с учением, не-отождествление с путем, не-отождествление с техникой. Бодхисаттва более не отождествляет себя с путем, потому что он стал путем. Он есть путь. Он работал над собой, шел по самому себе, пока не сделался путем, а также повозкой, а также тем, кто на ней едет, – всем этим одновременно. Он и есть видение, энергия, искусные средства, великодушие, знание, всеохватывающее осознание. Это состояние невыразимо могуче; но в то же время, находясь в десятом бхуми, бодхисатва бессилен, ибо полностью обусловлен путем Будды. Это звучит парадоксально, но это именно так.

Существует притча об одном индийском царе, которому придворные прорицатели сообщили, что в ближайшие семь дней будет идти особый дождь: его вода вызывает безумие. Царь собрал и спрятал огромные запасы чистой воды с таким расчетом, что, когда пойдет дождь, все его подданные потеряют рассудок, а он один сохранит его. Но спустя некоторое время он понял, что не сможет общаться с ними, так как они принимают мир безумия за реальный и могут нормально работать только в мире, созданном их взаимным безумием. Поэтому царь в конце концов решил оставить свой запас чистой воды и пить воду безумия.

Это довольно-таки обескураживающий способ описать просветление, но притча оказывается очень сильной. Если мы решаемся выпить воду безумия, у нас больше нет опорной точки. И тогда всеобщее просветление есть всеобщее безумие. Но по-прежнему существует царь со своими поданными, и они должны вместе как-то управлять миром. Управление миром становится выражением здравого смысла, потому что нет опорной точки, с которой можно было бы сражаться. В целом путь бодхисатвы по-своему логичен, но в то же время есть в нем и нечто чрезвычайно нелогичное.

Капитуляция

Первоначально преданность бывает внушена чувствах неадекватности: мы начинаем понимать, что неспособны справиться с жизнью, что заблуждались на ее счет Даже те небольшие маяки, которые вроде бы светили нам среди темноты, оказываются весьма уязвимыми; таким образом, на ступени хинаяны преданность порождается чувством нищеты. Мы находим убежище в будде, дхарме, сангхе; мы чувствуем, что запутались в жизненных проблемах. Нам не удалось свить себе уютное гнездо. Мы хотим изменить свой болезненный, полный клаустрофобии мир.

Вы можете возразить на это, что некоторые люди подходят к пути с более оптимистической мотивацией. Возможно, у них был какой-то сон, какое-то видение, какое-то прозрение, и это вдохновило их на более глубокие искания. Возможно, они располагают деньгами, чтобы полететь в Индию, или у них оказывается достаточно храбрости и энтузиазма, чтобы добираться туда на попутных автомашинах. Так у них появляются всевозможные экзотические и вдохновляющие переживания. Кто-нибудь, приросший к Нью-Йорку, пожалуй, сочтет это великолепным и героическим путешествием. Но, в сущности, такие люди все еще обладают психологией нищего.

Хотя их первоначальное вдохновение могло быть достаточно мощным, у них все же нет уверенности относительно того, как взяться за дело. Они чувствуют, что эта наука слишком драгоценна, слишком богата, им ее не усвоить. Они сомневаются в своей способности овладеть духовной дисциплиной. И чем менее состоятельными они себя чувствуют, тем более преданными учениками становятся. По сути, такая преданность заключает в себе и оценку объекта преданности: чем беднее вы себя чувствуете, тем богаче, по контрасту, кажется вам гуру. Чем больше разрыв между его и вашим багажом, тем сильнее ваша преданность. И тем сильнее ваше желание что-то отдать ему.

А чего вы хотите взамен? Это действительно проблема. «Я хочу, чтобы меня спасли от боли, от несчастий, от проблем. Мне хотелось бы, чтобы вы меня спасли и чтобы я стал счастливым. Я хочу почувствовать себя прославленным, фантастическим человеком, добрым, творческим. Я хочу походить на своего гуру. Я хочу внести его замечательные качества и в мою личность, я хочу обогатить свое „я“, ввести какую-то новую информацию в систему моих взглядов, так чтобы мне было легче справляться с собой». Но это все равно что просить о пересадке органа в свой организм. «Может быть, удастся пересадить в мою грудь сердце великой мудрости? Может быть, мне можно поменять мозг?» Прежде чем от всего сердца отдаться служению гуру, вам необходимо очень серьёзно, со всей подозрительностью выяснить, зачем вы это делаете. Чего вы в действительности ищете?

Вы можете подойти к своему духовному другу и объявить ему, что намерены посвятить себя его делу: «Я предан вашему делу, я очень его люблю. Я люблю вас и ваше учение. Где мне поставить свое имя? Где тут графа, в которой мне нужно расписаться?» Но у духовного друга нет ничего – нет никакого подписного листа. Вы испытываете неудобство. «Если это организация, то почему же у них нет никакого способа отметить тот факт, что я присоединился к ним? У них есть дисциплина, мораль, философия, но нет места для того, чтобы я подписал свое имя». И вы слышите в ответ: «Что касается этой организации, то ее не интересует ваше имя. Ваша решимость важнее подписи». Вы можете забеспокоиться по поводу того, что вам не выдадут никакого формального удостоверения. «Извините, нам не нужны ваши имя, адрес и номер телефона. Просто приходите и занимайтесь практикой».

Таков исходный пункт преданности – довериться ситуации, в которой у вас нет удостоверения личности, нет места для репутации или признания. Просто довериться. Зачем нам знать, кто это доверился? Дающий не нуждается в имени, в удостоверениях. Каждый прыгает в гигантский котел: неважно, как и когда вы в него прыгнете, но рано или поздно сделать это придется. Вода кипит, поддерживается огонь; вы стали частью огромной похлебки. Исходный пункт преданности – выбросить свои удостоверения. Вам нужно утратить окраску, обезличиться. Цель капитуляции в том, чтобы каждый стал серым – не белым, не синим, а чисто серым. Учение требует, чтобы каждый был брошен в котел с похлебкой; и вы не можете высунуться и заявить: «Я —лук, поэтому должен быть более пахучим! В ответ раздается: „На дно! Ты – всего лишь один из овощей!“ – „Я – морковь, разве не заметен мой оранжевый цвет?“ – „Ты пока еще оранжевый, но это потому, что мы тебя не проварили как следует!“

В этом месте вы можете сказать себе: «Он заранее советует мне относиться к делу с величайшей подозрительностью, осторожно подходить к духовному пути; а если задать вопрос ему самому? Как я узнаю, правда ли то, что он говорит?» Вы не узнаете этого. Здесь нет страховой службы. Действительно, есть масса оснований для того, чтобы относиться ко мне с крайним недоверием. Вы никогда не встречались с Буддой. О том, что он говорил, вы только читали в книгах, написанных другими людьми. Если предположить, что Будда знал, что есть истина, – а это само по себе очень спорно, – то нам неизвестно, передана ли его весть полно и правильно через столько поколений. Может быть, кто-то неверно понял ее и исказил и та весть, которую получаем мы, в основе своей содержит какую-то ошибку? Как нам узнать, что услышанное нами действительно заслуживает доверия? Может быть, мы напрасно тратим время, может быть, нас ведут совсем в другую сторону, возможно, мы вовлечены в какой-то обман. На такие сомнения нет ответа, никакому авторитету доверять нельзя. По существу, мы можем полагаться только на свой глубинный разум.

Поскольку вы по меньшей мере сомневаетесь в том, стоит ли доверять моим словам, я предлагаю несколько правил, которые помогут вам определить, насколько подлинны ваши взаимоотношения с учителем. Вашим первым порывом может быть поиск просветленной на сто процентов личности, признанного авторитета, знаменитости, которая вроде бы помогла вашим знакомым. Недостаток такого подхода состоит в том, что очень трудно представить, какими качествами должен обладать просветленный человек. У нас есть на этот счет какое-то мнение, но соответствует ли оно реальности? Выбор духовного друга должен основываться на личном опыте общения с этим человеком, а не на том, соответствует ли он нашим предвзятым мнениям. Надлежащая передача знания требует теснейшей дружбы, непосредственного контакта с духовным другом. Если мы будем видеть в гуру человека высочайших познаний, превосходящего нас своим величием, сострадательного настолько, что он даже обращает на нас внимание, – тогда передача невозможна. Если мы чувствуем себя несчастной, мелкой личностью, которой подносят золотую чашу, то нас подавляет этот дар, мы не знаем, что с ним делать. Дар становится бременем, потому что взаимоотношения неловки и тяжелы.

В случае же подлинной дружбы между учителем и учеником возникает прямое и полное общение, называемое встречей двух умов. Раскрывается учитель – раскрываетесь и вы; вы оба оказываетесь в едином пространстве. Для того чтобы вы и учитель стали друзьями в полном смысле слова, ему необходимо знать, кто вы такой, необходимо знать ваше состояние. Вы раскрываетесь, показываете ему себя – это и есть капитуляция, сдача крепости. Если ваши движения неуклюжи, если вы подаете ему грязную руку для пожатия, вам нечего стыдиться этого. Преданность – это представление своего полного психологического портрета вашему другу, включая все ваши отрицательные, невротические черты. Вся суть встречи с учителем не в том, чтобы произвести на него впечатление, чтобы он вам что-то дал, а в том, чтобы дать ему увидеть, что вы собой представляете. Это похоже на взаимоотношения врача и пациента. Вам необходимо рассказать доктору, чем вы страдаете, каковы симптомы вашей болезни. Если вы расскажете ему обо всех симптомах, он сумеет помочь на самом деле. Если же вы пытаетесь произвести на него впечатление здорового человека, которому нужно лишь немного внимания, тогда, естественно, вы не получите настоящей помощи. Поэтому начинать с преданности – значит быть самим собой, поделиться собой со своим духовным другом.

Духовный друг

Буддистский подход к преданности в хинаяне сводится к тому, что человек, пребывающий в заблуждении, ищет для себя модель душевного здоровья – чуткого человека, который, благодаря своей учености и дисциплине, ясно видит мир. Это похоже на то, как если бы вы временами то погружались в галлюцинации, то выходили из них – и потому ищете такого человека, который мог бы указать, где реальность, а где иллюзия. В этом смысле человек, которого вы ищете, подобен родителю, воспитывающему ребенка. Но этот родитель должен быть открыт для общения с вами. И как любой родитель, он представляется вполне обычным человеком, который вырос, пережил трудности, который разделяет ваши заботы, ваши общие физические потребности. С точки зрения хинаяны, Будда – обыкновенный человек и сын человека; благодаря великой настойчивости он достиг просветления, но и после этого его тело и его переживания остались человеческими.

В противоположность взгляду хинаяны на учителя как на фигуру родителя последователи махаяны рассматривают учителя как духовного друга, кальянамитру. Это санскритское слово означает буквально «духовный друг» или «компаньон по добродетели». Слово «добродетель» употреблено здесь в смысле внутреннего богатства, богатой почвы, удобренной и оплодотворенной гниющим веществом неврозов. Вы располагаете огромным потенциалом, вы готовы, вы пахнете, как созревший на сто процентов сыр, – запах слышен за несколько миль. Преданность предполагает признание этого потенциала как учителем, так и учеником. Ученик похож на подростка, который явно обладает огромными талантами, но не знает путей этого мира. Ему нужен учитель, который научил бы его, что нужно делать, как развить свой талант. По неопытности ученик часто делает ошибки и нуждается в пристальном наблюдении. На уровне махаяны духовный друг предстает человеком гораздо большей силы и понимания, чем вы. Он освоил все виды дисциплины и техники, он необычайно искусно овладевает ситуациями, он похож на высококвалифицированного врача, который всегда пропишет нужные средства для лечения ваших хронических духовных заболеваний, для исправления ваших частых ошибок.

На уровне махаяны мы не слишком озабочены вопросом о реальности нашего мира. «Наконец-то я нашел твердую почву под ногами, наконец-то я открыл смысл реальности». Мы только начинаем освобождаться от напряжения и чувствовать себя спокойно. Мы нашли нечто съедобное. Но как мы будем есть? Съедим все сразу, без разбору? Так можно расстроить желудок – нельзя как попало смешивать пищу. Нам необходимо открыться для советов духовного друга: пришло его время проявить настоящую заботу об ученике. Сначала он может быть с нами добрым и мягким; тем не менее не может быть и речи ни о каких секретах от него – он наблюдает за каждым уголком. Чем больше мы пытаемся скрыть, тем глубже он проникает сквозь наши заслонки. Это происходит не потому, что учитель необычайно бдителен или читает наши мысли. Дело скорее в том, что наша паранойя относительно производимого на него впечатления или попытки что-то от него скрыть делают наш невроз более прозрачным. Сама наша оболочка прозрачна. Учитель действует как зеркало, которое вызывает у нас раздражение и беспокойство. Нам может даже показаться, что учитель совсем не старается помочь, а намеренно, с каким-то садизмом провоцирует нас. Но такая подавляющая открытость и есть подлинная дружба.

Эта дружба заключает в себе по-юношески дерзкие, вызывающие взаимоотношения, где духовный друг выступает в роли вашего возлюбленного. В общепринятом понимании возлюбленный – это тот, кто разделяет вашу физическую страсть и таким образом любит и признает вас. Возлюбленный иного рода восхищается вами вообще; он не обязательно любит вас физически, однако признает или понимает вашу красоту, вашу проницательность, ваше очарование. Духовный же друг является возлюбленным в том смысле, что стремится общаться как с вашей красотой, так и с вашей нелепостью. Подобное общение очень опасно и болезненно, и мы не можем взять в толк, как к нему относиться.

Такой духовный друг до оскорбительности неразумен – просто потому, что он неустанно заботится о ваших делах. Его интересует, как вы произносите приветствие, как входите в комнату и тому подобное. Вы хотите, чтобы он убрался с вашей территории, ибо он позволяет себе слишком много. «Не играйте со мною, когда я слаб и раним». А когда вы чувствуете себя сильным, то обычно хотите, чтобы он признал вашу силу; но это только еще один вид уязвимости. В любом случае вы ищете поддержки, подтверждения. Он кажется неуязвимым, и вы ощущаете робость. Он похож на великолепно составленный поезд, идущий по прочным рельсам, и нет сил остановить его. Или на угрожающий вам древний меч с острым, как бритва, лезвием. Вы чувствуете тяжелую руку духовного друга, и это вызывает и глубокое уважение, и сильное раздражение. Его стиль чрезвычайно энергичен, но так безупречен и справедлив, что вы не в силах противостоять ему. Это и есть преданность. Вы восхищаетесь его стилем, и в то же время он вас устрашает. Он прекрасен, но может раздавить вас, рассечь на куски. Преданность в этом случае вызывает огромный поток резкости; вы не можете даже молить о милосердии, представляя себя несчастнейшей, маленькой личностью, которая всегда относится к учителю с благоговением, простирается перед ним и целует его ноги. Дурачить друг друга в такой ситуации бесполезно. Все это оказывается чрезвычайно мучительным. Подлинная миссия духовного друга – наносить вам оскорбления.

Великий воин

Вначале вашего продвижения по пути махаяны духовный друг является чем-то вроде врача. Ваши взаимоотношения проникнуты симпатией и дружбой; они предсказуемы. Когда вы посещаете духовного друга, он всегда сидит в одном и том же кресле, ему всегда подают один и тот же чай. Духовный друг все делает точно, и все для него должно делаться с такой же точностью: если вы допустите неточность, он сделает вам предупреждение. У вашего друга могут быть и всевозможные выходки, но это тоже предсказуемо. Вы можете даже предвидеть, что он устроит вам какое-то испытание, если вы действуете слишком предсказуемо. В любом случае вы боитесь перемены стиля гуру, вас пугает возможность его подлинной непредсказуемости. Вы предпочли бы сохранить спокойный, красивый и мирный стиль общения. Вы чувствуете себя вполне комфортно, вы доверяете ситуации, можете всем сердцем отдаться, раствориться в ней; это как если бы вы ждали поезда, дым которого уже виден, колеса крутятся, слышно пыхтение – все предсказуемо. Вы знаете, когда поезд придет, знаете, когда он снова отправится в путь, – это тоже предсказуемо. Вы надеетесь, что и ваш друг неизменно будет добр и великодушен с вами.

Но в какой-то момент эти взаимоотношения становятся застойными: они слишком расслабляют вас, и это необходимо преодолеть. Ваш духовный друг садится в ваше кресло и подает вам пиво вместо чая. Вы приходите в замешательство, вы чувствуете себя так, как будто у вас из-под ног выдергивают ковер. Регулярность и предсказуемость ваших взаимоотношений поставлены под вопрос. Так духовный друг превращается в гуру безумной мудрости. Его действия становятся неожиданными, атмосфера спокойствия нарушена. Это весьма болезненно. Врач одичал, и вам страшно. Вы не хотите доверяться дикому врачу или хирургу! Но вы должны сделать это. Вы были вскормлены родителями, врач вас лечил, но теперь вам пора стать взрослым, по-настоящему взрослым человеком, готовым встретить мир лицом к лицу. Вы должны стать учеником-воином. Преданность в этот период заключается в невероятной способности терпеть и приноравливаться к ударам, которые обрушивает на вас духовный друг.

Вам необходимо научиться верить в тайну, в мистический характер военного искусства. В ваджраяне война – это не борьба за победу: здесь война считается просто занятием. Гуру – это архетип воина, обладающего знанием войны и мира. Это великий воин, знакомый с тайнами нашего мира, с его мистическим аспектом. Он знает, как функционирует этот мир, как возникают различные ситуации, как они могут оставить вас в дураках. Ученик развивает свою преданность гуру вместе с пониманием колоссальной трудности поиска верного пути среди этой войны. Нужно учиться у мастера-воина. Война требует фундаментальной смелости в работе с ситуациями, желания сражаться с ситуациями, желания верить в таинственную природу жизни.

Гуру обладает фантастическим искусством развивать вас – и в то же время разрушать; ибо гуру способен общаться с реальным миром, который, в свою очередь, может общаться с вами и в положительном, и в отрицательном ключе. Это одна из великих тайн. Люди называют это магией или чудом, но я не думаю, что мы обладаем правильным пониманием этих феноменов. Популярная идея магии—это мечты комиксов: Кларк Кент превращается в Сверхчеловека! Но гуру не станет переворачивать вас с ног на голову или подвешивать в воздухе. Не обладает он и мистической способностью наблюдать вас одновременно в образе старика и ребенка; он не может превратить вас в пресмыкающееся, которое покаялось бы перед ним в грехах, а после покаяния снова обрело человеческий облик. Конечно, люди мечтают о подобной силе – это вызвало бы у них невероятное волнение: «Хотел бы я превратить этого человека в клопа, чтобы можно было раздавить его ногой!» Мы читали слишком много таких комиксов. Однако мистическая сила может выразиться лишь через необычайно прямые взаимоотношения с тем, что происходит, – с реальностью. И ничто не может произойти без чувства сострадания. Мы не в состоянии завоевать мир, если желаем одержать победу над чем-то. Мы должны чувствовать свое родство с миром; в противном случае наши взаимоотношения с ним оказываются мнимыми, построенными на ложной преданности гуру.

Необходимо установить самые непосредственные личные взаимоотношения с гуру. Вы можете отдать своему горячо любимому духовному другу двадцать миллионов долларов, но этого недостаточно. Необходимо вручить ему свое эго. Гуру должен получить ваш сок, ваш жизненный флюид; недостаточно будет отдать ему только кожу, волосы или кости. Нужно отдать свое подлинное ядро. Даже если вы отдадите ему все, чем владеете, —автомобиль, одежду, имущество, деньги, контактные линзы, вставные зубы, – этого мало. Как насчет того, чтобы отдать ему самого себя, который владеет всеми этими вещами? Э, вы все еще околачиваетесь где-то. Даже неловко. В Ваджраяне учитель рассчитывает, что вы отдадите всего себя. Недостаточно снять с себя кожу и мясо, разъединить кости и вытащить сердце. А что вы оставили еще, не отдали ему? Вот это и будет самым лучшим подарком.

Мы могли бы с гордостью отдать гуру один из пальцев: «Вот, я отрезал ухо, или нос, чтобы выразить моему гуру свою признательность и преданность. Я надеюсь, что он примет этот дар и сочтет его знаком моего серьезного отношения к нашему делу. Я надеюсь, что он оценит мое отношение, ибо для меня это значит так много». Для гуру безумной мудрости подобные пожертвования не имеют значения. В ваджраяне капитуляция гораздо более болезненна, мощна и глубока. Эта проблема тотального общения: если вы что-то утаиваете, ваши взаимоотношения будут ложными, неполными – и оба вы будете знать это.

Обязательства

Гуру безумной мудрости обладает огромной силой – он может преобразить, может развивать, но может и беспощадно отвергнуть, обрекая вас на гибель. Говорят, что на гуру следует смотреть как на огонь: если вы слишком приблизитесь к нему, то получите ожог, если же стоите слишком далеко – не получите никакого тепла. Поэтому нужно уметь поддерживать разумное расстояние. Подойти слишком близко – значит дать понять, что вам хотелось бы получить своего рода признание серьезности и важности ваших неврозов, что вам хотелось бы их включить в договор о духовном объединении ученика и гуру. Но заключение подобного договора невозможно – ваш гуру не поставит своей подписи в соответствующей графе.

К сожалению, мы обычно полагаем, что преданность – это очень приятные, гармоничные и безопасные отношения и что вступление в подобные взаимоотношения подобно вступлению в брак. Однако в самих этих взаимоотношениях существуют очень большие сомнения относительно их прочности. Вам хотелось бы иметь возможность держать их в секрете на тот случай, если из них ничего не получится. Все-таки в учителе и его учении много таинственного. Во взаимоотношениях между мужем и женой загадок меньше: вы знаете биографии друг друга, вы изучили привычки друг друга, вы уже предвидите возможную скуку. Когда же вы учитесь, то предполагаете не скуку, а огромную вероятность опасности и провала. Всякий раз, когда усиливается эта неуверенность, вы все больше капитулируете, ваше доверие становится все более слепым и все больше своей энергии вы жертвуете неизвестности. Несмотря на неизвестность, вам здесь уютно, это абсолютно безопасное дело, ведь вы на стороне добра, на стороне Бога. Вы желаете бороться с Его врагами, с пороками, с дьяволом, с чем угодно. Вы связали свою судьбу с добром. «Если я буду достаточно предан, учитель примет меня, а значит, даст мне освобождение». Но это – большой вопрос.

Мы не понимаем того обстоятельства, что гнев добра невероятно могуч; он может поразить нас в любое время. Мы можем быть наказаны за всякий небольшой обман, который кажется нам просто обмолвкой, но на самом деле является чем-то гораздо более серьезным. Вам, возможно, удается обходить законы налогообложения или избегать штрафов за нарушение правил автомобильной езды; однако в духовной сфере это не так просто. Ситуация здесь гораздо тоньше, острее, чувствительнее, и в то же время она более непосредственна. Если ум настроен на тонкие ситуации, то и последствия становятся тонкими. Обычные ожидания заключаются в том, что мы настраиваем ум на какую-то утонченную ситуацию, чтобы получить от нее утонченное удовольствие, – и можем забыть об утонченном страдании. Но и приятные, и болезненные последствия одинаково вероятны.

Что я хочу всем этим сказать? Прежде всего то, что преданность учителю влечет за собой огромные последствия. Даже это чтение само по себе может оказаться опасным. Вы сдаетесь учителю, признавая тем самым, что взяли на себя некоторые обязательства. И если вы зашли настолько далеко, что считаете себя учеником в духовной области, тогда вы не только становитесь на сторону добра, заключенного в учении, но и пускаете прочные корни в его почву. Всякий раз, когда вы складываете руки и кланяетесь, всякий раз, когда учитель признает вашу преданность учению, всякий раз, когда вы зажигаете свечи или благовония в святилище, когда сидите в зале для медитаций, – вы все глубже пускаете корни в эту почву. Как при выращивании дерева: каждый раз, когда вы поливаете растение, его корни все глубже врастают в почву. Обычно преданность считается чем-то таким, что не связано с логикой: вы кланяетесь и получаете то, что вам нужно, а если и не получили желаемого, то можете уйти без всяких затруднений. Но это не так. Каждый поклон, каждое действие создает более сильную связь – наподобие пуповины. Вы все глубже проникаете в учение, возрастает ваш долг всем живым существам, и его следует заплатить. Это чрезвычайное требование. Не понимать его – то же самое, что сказать: «Я делаю большое одолжение землевладельцу, арендуя землю и подписывая арендное обязательство: я оказываю ему услугу, ведь он получит от меня деньги». Вы не видите последствий, не понимаете, что обязаны платить арендную плату, пока действует срок обязательства. Это простая и всем понятная логика.

И даже если вы попытаетесь разорвать взаимоотношения, какая-то связь останется; вы не в состоянии полностью переделать свое прошлое, вы не можете уйти без последствий. В этом смысле здесь ужасная ловушка, необычайно цепкий захват. Поэтому думайте, что вы делаете.

Универсальность гуру

Дисциплина идет рука об руку с преданностью, оба эти понятия важны друг для друга. Можно было бы сказать, что дисциплина и преданность подобны двум крыльям птицы. Без них нет возможности вступить в близость с духовным другом, учителем или воином. Без духовного друга нет пути к пониманию учения. Без учения нет пути к развитию глубинного разума. Без глубинного разума нет странствия, нет движения, нет творческой энергии.

Одна из проблем духовных исканий заключается в том, что мы склонны думать, будто способны обойтись без помощи, без связи с какой-либо определенной линией, занимаясь только интенсивным чтением и самостоятельной практикой. Однако без учителя, которому мы сдаемся, без объекта преданности мы не сможем освободиться от духовного материализма.

Развить чувство преданности важно прежде всего – потому что оно позволяет нам освободиться от власти эго. Преданность – это способность разучиваться. Если нет капитуляции, нет преданности – не будет покорности и мы не сумеем разучиться. Конечно, можно утверждать, что иногда и общение с духовным другом порождает некий духовный материализм. Но это зависит от качеств духовного друга, а также от характера его общения с учеником – от того, правильно ли построена связь. Может сложиться так, что высокоразвитый духовный друг встретится с личностью не менее высокого уровня, но находящуюся еще в начальной стадии, и должная связь не формируется. В таком случае взаимная реакция двух личностей произведет искру. Каждое из обсуждавшихся нами представлений о преданности занимает свое место. Мы не можем начать немедленно, с революционного подхода ваджраяны; это было бы самоубийством, это было бы похоже на то, как младенец подражает взрослому. Различные виды преданности – это не просто последовательные ступени развития; это также различные аспекты каждой ступени. В эту минуту вам может быть необходимо участие родителя, в следующую – вы чувствуете себя больным, и тут нужна помощь врача; а еще через минуту вам требуется ободрение воина.

Однако мы должны начать с версии преданности, свойственной хинаяне. Она содержит также элементы симпатии махаяны и смелости ваджраяны, но во внешней деятельности преобладает характер хинаяны. Каждой ступени пути присущи свои господствующие темы. В хинаяне преданность – это чаще всего простые взаимоотношения с духовным другом, человеческие взаимоотношения. Мы не считаем духовного друга божеством, святым или ангелом; мы видим в нем человека, который прошел через огромную дисциплину и обучение. Мы можем отождествить себя с этой личностью, потому что можем общаться с ней. Это не какой-то марсианин, притворяющийся жителем Земли; это сын человека, он вырос в этом мире и пережил всевозможные трудности, сумел войти в тесное соприкосновение с учением и совершить необычайные вещи. Мы можем вступить во взаимоотношения с этим человеком, не выдумывая никаких таинств.

Подход хинаяны весьма конкретен: вы вступаете во взаимоотношения с человеком, который оказывается совершенным. А подход махаяны заключается в том, что эта личность – в высшей степени совершенная – необыкновенно чутка ко всем событиям повседневной жизни. Гуру обладает совершенным и постоянным осознанием, так что никогда не делает ошибок. И он развил в себе чрезвычайно мощное сострадание, чтобы переносить ваши отрицательные качества. Ваша попытка идти по духовному пути может выглядеть в глазах вашего духовного друга большим посмешищем, так как вы способны вести себя как абсолютно заблуждающийся, абсурдный человек. Тем не менее гуру никогда не лишает вас надежды. Он принимает вас и терпит создаваемые вами раздражения. Он проявляет по отношению к вам огромное терпение; вы делаете что-то не так, и он указывает вам, как исправить ошибку. Но затем вы торопитесь или путаете указания – и совершаете дальнейшие ошибки. Вы возвращаетесь к духовному другу, и он говорит вам: «Ничего, мы еще можем поработать вместе; только попробуй вот этот вариант». И вы начинаете заново, начинаете с огромной энергией и уверенностью, что сумеете все сделать. Через несколько дней работа вас утомляет; вы находите себе какое-то развлечение. Духовный друг может потребовать от вас интенсивной практики медитации без чтения книг; но тут вам прямо в руки попадает какая-то книга, вы не можете не прочесть ее: она даже кажется частью учения. Возвратившись к духовному другу, вы сообщаете ему «Я следовал твоим указаниям, но эта книга прямо прыгнула мне на колени, и я не смог не прочесть ее». Тогда духовный друг говорит: «Прекрасно. Почерпнул ли ты что-нибудь из нее? Если да, то возьми ее и продолжай читать, выясни, что таится в ее глубине, между строк». Вы возвращаетесь и пытаетесь снова читать эту книгу. Но теперь чтение вас утомляет. Наступила весна. Цветы, деревья, природа так очаровательны, что вы не можете не отложить книгу и не выйти прогуляться, чтобы насладиться красотой природы и состоянием медитативного слияния с ней. Следовать по пути дисциплины очень трудно, и вы постоянно уклоняетесь в сторону, не осознавая этого. Беда не в том, что вы не повинуетесь духовному другу. Фактически проблема в вашей чрезмерной серьезности: вы сбиваетесь на окольные тропы с самым серьезным видом. Поэтому от вашего духовного друга требуется невероятное терпение для работы с вами, несмотря на вашу поспешность и уклончивость, несмотря на ваше легкомыслие. Бодхисаттва подобен крокодилу: если вы оказались в его пасти, он никогда не выпустит вас оттуда. ЕСЛИ бы вы захотели оставить своего духовного друга, чтобы жить свободной жизнью и не быть настолько связанным, он сказал бы вам: «Отлично, отправляйся, живи сам, делай что хочешь». Одобряя ваш уход, он устраняет объект вашего бунта, – и вместо ухода вы приближаетесь к нему. Эта ситуация взаимна: преданность гуру своему ученику оказывается настолько сильной, что в ученике пробуждается преданность учителю, даже если ученик туп, толстокож и обременен всевозможными проблемами. Преданность учителя ученику выражается в сострадании, а преданность ученика учителю – в дисциплине. Таким образом, в некоторой точке происходит встреча сострадания и дисциплины.

И вот мы приходим к преданности по типу ваджраяны; здесь вы освобождаетесь от всякого очарования. Вы отождествляетесь с путем, а феноменальный мир становится выражением гуру. Существует чувство преданности феноменальному миру. Вы наконец отождествляете себя с учением и действуете как его выразитель —даже перед собственным подсознательным умом. Если вы сумеете достичь этого уровня, тогда все происходящие в вашей жизни события будут приносить скрытые в них послания – учение. Учение оказывается повсюду. Это не простодушное представление о магии как о ловкости рук и фокусах, это поражающая ситуация, которую вы можете истолковывать как магическую. В ней заключены причина и следствие, события вашей жизни неизменно оказываются выразителями учения. Вы не в состоянии уйти от этого гуру; фактически, вы и не желаете уходить, потому что отождествили себя с учением. Так учение освобождается от клаустрофобии, и это дает вам возможность открыть поучительную, магическую природу жизненных ситуаций.

Вообще говоря, считается, что преданность исходит из сердца, а не из головы. Но тантристская преданность включает и голову, и сердце. Например, в «Тибетской книге мертвых» используется символика мирных божеств, исходящих из вашего сердца, и гневных божеств, исходящих из вашей головы. Преданность в ваджраяне – это преданность головы, но голова действует вместе с сердцем. Преданность махаяны и хинаяны исходит из сердца. Тантрический подход к жизни в некотором смысле является интеллектуальным, поскольку вы начинаете читать то, что скрыто за поверхностью вещей; вы начинаете воспринимать пробуждающие вас послания. Но в то же время ваш интеллект базируется не на умозрительных рассуждениях, а поддерживается всем сердцем, всей целостной полнотой сердца. Поэтому мы можем сказать, что тантрический подход к посланиям всепроникающего гуру заключается в том, чтобы начать с интеллекта, который трансмутируется в интеллект ваджра; и одновременно этот интеллект начинает воспламенять интуицию сердца.

Таков идеальный фундаментальный союз праджни и шунъяты, союз глаза и сердца, их соединение. Поэтому каждодневные события становятся самосущими учениями. Даже понятие доверия больше не имеет смысла. Вы можете задать вопрос: «Кто выражает это доверие?» Никто! Само доверие и есть выражение доверия. Мандала самосущей энергии совершенно не нуждается в какой бы то ни было поддержке со стороны; она сама поддерживает себя. Пространство не имеет ни центра, ни периферии. Каждый его утолок – это и центр, и периферия. Это всепроникающая преданность, когда преданный неотделим от предмета поклонения.

Но прежде чем погружаться глубоко в такой волнующий мистический язык, мы должны начать очень просто – с отдачи, с раскрытия, с обнаружения эго, с принесения «я» в дар своему духовному другу. Если мы не способны на это, путь никогда не откроется, потому что некому по нему идти. Учение существует; но практикующий должен признать это учение, должен воплотить его в себе.