На «Ра» через Атлантику

— Опять овсяная каша!

— Весь мир ест утром кашу.

— Так скоро лошадьми станем.

— Ничего, зато полезно.

Сейчас-то я к овсянке привык, а помню, в прошлом году однажды опоздал к столу, все уже поели, только Тур доканчивал, и как я посмотрел, что в тарелке, — захотелось, не пробуя, сказать «спасибо». От Тура это, разумеется, не укрылось.

— У вас едят овсянку?

Со вздохом:

— Едят.

— Тоже на завтрак?

— Угу. Только я ее не люблю.

— Почему?

— Жена закармливала меня этой кашей, с тех пор неприятное воспоминание.

— Воспоминания обычно все со временем становятся приятными.

— За исключением этого, — буркнул я и заработал ложкой…

В общем, бедные мы, бедные — но не слишком нас жалейте.

Хоть и побросали кое-что за борт, хоть и кур в этом году не поели вволю из-за плохих примусов — в наших закромах съестного немало и не так уж однообразен наш рацион.

День начинается с посвистыванья — фи-фу-фа-фи-фу — это Карло поднялся раньше всех, погремел на камбузе кастрюлями и сигналит, что кушать подано. Он по доброй воле взял на себя поварские заботы, еще с прошлого плаванья, с начальных его дней, — незабываемо роскошным событием явился тогда первый на «Ра» горячий суп, рисовый, с томатами и курицей. Как мы его поглощали! Как славили Карло! Как, уже наевшись, не имели мужества отвалиться!

Карло — отличный кок, щедрый и изобретательный, и в то же время экономный, у него все идет в дело. Осталось со вчера немного курятины и немного ветчины — призывается присяжный дегустатор-нюхальщик Жорж, он обнюхивает и сортирует — кусок в море, кусок в котел, затем добавляются картошка, свекла, морковь плюс вода, наполовину морская, для экономии, все кипятится — и пожалуйста, готова похлебка, хорошая, наваристая, только картошка впитала запах моря и не совсем свежего мяса.

Есть на «Ра» и другие фирменные блюда. Например, фруктовый суп из концентратов. То есть он суп как суп, иными словами — компот, но вкус у него совершенно особый.

Случилось это, как сейчас помню, девятого июня прошлого года. Мне захотелось пить, я пошел к канистре, отлил из нее в стакан, хлебнул и поперхнулся: вода отдавала кислятиной. Заглянул в канистру, а там — мутная желтоватая жидкость, в которой плавает невесть что. Я — к Карло:

— Откуда вода?!

— А из бурдюка. Плесни, кстати, в кастрюлю, пора ужин варить.

— Карло, никак нельзя, эта вода плохая!

— Почему плохая? Тур велел.

Я побежал к Туру и взволнованно стал объяснять. Он слушал и улыбался снисходительно.

— Это не грязь, а смола, ее использовали древние мореплаватели для консервации. А запах — ерунда, для супа вполне сойдет.

И, представьте, — сошло! Вечером мы с аппетитом уплетали фруктово-смоляную болтушку, просили добавить, и потом, много позже, когда где-нибудь в московской столовой мне приносили компот, приготовленный по строгим сухопутным правилам, чем-то он разочаровывал, чего-то важного в нем, не хватало.

Карло ревнив; он строго следит, чтобы его кухонные прерогативы соблюдались и уважались, помощников на камбузе терпит лишь для черной работы и в то же время непрочь при случае шваркнуть — фигурально говоря — колпак оземь: «Справляйтесь как хотите, а я удаляюсь от дел!»

Иногда, впрочем, он добровольно уступает фартук и поварешку. В прошлом году — четвертого июля, в День независимости США, — честь приготовления ленча была доверена Норману, и тот сотворил такую яичницу, что и сейчас я, бывает, прикидываю, застанет ли нас и нынче четвертое июля в море.

Норман стряпал с огромным удовольствием и старанием — сперва поджарил бекон, затем слил жир, затем слегка бекон подсушил, затем, наконец, бросил на сковородку яйца и священнодействовал еще минут пять, пока мы не принялись понукать Америку от имени всего остального мира.

Но главные переживания наступают, когда в кухмистерство включается Жорж.

Жорж — человек порыва и вдохновения, и никогда не знаешь, чего от него ждать. Какао, сыр, египетская икра — значит, Жорж был не в ударе, что от завтрака требовать — наелись и ладно. Но зато уж если его разберет — тогда начинаются чудеса. Возникают откуда-то пирожки с медом — это на «Ра»-то, посреди океана, на утлой палубе! — или солонина, пахнущая свежим горошком, с гарниром из горошка, пахнущего солониной, и все это побрызгано лимонным соком, назло канонам, вопреки рецептам, кулинарные мэтры переворачиваются в гробах, — а вкусно!

Типичное произведение Жоржа: рисовая каша с томатным соусом и лимоном, туда накрошено черного хлеба и всыпано невероятное количество перца. Попробуйте — только обязательно заешьте финиками и ломтем арбуза, а в случае чего — зовите, я как врач немедленно приду на помощь.

Или еще можно сделать так: выпить, извините, водки, закусить картошкой, тут же перейти к шоколадному пудингу, а потом вернуться к картошке. Данным образом мы в прошлом году отметили пройденные тысячу сто миль, а наутро весь экипаж во главе с капитаном коллективно проспал!

…Кончается обед, за столом — Тур, Норман, я. «Все, — говорю. — Хватит. Достаточно». Тур смеется: «Ну и русский», — и продолжает уплетать курицу. Норман держится еще чуть-чуть и тоже сдается. Тур в одиночестве закрепляет победу, со всех сторон сыплются шутки: «Бедная Ивон, нелегко его прокормить». Тур невозмутим. В Таблице Уровня, Аппетита, составленной Жоржем, у него коэффициент 95. У Нормана по той же таблице — 87, у меня — 73 (цифра, как мне кажется, несколько заниженная) — и так далее, по убывающей.

Забыли мы только у Жоржа спросить, чей уровень он принял за 100.

…С носа долетает дразнящий запах, темнеет, притомились мы слегка за день. Карло и Сантьяго долго варили солонину в воде из бурдюка, обжарили ее с чечевицей, получилось довольно неплохо.

— Это пища древних моряков, — растроганно вздыхает Тур. — Все великие географические открытия сделаны на солонине. Недурно бы к ней русских сухариков!

Тур помнит их вкус еще со времен войны, когда, ему — младшему офицеру британских вооруженных сил — пришлось быть в Мурманске. Он не знал ни слова по-русски, ему посоветовали: «Вы им просто улыбайтесь!» На следующий день Тур, иззябший, голодный, стоял на палубе советского торпедного катера. Угрюмый сопровождающий поглядывал на иностранца с недоверием, и тогда Тур улыбнулся, широко, как мог. Русский в ответ улыбнулся еще шире, взял Тура за руку, потащил в кубрик и угостил сухарем, разломив его пополам.

По специальному заказу Тура я захватил с собой из Москвы 50 (!) килограммов сухарей, они были наряду с медикаментами основным моим багажом.

Итак, появляются сухарики и солонина, начинаем жевать. Мясо слегка напоминает резину. «Да, — соглашается Тур, — его надо варить и варить! Тогда будет суп, а не…»

Раздается подозрительный хруст, и Тур выплевывает на ладонь обломок зуба!

Нет, это не зуб, а пластмассовая полукоронка, отвалилась, не выдержала сухаря.

— Вот, пожалуйста, — социалистический хлеб, — язвит Сантьяго.

— Не хлеб социалистический, а зуб капиталистический! Тур хохочет. Он запомнит эту реплику, запишет ее в блокнот и использует в своей будущей книге как пример самой острой политической дискуссии на борту «Ра-1».

А дискуссии, молниеносные и, как правило, шутливые, нет-нет и возникают. Никто вроде бы не старается «обострять», на шпаги надеты каучуковые шарики, но шариком тоже можно ударить чувствительно. Вот Норман рассказывает Абдулле про Америку, Сантьяго толкает меня локтем: «Скажи, скажи ему, что в Америке негров вешают!» Норман краснеет, надувается и пускается в подробнейшие, явно уже не для Абдуллы, а для нас, рассуждения по поводу расовых проблем. Или — в другой раз — тот же Сантьяго начинает шуточки насчет культа личности, а я в ответ стараюсь уколоть его — испанца — по линии Франко.

Все это — в прошлом году, нынче намеков меньше, если уж начинаем говорить на эти темы, то серьезнее.

Жорж (мне): Вы несвободная страна, вы не можете поехать за границу, когда хотите.

Я: А какую страну ты можешь назвать свободной? Марокко?

Он: Да, каждый марокканец может выехать, если захочет.

Я: Вернее, если сможет?

Он: Да, если есть деньги.

— А где он их возьмет?

— Это уж его дело.

— А ты знаешь, что марокканцы даже внутри страны не могут передвигаться без специального разрешения?

— ?!

Жорж смущен. Призывается в арбитры Тур:

— Юрий прав. Однако предлагаю России и Африке мирное сотрудничество. Не заняться ли вам снопиками?

Это ужасно нудная и неблагодарная работа. Снопики из-под гуар, те самые, набухшие, грузные, с трудом вытащенные на борт, требуется развязать и разобрать по стебельку. И счистить с каждого стебелька вазелин, с тем чтобы использовать его повторно. У нас не осталось вазелина, а нужно смазывать пазы, в которых ходят весла; дерево отсырело, весла поворачиваются туго, и после двух часов вахты рук не чувствуешь, сжать кулаки невозможно, ладони в твердых мозолях — «вроде обезьяньей задницы», шутит Жорж.

Покончили со снопиками — взялись за кувшины. Переместили половину их с правого борта на левый, привязали накрепко — пока возились, и вечер подошел.

Между прочим, я попробовал провести психологическое обследование нашего сна. Предложил вопросник Туру и Норману, они отнеслись к ответам на него с невероятной серьезностью. Особенно много хлопот им доставил вопрос о содержании сновидений, оба не могли их вспомнить, жаловались, что часто просыпаются, так как стараются не забыть, что снилось.

А спим мы вообще не очень хорошо. Хижина маленькая, тесно, порой душно. И у каждого свои заботы и хлопоты с постелью; меня они так допекли, что я отчаялся, плюнул и оставил все как есть.

Если помните, мое место — в правом переднем углу, между Жоржем и стенкой хижины. Стенка прогнулась, матрац сполз в щель, образовался горб, с которого я сваливаюсь то влево — и тогда Жорж пихает меня обратно, — то вправо, вплотную к стенке, а в нее бьют волны и ощущаешь океан непосредственно спиной.

В прошлом году я спал там же и тоже скатывался, ибо «Ра» имел правый крен, а Санти, спавший рядом, стремился меня догнать. Однажды он предложил лечь иначе, не вдоль кабины, а поперек, но вышло не лучше. Я попробовал подсунуть под матрац обломок весла, возился долго и опять ничего не добился.

Ночь для меня всегда наступает внезапно и застает врасплох, потому что забываю заранее подготовить свою постель — очистить ее от всякого барахла, брошенного за день: рубашка, фотокамера, записная книжка и прочее, все это валяется как попало. Включаю фонарик и рассовываю вещи — частью в плетенку на стене, частью по настенным крючкам. Стряхиваю крошки со спального мешка — из-за жары я сплю не в нем, а на нем, и поэтому он перевернут ничком, чтобы не мешала «молния». Одеяло — здоровенное полотенце — провалилось, разумеется, между ящиком и стенкой, вытаскиваю его. Ложе готово. Теперь надо выглянуть наружу, проверить, надежно ли висят у входа джинсы, рубашка, носки, свитер, кожаная куртка. Я их оставляю вне кабины, потому что одеваться в темноте да еще спросонья очень неудобно.

Теперь — спать. А спать не хочется, сейчас всего десять вечера, а в четыре утра мне на вахту. Снотворное, что ли, принять? Жорж и Сантьяго клянчат его постоянно, я тоже порой к нему прибегаю, но тогда совсем уж трудно подниматься, перетерплю.

Ворочаюсь, кручусь, мысли, явно не подходящие и уж во всяком случае не своевременные, лезут в голову.

Только что, кажется, закрыл глаза — и слышу голос Тура, он зовет с мостика. Значит, пора.

— Да, да, — отвечаю спросонок по-русски, — иду.

Пробираюсь между телами спящих, по диагонали, нацеливаясь на свободное место Тура. Бух! Я на его постели. Теперь можно оглядеться.

Ноги, одни ноги вокруг!

Ноги спящего, на мой взгляд, так же много говорят о характере человека, как лицо и руки. Вот Норман — он несет свои ноги упорядоченно, параллельно одна другой; ноги Сантьяго переплетены и завиты в сложный клубок, так же как и его мысли и чувства. Ноги Жоржа, рубахи-парня, открыты и развернуты. Карло, кажется, и во сне карабкается по горам, опираясь в основном на левую, так как правая у него когда-то была сломана и плохо сгибается в голеностопе.

Да, многое могут сказать ноги спящего, жаль, раньше не обращал на это внимания, ведь и ноги спящей женщины тоже могут о чем-нибудь сказать…

На четвереньках лезу к выходу, посвечиваю фонариком — ну конечно, одежда свалилась, где носки? Вот носки, теперь рубашка, далее самое трудное, джинсы, они заскорузли, набухли, влезаю в них, как, вероятно, влезали в лосины гусары. Свитер (опять забыл вывернуть его накануне), кожаная куртка, шапочка. Здесь ли трубка и табак? Табак со мной, а трубку — она у нас на двоих — должен был оставить над входом в хижину Карло. Теперь еще эту тетрадь в полиэтиленовом переплете достать с подвесной полочки…

Вроде готов; нет, забыл помазать нос кремом. Нос мой — враг мой, беда моя, всегда облезает.

Лодку швыряет из стороны в сторону, равновесие держать трудно — в одной руке фонарик, в другой — тетрадка, — берегусь всячески и все же наступаю на прощанье на Карло, он, не просыпаясь, что-то бормочет, ругается, вероятно. Забыл страховочный конец, ищу. Это занимает еще минуту, а Тур стоит на мостике, ждет; пока я не поднимусь, он не уйдет оттуда. Страшно неловко. Мне еще надо попить, а также наоборот, иду спотыкаясь сперва на камбуз, отыскиваю свою сумку с посудой, достаю флягу, пью. Затем путешествую на корму. И наконец забираюсь на мостик. Пятнадцать минут просрочил! Но что делать, иначе не могу, я ведь потому и просил будить меня пораньше, с запасом.

Тур не сердится, говорит, как обычно:

— Будь внимателен и осторожен. Страховку не забыл? Старайся держать вест-норд-вест. Заметишь что-нибудь интересное — запиши в блокнот.

— Хорошо, доброй ночи!

Остаюсь в компании с рукоятью рулевого весла и светящейся картушкой компаса — ее выпуклый прозрачный глаз вращается из стороны в сторону и все время старается отвернуться. Начинается наш двухчасовой поединок: я сражаюсь веслом, а в союзниках у компаса — ветер и океан.

Чуть-чуть зевнул, и картушка уже стремительно скользит влево, и я напрягаюсь, поднимаю рукоять, натягиваю веревку, в петле которой она скользит, и замираю в ожидании — пересилил или нет. Глаз по-прежнему косит влево, но вот он пошел обратно, медленно-медленно, а потом все быстрее — тут главное его опередить. Распускаю петли на веревке и толкаю рукоять. Опередил, очень хорошо. Стрелка застывает на цифре «305» и вновь начинает колебаться — туда, сюда, куда? Ага, вправо — еще слегка рукоять вниз, нет, теперь «Ра» пошел влево! Скорее вверх!

Временами компас обманывает, успокаивает, и вот уже в его прозрачном нутре видны какие-то не идущие к делу картинки, кто-то там улыбается, подмигивает, являются мысли о смуглой и бархатистой, пахнущей морем женской коже и мягких губах… Трах! Хлопок-выстрел огромного паруса! Скорее-скорее, пока корабль не пересек мертвую точку, после которой развернуть его возможно только авралом! Рукоять выворачиваю до отказа, хватаюсь за шкот, тяну к себе, а он рвется, хочет сбросить с мостика за борт, упрямый, своенравная тварь! Вот, кажется, натяжение ослабло, гляжу на компас — пополз вправо, слава богу, обошлось, и скоро уже будить Жоржа. Закуриваю, и опять хлопок, и все вышеописанное происходит сначала.

Ночь неприятная, ветер порывистый, сильный, и его направление не совпадает с движением волн, получаются «ножницы», они нас растаскивают, сбивают с курса и с толку.

Иногда уйти с вахты еще сложнее, чем заступить на нее. Помню, в прошлом году была у меня одна такая ночь: она сама по себе далась нелегко, парус полоскал, весло выпадало из крепления, — и вот я отстоял свое и, взмокший, измотанный, отправился было будить Карло, но заметил, что ходовые огни не горят. Пришлось лезть на мачту, отвязывать фонарь — зажечь его наверху невозможно, ветер гасит спичку, — спустился и увидел, что выгорел керосин, значит, нужно заправить. Заправил, полез снова, прикрепил, потом пошел проверять другой, на мостике. Там — та же история. Наконец все сделал, записал показание компаса и растолкал Карло — к его радости, оказалось, что за всеми этими занятиями я простоял лишний час.

Но, пожалуй, самая тяжкая вахта выпала мне на долю в конце плавания на «Ра-1», после аврала, о котором еще расскажу. Не было в ту ночь ни ветра, ни волн, но было безумное желание спать, я засыпал стоя, засыпал сидя, все с себя сбросил, остался в трусах, пошел на нос, благо не требовалось следить за компасом, и там, на холодке, чуть-чуть пришел в себя. Попил воды, поел чернослива, оставшегося от ужина, присел у входа в хижину на бухту каната, специально, чтобы понеудобнее, и так дремал, засыпал и просыпался каждую минуту. Ровно в два ночи разбудил Абдуллу и, не дожидаясь, вопреки порядку, пока он вылезет из хижины, пробрался на свое место и рухнул.

…А вообще я люблю стоять на вахте. Эта работа доставляет мне удовольствие.

Первые минуты чувствуешь себя не очень уверенно, а потом словно срастаешься с кораблем, мостиком, веслами, океаном и ветром. Только вот рукоять весла — иногда она движется свободно, как по маслу, но чаще ее приходится толкать или тянуть с усилием, в несколько приемов. Вазелин мало помог.

Здесь, на мостике, головой тоже нужно работать, не только руками. Позавчера мы стояли вдвоем с Сантьяго, я — на правом весле, Сантьяго на левом. Когда стрелка компаса подходила к критическому румбу, я говорил: «Давай!» — и Сантьяго подключался. И вдруг нас осенило: а что если держать левое весло не в нейтральной позиции, а в активной, «на поворот»? Оно будет тогда противостоять рысканью лодки заранее.

Закрепили весло в новом положении — и поняли, что совершили величайшее открытие. Больше мы не имели хлопот. Вахта прошла спокойно.

Сегодня опять не порулишь в одиночку. Погода испортилась еще с вечера, а ночью, проснувшись, я испытал самый настоящий, банальный страх. Даже в хижине чувствовалось, с какой необычайной скоростью мы летим. Океан ревел, корабль бросало, в дверном просвете появлялись и исчезали огромные пенные гребни… Холодок стал карабкаться по позвоночнику. Но тут я услышал голос Сантьяго, он звал меня на вахту, и бояться уже времени не было, надо было работать.

Такого шторма я еще не видывал! Не менее семи баллов. Волны высотой с трехэтажный дом шли бесконечной размеренной чередой, когда мы забирались на их гребень, казалось, что разверзается бездна. Сантьяго на этот раз не дал мне правое весло, видимо, решив самоутвердиться, и я два часа простоял «на стреме», изредка помогая.

Мы неслись как на крыльях; к сожалению, прямой курс держать было невозможно, амплитуда зигзагов достигала сорока градусов, а то, пожалуй, еще две-три такие ночи, и мы пролетели бы половину пути.

К утру ветер немного стих и океан поуспокоился. Я помылся после вахты и, проходя мимо мостика, заглянул под него — там сейчас почти ничего нет, все оттуда выброшено или перемещено, остался только подвесной моторчик, да ящик со столярным инструментом, да четыре канистры с водой. Мне показалось странным, что канистры разбросаны, я проверил одну — пусто! — другую, третью, четвертую — везде пустота!

Вот это уже совсем непредвиденное осложнение.

Начиная с этой страницы, вода все чаще будет упоминаться в моем повествовании. Есть смысл о ней поговорить.

Помню, как нервничал я в самые первые дни свои в Сафи. Корабль уже в пути, его везут из Каира; в порту Сафи найдена тихая заводь с баржей-понтоном, возле которой «Ра» будет намокать; Ивон, Жорж, Карло свозят понемногу к понтону продовольствие; час отплытия не за горами, а воды нет! Ни капли из полутора тонн, которые решено с собой захватить! А я за них ответственный!

Мне чудилось, что кое-кто уже поглядывает на меня с сомнением: вот так русский врач, не поторопился ли Хейердал заключить с ним контракт?

А что я мог сделать?

В Сафи водопровод так называемого полузакрытого типа, вода из артезианских колодцев течет в город по террасам, и анализы вновь и вновь подтверждали, что такую воду вряд ли безопасно брать с собой в океан. Храниться-то ей не меньше двух месяцев!

Я держал контакт с городской санэпидемиологической станцией, мне предлагали источник за источником, которые приходилось браковать один за другим, — пока наконец на сцене не появился месье Шанель.