Мастер Григ остановился, и над прогалиной повисло долгое гнетущее молчание.
— Фридрих в Иерусалиме, — первым заговорил Сен-Жермен, — и нам навстречу движется отряд.
— Как они узнали о нас? — задал вопрос Робер.
— Предатели, кругом одни предатели, готовые сдать нас кому угодно за полденье со всеми потрохами, — ответил приор. — Я не имею ни малейших сомнений в том, что половина служек патриаршего квартала наперегонки доносят о каждом произнесенном там слове доверенным лицам императора.
— Слушай, уважаемый мастер Григ, — поинтересовался Робер, которого больше беспокоила практическая сторона вопроса, — а там дальше в письме этот предатель и соглядатай ничего не говорит о численности и боевом составе войска Фридриха?
— Не более того, что я уже огласил, — пробежав глазами пергамент, ответил мастер Григ.
— Сотни полторы или две отборных германцев, остальные — сержанты и прислуга, коих бессчетная толпа, — стал, нахмурив рыжие брови, прикидывать достославный рыцарь. — Ну, это для штафирки-неверного она бессчетная, для него и сотен пять пизанцев, чьи пики виднеются из-за ближайшего холма, уже показались бы стотысячным войском. На самом деле, если не брать безоружных богомольцев, там две, от силы три тысячи пехоты. Больше у Фридриха просто нет. Все свои силы он против нас не бросит, не больше трети. В быстром рейде рыцарям копейщики — только обуза. Значит, где-то за Амманом мы встретим пару сотен германцев, в худшем случае тевтонцев. Так о чем вообще разговор?
— Мы не можем рисковать, ввязываясь в кровопролитный бой так далеко от Иерусалима, — перебил его приор. — К тому же Фридрих послал за подкреплением к султану.
— Но ведь это означает, мессир, что путь вперед для нас закрыт! — не сдержавшись, воскликнул Жак.
— Не будь с нами Толуя с его обозом, — кивнул в ответ Сен-Жермен, — я бы, ни на миг не задумываясь, вышел навстречу врагу. Но ставки в этой игре выше не только наших жизней, но и нашей рыцарской чести. Переводи, — обратился он к киликийцу. — Хан Толуй должен знать обо всем, чтобы принять взвешенное решение.
— Давай-ка лучше я, — предложил Робер, который за время совместного путешествия уже успел неплохо освоить нелегкую для франка монгольскую речь. — По военным делам я с ханом и нойоном побыстрее объяснюсь, пожалуй…
— Я думаю, — продолжил приор, — что мы должны развернуться и двинуться по Пути царей. Не доходя до развалин крепости Керак, мы свернем в одно из ущелий, что спускаются к Мертвому морю. Пока отряд императора будет ждать нас в Аммане, мы пройдем вдоль побережья, пересечем Иордан и неожиданным ударом захватим Иерусалим. Если император еще останется к тому времени в городе, сделать это будет намного тяжелее, чем мы предполагали. Однако выбора у нас нет.
Толуй слушал, не перебивая, перевод Робера. Когда же приор завершил свою речь, он после долгой паузы развернул коня в сторону Сен-Жермена, произнес недлинную фразу.
— Ты полководец, франкский нойон! — слово в слово повторил за ним де Мерлан. — Веди нас в бой, и да пребудет наша жизнь в руках Божьих, и принесет дух моего великого отца победу, которая потрясет подлунный мир.
Приор согласно кивнул и, вставив ногу в стремя, поднялся в седло.
— Брат Жак, — обратился он к рыцарю, — скачи в начало колонны, передай мой приказ: разворачиваться на юг и двигаться в направлении вон той вершины…
Рука, держащая плеть, протянулась в направлении синеющей на границе видимости высокой остроконечной горы.
Приземистые монгольские лошадки, запряженные по двое, упрямо наклонив головы почти к самой земле, волокли грохочущие колесами по камням повозки так резво, что франкские боевые кони, даже двигаясь широкой маршевой рысью, едва могли за ними поспеть, все время норовя перейти на галоп. Вокруг расстилались тучные плодородные земли древней Хаммонеи — в полях колосилась озимая пшеница, а зеленые луга благодатного предгорья были полны пасущихся отар.
Сен-Жермен, единственный, кто хорошо знал эти места, лично ушел в головной дозор, включив в разъезд Жака и Робера. К разведчикам присоединился и мастер Григ, которому за первые же часы сумасшедшей скачки успела опостылеть дорожная пыль.
— А почему эта дорога называется Путь царей? — спросил Жак, который двигался стремя в стремя с Сен-Жерменом.
— Это древняя военная дорога, — ответил приор, не забывая оглядывать цепким, подозрительным взглядом приближающиеся холмы. — Путь, которым искони пользовались египтяне, чтобы незаметно проникнуть в Хаммонею, Сирию и Вавилон. Сам Моисей отлично знал о ее существовании. Когда он вывел евреев из Египта и пересек Синай, то остановился у границ Едомского царства и попросил у тамошнего правителя разрешения пройти по этой дороге.
— А что сделал правитель?
— Не пустил, — улыбнулся приор. — Мало того, он вышел навстречу евреям со всем своим войском, так что Моисею пришлось, несолоно хлебавши, обходить эти земли стороной.
— Это мне напоминает историю, когда паломники во главе с Петром Пустынником проходили венгерские земли, — вмешался, незаметно подъехав к ним, Робер. Он, как любой рыцарь, обожал всяческие военные истории. — Петр тогда, как и Моисей, пообещал королю Венгрии, что он проскользнет между его деревнями, словно мышь, однако его крестоносная армия была составлена из оголодавших крестьян и всякого сброда, а мне, например, неизвестно ни одно мирное средство, которое может удержать голодную толпу от грабежей. Вот король Венгрии, подобно царю едомскому, вывел конницу в поле и задал крестоносным бандитам и мародерам изрядную трепку…
— Прав был тот понтифик, — вздохнул в ответ Сен-Жермен, — который запретил переводить Святое Писание с латыни и самостоятельно читать Библию мирянам. Если таким, как ты, сир Робер, дать книги Ветхого Завета, не снабдив их толкованиями святых отцов, то число еретиков в христианском мире превысит все мыслимые пределы…
— Не слушайте его, мессир! — взмолился Жак. — Рассказывайте дальше! Я только сейчас понял, что мы находимся в тех самых местах, где каждый холм связан с Писанием…
— В опровержение твоих слов, брат Робер, — продолжил приор, — расскажу тебе, что было дальше. Следующему царству, которое оказалось на пути у сынов Израиля, повезло гораздо меньше.
— Однако и тут закавыка, — хмыкнул Робер. — Похоже, не таких уж и мирных рабов вывел из Египта еврейский пророк, если они, после длительного марша, смогли одолеть регулярное войско пусть и небольшой, но страны. «И поразил его Израиль мечом» — говорите, мессир?
— Не богохульствуй, друг! — искренне возмутился Жак, который обучался в монастыре. — В самом деле, нельзя так бесцеремонно обсуждать слова Писания.
— Что касается самого Пути царей. Эта дорога ведет от Аммана через буйные пшеничные поля библейского царства Хаммонейского, — Сен-Жермен, словно предлагая прекратить бессмысленный и довольно скользкий философский диспут, продолжил рассказ. — Затем она идет мимо горы Небо, где похоронен сам Моисей, и спускается в долины, по которым петляет мимо Керака к древней Ак-Кабе, что лежит на берегу далекого Красного моря. Но мы не пойдем к Кераку, а свернем намного раньше, чтобы через одно из ущелий выйти к побережью. И если нам это удастся, то у нас снова появится шанс исполнить свою миссию…
К концу дня отряд добрался до конца Хаммонейской равнины, до холмов Трансиордании и начал углубляться в чередующиеся долины. С началом ночи Сен-Жермен, опасаясь заблудиться в предгорьях, объявил привал.
— Откуда мессир так хорошо знает эти места? — спросил Жак у Серпена, греясь у костра.
— Он много раз бывал здесь, выполняя поручения папы и патриарха, — ответил тот. — В здешних горах живет много странных племен, которые исповедуют христианство, каждое на свой манер. Мусульмане стараются обходить эти горы десятой дорогой. Если в один прекрасный день удастся склонить туземцев перейти в лоно святой равноапостольной Римской экуменической церкви, то Трансиордания станет надежным оплотом латинского королевства.
Утро принесло новую неожиданность. Жак, готовясь выйти в дозор, не участвовал в утренней перекличке. В то время, когда он, надев гамбезон, с помощью оруженосца натягивал поверх него туго идущую кольчугу, из-за большого камня, отделявшего их бивак от места стоянки, словно пробка из бутылки игристого монферратского сидра, вылетел всклокоченный Робер:
— Обнаружился все же предатель, три меча мне в глотку и моргенштерн[20] в ухо! — Достославный рыцарь был так возбужден, что не добавил по привычке, что эти слова принадлежат его покойному дядюшке, графу Гуго де Ретель. — На перекличке недосчитались одного человека и двух самых быстрых коней. Часовой, что охранял дорогу в Амман, объяснил, что этот подлец сказал ему, мол, выполняет распоряжение мессира и уходит в арьергардный дозор, а за ним едут еще три рыцаря. Караульные отлично его знали и не имели ни малейших оснований не верить его словам.
— Так это все же Рембо? — Сердце у Жака сжалось, и по хребту у него пробежала ледяная волна. — Как же мы были слепы, брат-рыцарь, доверяя бывшему жонглеру. Прав, тысячу раз был прав Николо Каранзано, говоря о том, что вражеского соглядатая нужно искать среди самых близких людей. Ну ничего, Святая Земля невелика. И если он окажется на моем пути…
— Да какой, к дьяволу, Рембо? — взревел Робер так громко, что с нависшего над ними дерева грузно взлетела в воздух стая перепуганных ворон. — Я еще вчера передал этого бездельника в распоряжение старшины сержантов. Он там и сейчас сидит, перебирает и очищает от ржавчины наконечники копий, а, когда никого из рыцарей нет поблизости, по своей зловредной привычке развлекает остальных похабными куплетами, уклоняясь таким образом от работы.
— Так кто же? — изумился Жак.
— Оруженосец брата Серпена, — немного переведя дух, прорычал Робер. — Тот самый зануда с ослиной мордой, который из себя корчил непроходимого тупицу, да к тому же не умеет держаться в седле и валится на землю, словно мешок с кизяками, после первого же взбрыка. Вступил в братство незадолго до нашего с тобой прибытия из Марселлоса. Брат Серпен ходит сам не свой. Как только прояснилось в чем дело, он сам порывался броситься в погоню. Да только этот императорский огрызок уже полночи в пути, да со сменной лошадью. Его никому, даже монголам, теперь не догнать…
— Что теперь будем делать? — Жак наконец протиснулся в кольчугу и застегивал кожаный пояс, в то время как оруженосец закреплял на плече портупею.
— Мессир дал приказ выступать без промедления. Он сказал, что больше у нас не будет ночных привалов, а тот темп, с которым мы двигались еще вчера, будет теперь вспоминаться беззаботной прогулкой. Если этот червяк встретится с отрядом, высланным из Иерусалима, то на марш у нас останется не более пяти дней.
К тому времени, когда Жак и Робер, оседлав коней, выехали к месту общего построения, колонна уже собралась в походный ордер и гудела, словно натянутая тетива.
Три дня и три ночи слились в серое мелькание. Зеленые живописные холмы Хаммонеи сменили угрюмые черно-красные скалы моавитянских земель, и горные долины стали все больше напоминать ущелья. Путники почти не разговаривали друг с другом и упорно продвигались вперед, делая лишь два коротких привала — на рассвете и на закате. Кони хрипели от усталости, кибитки обреченно громыхали по каменной тропе, изредка теряя колеса, но путники не останавливались. Те, кто уже не мог держаться в седле, на ходу перебирались в повозки и, едва отдохнув, снова возвращались в седла.
На рассвете четвертого дня, когда отряд, перебираясь через перевал, оказался на верхней его точке, приор отправил Жака и Робера на ближайшую вершину, чтобы они огляделись по сторонам.
Ветер и Бургиньон устали настолько, что, идя нос к носу, не переругивались между собой, как обычно, а лишь тяжело сопели, по очереди выпуская из ноздрей струйки пара. Всадники вылетели на небольшую площадку и, спугнув пасущихся на вершине диких коз, протирая отяжелевшие глаза, начали осматривать дальние отроги. Ночь они провели в седле, не снимая доспехов, и теперь гамбезоны, почти насквозь пропитанные потом и утренней росой, неприятно холодили кожу.
— Посмотри, брат-рыцарь, в ту сторону, откуда мы пришли, — на удивление спокойным, даже ледяным голосом, какого Жак не слышал от Робера ни разу, с первого дня их знакомства в далеком Марселлосе, произнес де Мерлан. Его короткий палец, покрытый рыжими волосами, показывал куда-то на север.
Жак прищурил глаза. Лед, который вдруг поднялся откуда-то изнутри, царапнул сердце и заставил забыть о мокрой холодной ткани камизы, облепившей бока. Что-то внутри у Жака оборвалось, и он всем свои естеством ощутил, как ко всему их отряду медленно приближается смерть.
Становилось все светлее, и теперь с вершины стало отлично видно, как из-за далекого, пройденного еще вчера в полдень холма черной неумолимой змеей, ощетинившись копьями и сверкая шлемами, выползает длинная кавалерийская колонна.
Глава пятая,
в которой вода побеждает железо
Арьергард миновал перевал, и отряд, грохоча по твердой, словно камень, земле, запетлял по дороге, спускаясь к чернеющим вдали ущельям. Робер де Мерлан, отпустив поводья и предоставив Ветру возможность самому выбирать дорогу, скакал в шаге от Сен-Жермена, докладывая о том, что им с Жаком удалось разглядеть с высоты.
— Человек двести, мессир. Все конные, в доспехах, идут ускоренным маршем и вооружены до зубов. Точнее ничего сказать не могу, они слишком далеко, — Робер нахмурил рыжие брови и нехотя добавил: — Пока.
— Как ты думаешь, брат-рыцарь, скоро они нас догонят? — не отрывая глаз от дороги, спросил приор.
— Они на расстоянии дневного перехода. Если это германцы или апулийцы, из тех, что прибыли вместе с Фридрихом, стало быть, кони у них не слабее наших. Если же наемные пизанцы или генуэзцы — то это немного лучше. Вооружены они тяжелее и, значит, движутся не так быстро. Однако они, в отличие от нас, идут без обоза.
Рыцари одновременно обратили хмурые взоры на подпрыгивающие кибитки.
— В любом случае, — подытожил Робер, — если мы выдержим взятый темп, то до того, как они плотно сядут к нам на хвост, у нас примерно два дня.
— Чормаган! — привстав в стременах и подняв руку над головой, закричал приор.
Нойон, скакавший на расстоянии полета стрелы от рыцарей, отделился от плотной группы монгольских всадников и приблизился к Сен-Жермену.
— За нами погоня, нойон.
Робер перевел слова приора. Прославленный монгольский военачальник посерел лицом.
— Ваши кони в горах и быстрее, и выносливее, — продолжил Сен-Жермен. — Оставь на перевале отряд в пять — семь всадников. Пусть они движутся, не теряя из виду наших преследователей, и предупреждают обо всем, что там у них происходит. И постарайся, насколько это возможно, ускорить движение кибиток.
— Я понял, — кивнул Чормаган и, ударив пятками коня, помчался обратно к своим нукерам, отдавая на ходу распоряжения.
Услышав нойона, возницы все как один начали яростно нахлестывать взмыленные спины и бока коренников. Грохот, сопровождавший движение отряда, усилился чуть ли не вдвое. Жак, посланный Сен-Жерменом в хвост колонны, наблюдал за тем, как его обгоняют короткие, почти квадратные, крытые повозки с колесами из цельных деревянных кругов, оббитых полосами железа, с орущими на облучках погонщиками. Вдруг его взгляд сам собой остановился на третьей или четвертой по счету кибитке, и рыцарь ощутил ставшую уже привычной особую дрожь, какая у него появлялась при соприкосновении с неведомым. Снова, в который раз, перед мысленным взором появился суровый старик, что запретил ему перелезать через стену и отправил обратно, в помощь своему сыну. Жак понял: мертвое тело Чингисхана на расстоянии вытянутой руки, а неупокоенный дух великого и беспощадного воина, не знавшего поражений, витает над отрядом, требуя, чтобы посланники, во что бы то ни стало, исполнили его последний приказ. Втягивая потрескавшимися губами солоноватый тяжелый воздух, он глотал саднящим горлом слюну, представляя себе при этом все более призрачную цель их бесконечного пути — белые стены Святого Града. Жак еще ни разу не видел Иерусалим, и он представлялся ему изображением на старинной гравюре, где за грозным частоколом высоких и мощных башен вздымаются сотни золотых куполов, увенчанных крестами…
Но, словно насмехаясь над его мечтами, дорога, по которой они мчались к эфемерной цели, походила не на лестницу, ведущую в обетованные небеса, а скорее на путь в преисподнюю. Горная гряда, возвышавшаяся далеко в стороне, подбиралась все ближе, и вскоре узкая каменистая дорога превратилась в зажатую скалами тропу. Пологие склоны холмов, только вчера зеленые и живые, теперь вздымались справа и слева черными стенами, сдавливая небо, которое еще недавно куполом Господнего шатра раскидывалось от оставленной далеко позади Ханаанской равнины и до самых дальних моавитянских отрогов.
Ничего подобного Жак не видел еще никогда. Лишь единожды, вместе со своим наставником, отцом Брауном, он побывал в настоящих горах. Тогда, нанося визит в одну из альпийских обителей бенедиктинцев, он был поражен до глубины души видом величественного горного хребта, отделяющего Бургундию и Прованс от Верхней Италии, и его наставник, на латинский манер, называл Цезальпинской и Трансальпийской Галлией. Альпийские вершины показались ему тогда воистину сказочными местами, суровым, но пронзительно-ярким миром рыцарей, сражающихся с драконами, мощных и гордых замков и монастырских крепостей, за стенами которых духовные пастыри, отрешившись от земной суеты, возносят молитвы Всевышнему.
Но здесь, в Трансиорданском нагорье, для того чтобы оказаться среди вершин, нужно было не подниматься наверх, а спускаться вниз. И если это могло показаться сказкой, то мрачной и суровой. Здесь невозможно было себе представить огнедышащего дракона или безмолвно стоящего на вершине рыцаря. Напротив, за каждым изломом очередной скалы ему чудился хранитель преисподней — ифрит, или безмолвный ассасин, годами ожидающий в засаде свою жертву.
Прошло еще немного времени, и вокруг них окончательно воцарилось мрачное безмолвие мертвенных скал. Жаку почудилось, что эти скалы — и не скалы вовсе, а окаменевшие злые духи, возмущенные тем, что смертные осмелились потревожить их вечный покой и несутся вперед сломя голову по каким-то своим сиюминутным надобностям. Гудение ветра, бродящего среди огромных каменных глыб, напомнило бывшему монастырскому послушнику далекие звуки торжественно-зловещего органа. Вскоре в воздухе стала ощущаться болотная сырость, словно на них пахнуло из черного провала старого, много лет залитого водой подвала.
Источник запаха вскоре объяснился — по дну ущелья в сторону Мертвого моря текла неширокая горная речка. Обрадованные путники попробовали набрать в ней воды, чтобы смыть с себя грязь и пот и утолить жажду, однако вскоре со всех сторон до Жака стали доноситься плевки и проклятия на франкском, монгольском и лошадином наречиях. Он попробовал хлебнуть из пригоршни и только тогда понял в чем дело. Вода в речке была теплой, почти горячей и горькой, словно полынный отвар.
Ночь застала их в пути. Стены ущелья, по которому они двигались в сторону побережья, выросли до высоты в несколько сот футов, проход между ними медленно и неуклонно сужался. Вскоре отряд подошел к месту, где дорогу почти целиком преграждал каменный завал.
— Здесь, — остановив колонну на короткий привал, произнес Сен-Жермен, — нужно оставить заслон, человек в десять — пятнадцать. Место удобное для обороны, и если на то будет господня воля, то мы получим еще один день. Я не буду выкликать добровольцев, а сам назначу тех, кто останется нас прикрывать.
Взгляд приора заскользил по едва очерченным в сумраке, усталым лицам братьев Святого Гроба, в которых без труда читался немой вопрос.
— Брат Серпен! — после продолжительных колебаний произнес, наконец, приор, — выбери семерых сержантов. Оставайтесь здесь, дождитесь разведчиков. Как только вступите в бой, отправьте нам вслед гонца, чтобы мы знали… — Сен-Жермен осекся и не закончил фразу.
— Благодарю вас, мессир! — Услышав свое имя, брат Серпен просиял от радости, словно он получил не приказ идти на верную смерть, а, по меньшей мере, повышение до маршала или сенешаля Иерусалимского королевства. — Будем надеяться, что мой бывший слуга идет вместе с отрядом, и я смогу лично снести ему голову.
— Ваше дело не мстить, — ответил Сен-Жермен, — а продать свои жизни как можно дороже и, главное, продержаться как можно дольше. Если мы доберемся до Иерусалима, то отстоим всенощную за упокой ваших душ. Прощайте, братья!
— Прощаться не будем, — нахмурился брат Серпен. — Плохая примета. Неизвестно еще, как дела повернутся. Глядишь и останемся целы…
С этими словами Серпен направился к орденским сержантам, чтобы определить, кто из них останется с ним прикрывать отход, и забрать в обозе оружие и доспехи. Вскоре восемь крестоносцев, стреножив коней, выстроившись в ряд, провожали уходящую колонну. Все — и рыцари, и сержанты, и даже монголы, — поравнявшись с Серпеном, доставали из ножен мечи и салютовали, отдавая воинские почести горстке храбрецов.
Ущелье выгнулось широкой дугой, и вскоре место засады скрылось из виду. Отряд продолжил изнурительную гонку, единственным призом которой было ни много ни мало, как будущее Святой Земли и христианского Востока. Жак смертельно устал. За последние дни ему, как, впрочем, и всем остальным, удавалось прикорнуть лишь урывками, и он отчасти завидовал Серпену и его сержантам, у которых в полном распоряжении была эта ночь и еще не меньше чем полдня.
— Не сомневаюсь, что наш приятель уже положил голову на седло и спит, как сурок, — словно читая его мысли, пробурчал скачущий рядом Робер. — С самого первого дня, когда мы приняли присягу, приор был к нам с тобой несправедлив и всегда отдавал самые лучшие задания своим любимчикам.
— Не обижайся, брат-рыцарь, — Сен-Жермен скакал сзади и слышал всё, о чем говорил достославный арденнец. — Поверь, что не успеет начаться новая седмица, как все наши братья окажутся в любимчиках и получат от меня такие приказы, о которых можно только мечтать…
Робер весело рассмеялся в ответ, и к нему присоединились все, кто слышал эти слова. Жак, балансирующий на самой границе сна и бодрствования, пожалел о том, что ему никак нельзя поделиться своими видениями ни с кем, даже с ближайшими друзьями. Безмолвное общение со стариком, ожидающим на границе между миром живых и царством мертвых, с каждым днем закаляло его душу, поднимало его над обыденным миром, наполняя его тело силой и спокойной уверенностью, но делало бесконечно одиноким. «Скорее бы Иерусалим… — шептал он, словно молитву, когда был уверен, что его не слышит никто. — Пусть упокоится мятежный дух и не терзает мою душу, общаясь через меня с Божьим миром. Я хочу быть снова таким же, как все…» Когда солнце заглянуло в ущелье, и по тропе перед всадниками замелькали изломанные тени, они пересекали уже третий перевал. Жак всмотрелся в покрытый дымкой горизонт, и ему показалось, что там, в просветах между скал, вспыхивают проблески лучей, бегущих по водной глади.
— А это еще что такое? — воскликнул Робер, бесцеремонно указывая пальцем вперед.
Жак прищурил глаза и вскоре вслед за приятелем смог разглядеть несколько точек, ползущих им навстречу со стороны Мертвого моря. Когда ощетиненный копьями и мечами авангард приблизился к встречным настолько, что можно было их разглядеть, оказалось, что, во-первых, судя по коням, одежде и доспехам, это франкские рыцари, а во-вторых, кто бы они ни были, но это определенно не враги. Всадники, глядя на приближающихся крестоносцев, даже не помышляли о том, чтобы приготовиться к отражению атаки или как-то иным образом продемонстрировать недобрые намерения.
— Меня не устает поражать эта удивительная страна, — произнес, поравнявшись с ними, мастер Григ, — пустыни, скалы, безжизненные места. Казалось бы, откуда тут взяться людям. Так нет же, мало того, что постоянно тебе по дороге попадаются люди, так еще к тому же чаще всего и знакомые…
Когда дистанция между двумя отрядами сократилась до половины полета стрелы, Робер, возглавлявший передовой разъезд, демонстративно вогнал в ножны меч и поднял руку вверх, давая отбой атаке.
— Вот уж кого не ожидал увидеть здесь и сейчас, — пробормотал он, стаскивая с головы шлем, — так это… Однако нет худа без добра. Теперь будем считать, что нас раза в полтора больше. Послушай, брат! — закричал он, обращаясь к осаживающему коня гиганту, — как ты ухитрился не опоздать на этот раз?
Недобитый Скальд соскочил с шатающегося от непосильной ноши коня и привычным движением схватил его за гриву, удерживая от неизбежного падения.
— За вами гонятся германцы, сир Робер, — проворчал достославный рыцарь, стараясь из последних сил скрыть радость от того, что увидел старых друзей целыми и невредимыми. — А германцы мне так надоели в Яффе, что я бросил все, пригласил приятеля и ринулся вам наперерез, чтобы принять участие хоть в какой-то потасовке. Благодаря этому чистоплюю Фридриху, в Заморье так и не началась добрая война… Не правда ли, сир? — обернулся он к своему спутнику.
Следовавший за ним рыцарь, по примеру де Мерлана, снял свой богато инкрустированный шлем, продемонстрировав аристократический профиль пулена,[21] принадлежащего к одной из знатных иерусалимских фамилий. Это был де Барн.
— Прежде всего позвольте объяснить, почему мы здесь, — отвечая на немой вопрос, застывший в глазах у рыцарей, произнес собрат тевтонского ордена. — У нас нет времени на выяснения отношений, и, прежде всего, вы должны знать, что одновременно с рыцарским отрядом, который был отправлен вам навстречу, император послал эстафету в Каир. В письме к султану аль-Камилу он, во исполнение только что заключенного договора, истребовал военную помощь и попросил перехватить отряд, идущий из Багдада, если он, обходя заслоны, попробует прорваться в королевство вдоль берега Мертвого моря. Султан удовлетворил просьбу Фридриха, и теперь не менее пятисот воинов его икты движутся сюда с юго-запада и, скорее всего, уже вошли в ущелье.
— Это верно, друзья, — кивнул головой Недобитый Скальд, — они движутся вслед за нами, так что, самое позднее на исходе завтрашнего дня, вы столкнетесь с опасным противником.
Реакция Сен-Жермена была мгновенной.
— Сир Робер, — ровным голосом произнес приор, — передай Чормагану, чтобы он сей же час оправлял гонца к Серпену. Пусть отвезет мой приказ — немедленно снимать засаду и догонять отряд. Ударим вначале всеми силами по сарацинам, затем, очистив тылы, развернемся и дадим бой германцам, — пояснил он свои действия остальным. — Силы неравны, и всех опытных бойцов нужно собрать в кулак.
— Нас послал сюда Герман фон Зальца, мессир, — де Барн подъехал вплотную к рыцарям, и только теперь, рассматривая его вблизи, Жак увидел, насколько тот устал. — Почему он это сделал, вы поймете, когда узнаете обо всем, что произошло с тех пор, как мы встретились в Яффе с братом Серпеном. Надеюсь, он вернулся к вам в целости и сохранности.
— Да, брат Серпен уже давно возвратился и рассказал обо всем, что он видел и слышал, — ответил Сен-Жермен. — Мы знаем о том, что Фридрих все же вошел в Иерусалим и возложил на себя корону. Я горю от нетерпения в ожидании вашего рассказа. Однако у меня имеется еще одно небольшое дело, достопочтенные рыцари. Как только оно будет завершено, я выслушаю ваш рассказ.
Вскоре выяснилось, что «небольшим делом» приора стал тайный совет с монголами. В стороне от небольшой закрытой площадки, выбранной для короткого привала, за выступом скалы съехались Робер, Сен-Жермен, Толуй и Чормаган. Жак участия в совете не принимал, но, как один из посвященных, был поставлен приором в охранение и слышал негромкую беседу.
— Сколько кибиток везут настоящий груз, хан Толуй? — спросил приор, выделив голосом слово «настоящий». Робер, как мог, повторил его слова по-монгольски.
— Только три — ответил тот. — В первой — деньги, во второй золото, драгоценности, важные бумаги. Там же и ваши реликвии. В третьей…
Поделиться книгой: