Помоги проекту - поделись книгой:
– Значит, и у вас были?
Господину Ничке показалось, что Копфу это известие доставило удовольствие, он испытующе посмотрел на него, стараясь проникнуть в его мысли. Копф прервал работу, обернулся к господину Ничке и, глядя ему в глаза, спросил:
– Скажите, а чего они, собственно, от нас хотят?
– Кто?
– Ну, все эти, разные… Их теперь полно. Чего они хотят от нас, немцев? Я ведь, знаете, читаю и газеты и книги, радио слушаю. Раньше мы, немцы, были очень хорошими, а теперь вдруг стали очень плохими. Я лично думаю, что мы, немцы, не хуже и не лучше всех остальных. Такие же, как другие люди. Точно такие. Прав я или нет, господин Ничке?
– Конечно, правы.
Копф собрал инструменты и осторожно разложил их на железной рамке решетки, из чего господин Ничке заключил, что соседу охота поговорить. Он поглядел на часы и добавил:
– Нам с вами надо будет как-нибудь обо всем обстоятельно потолковать. Верно, господин Копф?
– Обязательно.
– А пока до свидания.
– До свидания, до свидания, господин Ничке.
Ничке застегнул пиджак и перешел на другую сторону улицы, затененную густыми кронами вязов. Не доходя до трамвайной остановки, он вспомнил, что у него кончились папиросы, и зашел в табачную лавку. Там он немного постоял, ожидая, пока продавец отпустит товар двум девочкам, покупавшим шариковые ручки. Хозяин лавки был инвалид, страшно изувеченный войной. Тело его казалось неуклюже склеенным из разных кусков, оно все тряслось и будто скрипело. Когда это едва напоминавшее человека существо пыталось заговорить, оно широко открывало полный золотых зубов рот и словно бы зевало или кривлялось. Ужас! Господин Ничке не переставал удивляться, что инвалид все же как-то жил, общался с людьми, продавал товары, давал левой рукой сдачу (пустой правый рукав его опрятного, украшенного орденскими колодками пиджака был заправлен в карман). Пока девочки, хихикая и строя рожицы, делали покупки, господин Ничке рассматривал газетный стенд, а потом положил на прилавок деньги и сказал:
– Как обычно…
Переговоры с хозяином табачной лавки были сведены у него до минимума. Господин Ничке получил, как всегда, три пачки папирос, шесть сигар и сдачу. Спрятав папиросы в карман, он вышел, но через минуту вернулся и, положив на прилавок только что полученную сдачу, довольно сухо заметил:
– Мне ваши деньги не нужны, господин Хирш!
Рука инвалида словно бы на шарнирах сделала движение по направлению ко лбу, голова стала приподыматься, потом опустилась. Ничке взял с прилавка сдачу, которая ему фактически полагалась, приложил по-военному руку к шляпе и вышел. Хирш не успел его даже поблагодарить. Какой-то покупатель в тирольской куртке, выбиравший в этот момент сигары, приподнял шляпу, хотя господин Ничке не был с ним знаком.
Весь свой дальнейший путь – вдоль цветущих кустов шиповника, мимо прачечной и кинотеатра, вплоть до самого ресторана «Под каштанами» – Ничке проделал, ни о чем определенном не думая, в приятно приподнятом настроении. Хорошее настроение – психологическое следствие только что совершенного, впрочем, столь естественного поступка – не покидало его. В сущности, честное отношение к владельцу табачной лавки было самым элементарным проявлением порядочности, но господином Ничке невольно овладело сознание своего неизмеримого превосходства над всеми. Ведь далеко не каждый смог бы это сделать так просто и непринужденно, как это сделал он, господин Ничке.
У входа в ресторан, чтобы пробиться сквозь толпу юнцов, скопившихся возле автоматических игр, Ничке пришлось пустить в ход – правда, очень осторожно – зонтик. Он терпеть не мог этих одетых в американские брюки и кожаные куртки пятнадцати-шестнадцатилетних подростков с тонкими шеями, розовыми ушами и прыщавыми лбами. Они слишком шумно вели себя во время идиотских игр, наблюдая за крохотными футболистами на доске, стреляя из электрических автоматов по жестяным самолетам, пароходам и медведям. А Ничке не выносил шума и толчеи, он любил покой и тишину. И только уединившись в кабинете, отделенном от соседнего ажурной ширмой и смешными кактусами в разноцветных горшочках, он почувствовал себя хорошо. В центре за столиками сидела какая-то солидная супружеская пара, двое молчаливых молодых людей и женщина с ребенком. Ничке довольно долго изучал меню, потом расспросил кельнера о тонкостях приготовления некоторых мясных блюд и салатов, поинтересовался происхождением пива и только после этого сделал заказ. Треск автоматов, стук бильярдных шаров и выстрелы из электрического ружья заглушались монотонным шумом вентилятора, нагнетавшего холодный свежий воздух. Ничке, не надеясь, что раньше чем через десять минут ему подадут суп, закурил папиросу и задумался. «Вот скоро мне исполнится шестьдесят два года. Мама родила меня что-то около пяти часов вечера. Прожит солидный кусок жизни. А сколько еще осталось? Гораздо меньше, черт возьми! Однако все не так уж плохо. Могло быть хуже. Бывают ситуации, когда впереди уже ничего нет. И все равно надо как-то существовать».
Ничке огляделся вокруг. Солидная супружеская пара молча ела рыбу или что-то другое, требовавшее сосредоточенности, а молодые люди молча, не проронив ни слева, смотрели друг на друга, только дама что-то непрерывно говорила мальчику, у которого было несчастнее и вместе с тем сердитое выражение лица. Наверно, за что-то его отчитывала. Именно эта дама и привлекла на какое-то время внимание господина Ничке. Ей могло быть лет тридцать пять, самое большее – сорок. Это была светлая блондинка с темными глазами, одетая в голубой джемпер и серую очень короткую юбку, из-под которой высовывался краешек розовой, прозрачной, как дымка, нижней юбки. Господин Ничке долго всматривался в ее декольте, особенно в то место, где видна была бороздка между грудями, но дама изменила положение, и ее бюст перестал быть виден. Тогда он перевел взгляд на бедра и ноги, сильно загорелые и чем выше, тем все более массивные. Господин Ничке охотно рассмотрел бы их повыше, но, к сожалению, мешала юбка. Дама снова изменила положение, оглянулась, и господин Ничке увидел ее лицо в профиль. Дама уже громко отчитывала мальчика, который, впрочем, казался довольно послушным. Ничке мог видеть теперь ее загорелую щеку, нежное розовое ухо и красные полные губы. Он подумал, что лицо ее выглядит так, словно бы изнутри его освещали маленькие лампочки; и ему пришло в голову, что он сам, несмотря на свои шестьдесят два года, не выглядит еще старым. Помнится, как-то рабочий, привозивший кокс, сказал, что никогда не дал бы ему больше пятидесяти восьми. Между тем ему уже шестьдесят два. Впрочем, никого это не касается, это его абсолютно личное дело. Но вот, кажется, к его столику танцующей походкой приближается официант. Ничке, правда, не был еще уверен, не направится ли официант к молодым людям или к даме с мальчиком, но тот только на секунду задержался возле буфета, чтобы взять прибор, и, балансируя подносом, направился прямо к нему.
День в мае длинный, и в такую теплую прекрасную погоду, как сейчас, даже в девять часов вечера можно еще сидеть в саду, но Ничке закрыл книжку, сложил шезлонг и отнес его в сарай с инструментами. Потом еще раз прошелся вокруг своего утопавшего в глубокой прохладной тени сада. Среди темных, растрепанных туч, которые казались недвижимыми, плыл острый, блестящий месяц. «Уже прошло, наверно, минут пять», – подумал Ничке и вскоре убедился, что не намного ошибся. Когда он вошел в комнату, на стенных часах, ходивших очень точно, было восемь минут десятого. Ничке постоял минутку у открытого окна; где-то по соседству громко играло радио, пел, видимо, итальянский тенор. Из темной глубины сада, который почти не был виден из окна освещенной комнаты, послышалось вдруг какое-то странное ауканье. Оно доносилось из заброшенной господином Ничке части сада, со стороны колючей проволоки – оттуда, где совершенно невероятно разрослась крапива и другие мерзкие сорняки. Ничке затворил окно и задвинул занавески, так как становилось холодно, впрочем, он не любил темноты – зажег свет и включил радио. Пока еще шла рекламная передача о стиральных порошках, папиросах и коньяках. Ничке пошел на кухню и поставил чайник на газ, а вернувшись в комнату, уселся поудобнее в кресле и закурил сигару в ожидании того, что должен был вскоре услышать. Время летело, автоматически приближая его к этому мгновению. И вот заговорил диктор, потом чистый, звонкий женский голос сказал:
– Любимому нашему дедушке в шестьдесят вторую годовщину со дня рождения шлют сердечные пожелания здоровья, счастья, долгих лет жизни и просьбу: дедушка, люби нас и будь к нам всегда так же Добр, как сейчас. Твои внучки Эрика и маленькая Хенни. Дедушка, послушай вместе с нами песенку, которую, как говорит наша мамуся, пела наша бабушка, когда была твоей невестой…
Несколько мгновений был слышен тихий аккомпанемент гитары, а потом, когда умолк голос дикторши, Ничке услышал песенку, которую так хорошо знал. Ее пел слегка вибрирующим баритоном мужчина, наверно, немолодой, ибо пел он с таким чувством, словно вспоминал собственную молодость. Вероятно, он был родом из той части Австрии, где родилась жена господина Ничке, ибо у него было точно такое же произношение, мягкое и шелестящее, похожее на щебетание ребенка.
Ничке приглушил радио, снова сел в кресло и закрыл обеими руками лицо.
На следующий день, в субботу, накануне приезда дочери с мужем и детьми, господин Ничке был как-то совершенно равнодушен к чарам своего сада. Он поспешно покинул свое владение, задержавшись у калитки лишь настолько, чтобы закрыть ее – как это он обычно делал, когда надолго уходил из дому, – на щеколду и на ключ. На самом деле это далось ему не так легко, он все время чувствовал, будто отрекается от удовольствия в пользу чего-то, что является не только удовольствием, но и долгом. Впрочем, Ничке очень любил свою дочь, а к внучатам, о существовании которых иногда и забывал на долгие недели, у него было совершенно особое чувство. При виде этих прелестных, столь беспомощных и несовершенных существ, он всякий раз чувствовал прилив огромной нежности. Ведь в этих существах была его плоть и кровь, они были его потомством, были им самим, его повторенным и возрожденным заново существованием. Разве нас не трогают чужие дети, которых мы видим где-нибудь в парке или автобусе, когда они играют, смеются и плачут? А ведь это дети, которых мы не знаем. Что же удивительного, что Ничке переживал столь естественное волнение, глядя на своих внучат. «Быть может, в радости, которую нам приносят дети, есть и немного грусти, – думал Ничке. – Грусти, идущей от сознания того, что само существование детей как бы подтверждает ту неотвратимую истину, что все люди смертны?»
Ничке покидал сад с тайной надеждой, что, после того как вновь насладится обществом дочери и внучат и они должны будут уехать, он снова вернется в свой сад, который за эти два дня станет, быть может, еще прекраснее, еще пышнее. Он отдавал себе отчет в том, что механизм природы работает без остановки и он, Ничке, может только в какой-то мере управлять им – ускоряя его или притормаживая, – но ни он сам, ни кто другой не в силах остановить этот механизм.
Вот примерно о чем думал Ничке, направляясь в электричке в город. Эти мысли не покидали его даже тогда, когда с сумкой в руке он протискивался сквозь толпу покупателей, чтобы сделать в продовольственном магазине необходимые покупки. Впрочем, он довольно быстро освободился от наплыва чувств и от ненужного фантазирования, которые ему сейчас были не только не нужны, но даже вредны. Сейчас надо было заняться делом. Он вынул из кармана подготовленный за завтраком список покупок и, шагая вдоль прилавков, время от времени останавливался перед завернутыми в целлофан кусками ветчины, грудинки, колбасы, внимательно разглядывал их узорчатый, напоминавший мрамор срез, тщательно проверяя их качество и дату упаковки. Много времени он уделил вину и сырам. Сладостей он не покупал, уверенный, что об этом позаботится Хедди. Она всегда сама привозила торт и разные пирожные и очень не любила, когда дедушка угощал детей шоколадом или конфетами. Последний раз, когда Ничке был на пасху у дочери, Хедди устроила настоящий скандал, заявив, что он развращает детей, пичкая их шоколадом, который портит не только желудок, но и характер, а это хуже всего. Ему, может быть, это даже доставляет какое-то злорадное удовольствие, а она потом должна принять столько мучений, чтобы заставить ребенка проглотить хоть ложку манной каши. Хедди тогда очень рассердилась, вырвала у Эрики шоколадку, на всех накричала, и в глазах у нее загорелись гневные огоньки. Такой уж у Хедди характер; через минуту она успокоилась, просила у отца извинения за то, что вспылила, поцеловала его в щеку, и снова воцарилось согласие. Оба рассмеялись, а когда Эрика, всхлипывая, вышла из комнаты, долго говорила о ней, и господин Ничке должен был признать, что воспитание детей, если хочешь, чтобы из них получились порядочные люди, дело нелегкое. Полностью разделяя мнение дочери относительно методов воспитания, Ничке тем не менее сделал сейчас то, что вовсе не соответствовало его педагогическим принципам: хихикая, он вложил в корзинку две молочные шоколадки с ореховой начинкой, которые так любила Эрика; орехи, нарисованные на красивой пестрой обертке шоколадок, были как настоящие, один даже слегка надколотый и сквозь окруженную толстой скорлупой трещину виднелось аппетитное зернышко. Ничке нащупал сквозь обертку шероховатую поверхность шоколадок и пообещал себе на этот раз быть более осмотрительным.
Он вернулся домой около двенадцати, так как именно на этот час пригласил прибрать квартиру знакомую вдову, некую госпожу Рауш. Это была не генеральная уборка – ее делали дня три назад, – а сейчас, как говорила опытная в таких делах госпожа Рауш, перед самым приездом гостей надо было сделать последний штрих, разумеется, если хочешь, чтобы квартира уже с порога дышала чистотой и порядком. Госпожа Рауш с голубым пластиковым ведерком, в котором было все необходимое: порошки, жидкости, паста, а также свернутый фартук, розовый с зелеными горошинами, – ожидала его уже у калитки. Она не лишена была чувства юмора и говорила, что во время последней войны погиб не только ее муж, но также и тот, за кого она должна была вторично выйти замуж, и поэтому она осталась вдовой. У нее были жилистые икры, довольно узкие бедра и какое-то неопределенное лицо – не некрасивое, но и не красивое, а на вид ей можно было дать пятьдесят один – пятьдесят два года. Она была немного болтлива, но Ничке прощал ей эту слабость, потому что работала она, как машина – быстро и точно, – и отличалась большой чистоплотностью. Окончив уборку, госпожа Рауш обычно довольно долго задерживалась в ванной.
– Ну и быстро вы ходите, я едва за вами поспеваю! – сказала она, когда Ничке открыл калитку и, не заботясь о госпоже Рауш, поспешно направился к дому.
Позже, когда Ничке раскладывал продукты в кладовой и холодильнике, а госпожа Рауш в войлочных туфлях натирала паркетный пол, одновременно сметая пыль с мебели, беседа стала несколько затруднительной. Но, натирая пол, госпожа Рауш все жe неуклонно приближалась к кухне.
– Когда вы ожидаете гостей? – спросила она.
– Они уже выехали, – нехотя ответил господин Ничке.
– На машине? – Госпожа Рауш вытряхнула в открытое окно тряпку. Ничке обернулся и увидел ее слегка приподнятую ногу, а под распахнутым фартуком обтянутые тонкой серой юбкой ягодицы. У него появились какие-то мысли насчет госпожи Рауш, впрочем, не в первый раз, но госпожа Рауш знала всех в округе, и у нее был длинный язык. Она же, например, рассказывала ему, что судья Тренч в отсутствие жены вел себя не совсем так, как подобает пожилому мужчине, занимающему высокий пост, и что она, госпожа Рауш, была вынуждена обратить на это его внимание.
– Да, на машине. Они должны быть здесь около четырех.
– Прибудут вовремя. Погода сегодня отличная.
Госпожа Рауш отошла от окна, сложила тряпки и спрятала их на место, на самой нижней полке буфета, возле щеток, баночек с пастой и бутылочек с жидкостями для стирки и чистки. Когда она выпрямилась, лицо у нее было красное, черные волосы растрепались. Ничке как раз кончил резать длинным ножом охотничью колбасу и раскладывал ломтики на тарелочке. Оторвавшись на мгновение от работы, он заметил, что у госпожи Рауш розоватая шея и даже грудь; он сделал несколько необычных наблюдений относительно ее скромного, но довольно хорошо сохранившегося бюста: госпожа Рауш не носила лифчика, поэтому ее груди двигались под платьем совершенно свободно. Ничке кашлянул и сказал:
– Так, поставим все это в холодильник, и закусочка будет готова.
– Надо прикрыть салфеткой, а то ветчина заветрится. Сейчас я ее вам подам.
Госпожа Рауш вернулась с салфеткой в руке, подала ее господину Ничке и заметила:
– Разве это мужская работа? Только жена умеет все это делать как полагается.
– Стоит ли жениться на старости лет!
– Что это вы говорите, какая там старость? Интересно, сколько вам лет, если не секрет?
– Шесть десятков уже стукнуло.
– Шестьдесят? Да вы шутите! Нет, вы еще мужчина, что называется, в соку! – воскликнула госпожа Рауш. – Помнится, моему отцу было уже семьдесят пять, а знаете, что он делал? Когда надо было развернуть во дворе подводу, он брал ее за задние колеса и перетаскивал – раз, другой, третий, и готово. Мужчина не стареет, господин Ничке! – закончила госпожа Рауш с подъемом, окинув взглядом фигуру мужчины в белой рубашке с засученными рукавами, в черных кожаных подтяжках, поддерживающих брюки на отчетливо выпирающем живете.
– Не стареет, но умирает, – сказал Ничке, улыбаясь. Он подошел к раковине, пустил горячую воду и принялся мыть руки.
– Ой, пожалуйста, тут не брызгайте! Очень прошу! Идите умываться в ванную. Ванную и уборную я буду убирать напоследок, можете там полоскаться сколько влезет.
Ничке послушно пошел в ванную, куда еще долго доносились рассуждения госпожи Рауш относительно возраста мужчин. Вернувшись в комнату, он высказал предположение, что ввиду отличной погоды гости, пожалуй, могут приехать и раньше. Госпожа Рауш стала собираться, она пожелала ему хорошо провести время и, уже уходя, добавила, что гостей, особенно близкую родню, очень приятно принимать, но, к сожалению, они всегда оставляют в квартире чертовский беспорядок. Ничке попросил ее прийти в понедельник и напомнил, чтобы она как следует захлопнула за собой калитку.
Он смотрел, как госпожа Рауш прошла с ведерком в руке по выложенной каменными плитами дорожке, открыла калитку, закрыла ее за собой и проверила, хорошо ли она захлопнулась. Потом взглянул, на часы – было половина третьего. Чтобы поскорее прошло время, которое, когда чего-то ждешь, всегда медленно тянется, он походил по квартире, переставляя стулья и отдельные предметы, потом сел в спальной комнате в кресло и стал ждать. Было уже около трех часов. Ничке уселся таким образом, чтобы в окно можно было видеть калитку, но через некоторое время пришел к выводу, что смотреть в окно очень скучно, время тянется особенно долго, и переменил положение. Он взял книжку и расположился в глубине столовой возле стола, прямо перед окном, выходящим в сторону владений соседа. Некоторое время он смотрел на участок соседа, но господина Копфа нигде не было видно. Дом казался пустым и наглухо запертым. Он подумал, что Копф, наверно, уехал к семье, и попытался восстановить в памяти прерванную вчера нить повествования. Через некоторое время ему это удалось, и вскоре он уже всецело погрузился в чтение, избавившись наконец от того неприятного чувства, которое испытываешь, когда время как будто останавливается. Вдруг послышалось несколько хаотичных и настойчивых звонков. Ничке вскочил и через выходящее на улицу окно увидел голубой «фольксваген», а возле него всех своих родственников: Хедди с малышкой на руках, Эрику – это звонила именно она – и мужа Хедди, Рихарда, который тащил какие-то коробки, корзины, сумки. Возле них находилось еще что-то, вносившее дополнительную сумятицу, только потом Ничке разобрал, что под ногами у гостей путается маленький черный щенок.
Из-за этого черного, лопоухого щенка приветствия, поцелуи и первые поздравления были, пожалуй, не такими, как следовало бы, так как его нужно было звать, отгонять, ласкать, восхищаться и ругать. Ничке радовался ему так же, как и гостям, которым принадлежал щенок, он очень любил животных, особенно молодых, хотя ему редко случалось иметь с ними дело. Но, к сожалению, щенок вскоре явился причиной маленькой семейной ссоры. Когда все вошли в столовую и Хедди срочно принялась пеленать, кормить и укладывать маленькую Хенни, чтобы она в дальнейшем уже не мешала, Эрика вдруг сказала упавшим голосом:
– Мама, смотри, что Блоха делает…
Щенок присел посередине комнаты, и на блестящем паркете образовалась огромная лужа, после чего, очень довольный тем, что ему стало легче, он стал носиться как угорелый, лаять и прыгать вокруг стола. Ничке увидел, что лицо его дочери внезапно изменилось, подкрашенные губы сузились и искривились, глаза заблестели. Хедди ринулась ловить щенка и, наконец, поймав его, стала тыкать мордочкой в лужу и бить. Щенок завизжал, но Хедди, крепко держа его за шиворот, продолжала осыпать шлепками мягкое бесформенное тельце. Эрика громко заплакала, покинутая на кушетке маленькая Хенни тоже заревела. Не выдержав, Ничке воскликнул:
– Перестань, Хедди, это же глупое создание!
– Оставь меня в покое, папа! Я знаю, что делаю.
Хедди наградила щенка еще одним шлепком, приговаривая:
– Этого нельзя делать, понимаешь, понимаешь? – Потом она вынесла скулящего щенка из комнаты и выкинула за дверь. Было слышно, как она кричит: – Здесь надо делать, понимаешь? Здесь собака делает, а не там, в комнате!
Эрика разревелась не на шутку; она сидела в кресле, головой упираясь в край стола, и громко рыдала. На столе громоздились картонные коробки, среди них была и круглая, в которой Хедди всегда привозила торт.
– Я пойду к машине, – сказал Рихард. – Может, и вы, папа, хотите посмотреть нашу новую машину?
– Пусть лучше папа возьмет Эрику и погуляет с ней в саду. А ты, Рихард, оставайся, ты мне здесь понадобишься. Эрика, прежде чем идти в сад, марш в ванную!
Девочка послушно встала и, заслоняя локтем заплаканное лицо, отправилась в ванную. Там она долго и старательно мыла лицо и руки. А господин Ничке Еышел на кухню, вынул запрятанную плитку шоколада и украдкой положил ее в карман. Эрика вернулась наконец из ванной, подала дедушке руку, и они вместе направились к двери, но тут их остановил голос матери:
– Эрика!
– Да, мамочьа!
– Ты причесалась?
– Нет.
– Обязательно причешись!
Эрика отпустила дедушкину руку, вернулась в ванную и вскоре возвратилась с гладко причесанными волосами. У нее были красивые светлые волосы с золотистым отливом. Для своих семи лет это была очень крупная девочка. Она еще раз подала дедушке руку, которая показалась ему совсем маленькой, и они вышли во двор. По пути к ним присоединилась Блоха. Она уже забыла о полученной трепке, радовалась обществу людей и была счастлива, что снова вернула их расположение. Блоха бежала впереди и время от времени останавливалась, оглядываясь и словно стараясь предупредить желания людей; однако она была еще очень молода и то и дело забывала о своих обязанностях. Вдруг она почуяла, что где-то неподалеку зарылся в землю зверек, преследуемый всем ее собачьим родом. Немного отстав, она погрузила нос в землю, принюхивалась и фыркала, рыла лапами и вновь пахала носом землю, забыв обо всем на свете. Эрика пошевелила рукой в ладони дедушки.
– Дедушка, смотри, что Блоха делает!
Они оба вернулись и остановились возле щенка, который так забылся в своем охотничьем азарте, что не обратил на них никакого внимания.
– Что она делает, дедушка?
– Наверно, почуяла крота.
– А что такое крот?
– Это такое животное, оно живет под землей. Вам не рассказывали о кротах?
– Нет, только о ласточках.
Беседуя таким образом, дедушка и внучка прогуливались по усыпанной гравием и тщательно расчищенной вчера дорожке. Солнце уже спряталось за мелкими неподвижными облаками, похожими на стадо барашков, но до конца дня было еще далеко. Щенок бегал взад и вперед, а потом остановился и, задрав голову, принялся лаять на вспорхнувшую у него из-под носа птицу.
– Сейчас дедушка покажет тебе фасоль, – сказал господин Ничке. Ему действительно хотелось похвалиться своей отличной фасолью, и вместе с тем он надеялся, что, может быть, при этом господин Копф увидит, какая у него красивая и большая внучка.
– Фасоль? Которую едят?
– Да, съедобную. Вот здесь растет фасоль. Некоторые растеньица уже цветут, видишь? Потом из цветков вырастут стручки, а осенью дедушка соберет их, высушит, и в каждом стручке будет много белых зернышек.
– Как много фасоли! – удивилась Эрика, но ее реакция была слабее, нежели предполагал господин Ничке. – А что дедушка будет делать с этой фасолью?
– Ее можно будет есть.
– Мамочка покупает фасоль в магазине господина Вислитца.
– Вот видишь. А сейчас мама сможет столько взять, сколько ей нужно.
– Это хорошо. Я очень люблю фасоль. А остальную, что останется, можно будет продать и на эти деньги что-нибудь купить. Например, кемпинговый прицеп к машине, – фантазировала Эрика, сжимая дедушкину руку.
Ничке рассмеялся.
– Ты, говорят, не очень в ладах с арифметикой…
– Нет, отчего ж…
– Мама писала, что ты получила двойку.
– Ох, это потому, что у нас очень строгая учительница.
– Что, задача была очень трудная?
– А, это об одном… – сказала Эрика, высвободив руку, и поправила падавший ей на щеку локон, – об одном мальчике, который принес в класс яблоки из собственного сада и разделил их среди детей… Но я точно не помню, может, это была другая задача.
Они проходили мимо покрытых редкими маленькими листочками молодых деревьев.
– Ты видишь молодые деревья?
– Да.
– Они вырастут большими, и на них будет много плодов – сливы, яблоки, груши.
– Это хорошо.
– А вот здесь, смотри, возле дорожки, с обеих сторон, будут расти прекрасные цветы, большие и яркие, как в сказке. Они называются георгины.
– Когда они будут цвести?
– Когда ты приедешь на каникулы, они будут уже большие, а когда будешь уезжать, некоторые уже расцветут.
– Большие?
– Большие, красивые. А кусты будут такие высокие, что ты сможешь в них спрятаться.
Поделиться книгой: