Год Крысы. Видунья

— Да ла-а-адно, — неуверенно протянул Жар. — К утру Сурок охолонет, и пойду каяться. Ну чего я, в самом деле, такого страшного натворил? Я понимаю, если б шутки ради крысу в трубу бросил, а то ж сама залезла… И был бы еще жених! Трус несчастный.

— Уходи, — неожиданно всхлипнула девушка, отпихивая друга.

— Что? — растерялся парень. — Рыска, ты чего? Тебя-то я чем обидел?

— Нет, просто уходи! Беги отсюда, пока Сурок не проснулся! — Девушка подняла на него припухшие глаза, и Жар с содроганием увидел в них знакомое золотое мерцание.

— Не, нельзя… — смущенно пробормотал он. — А тетка? Если Сурок деньги назад потребует, ей же единственную корову продать придется. Ну выпорют, эка невидаль… Ты ж сама вечно Фессе подпеваешь, что надо ответ за свои проступки держать. Я и удрал-то, чтоб под горячую руку не попадаться, а вот завтра…

Жар замолчал, подбирая слова, и стало слышно, как далеко-далеко, за оградой, за холмами, в глухой чащобе воет проснувшаяся такка.

ГЛАВА 9

Попавших в беду соплеменников крысы упорно стремятся выручить, спасти.

Там же

Такое бывает лютой-прелютой зимой, когда земля трещит от мороза, как спелая тыква под ножом. Когда катятся по холмам клубы вьюги, а лес стонет от натуги, колышась, будто степная трава.

Еще можно с нажимом провести пальцем по мокрому боку горшка, и раздастся въедливый противный скрип. Чем чище горшок и настойчивей шкодник, тем лучше.

А в конце лета, когда подрастут и окрепнут волчата, матерые начинают учить их ночным песням. Выходят на опушку и заводят на пять, десять, а то и двадцать голосов, перекликаясь с родичами из соседних лесов.

Но вьюги уже отгуляли, а до волчьих хоров еще далеко — щенки только-только глаза открыли. Главный же хуторской шкодник сам трясся от страха на чердаке.

Выла такка.

Ее далекий, негромкий, но исполненный нечеловеческой жути голос постепенно перебудил всю веску и окрестные хутора. Ну не то чтобы сам по себе перебудил, однако слушать его в одиночку никто из проснувшихся не пожелал.

На рассвете вой смолк. Как назло, день выдался пасмурный — то моросит, то низко тянет тучи, не оставляя солнцу ни единого просвета. Люди долго не решались выйти из домов, заполошно перешептывались, словно разгневанное лесное чудище подслушивало за дверью. Потом все-таки выглянули, сбились в дрожащую мышиную стайку и побежали к молельне на вече.

Последними подтянулись хуторские — и сурчанские, и с двух хуторов помельче, с другой стороны вески. Женщин и детей оставили дома, приплелись только бабки, уверяющие, что им «все равно скоро помирать» и они уже ничего не боятся (точнее, любопытство сильнее страха).

Молец торжествовал. В кои-то веки в глазах столпившегося у молельни народа была не скука, а трепет и надежда, как и должно перед ликом Хольги.

— Что делать-то будем, люди добрые? — кашлянув, начал голова вески.

Мигом поднялся галдеж, будто воронью стаю вспугнули.

Про такку — в одних сказках ее называли лесным сторожем, с которым можно договориться добром, в других хищным зверем, которого только тсаревичу сбороть под силу, — в веске не слышали с войны. Но тогда и без такки хлопот хватало. Дома горят, скот мечется, женщины визжат, раненые стонут — это пострашнее какой-то там такки будет. Повоет-повоет, да и умолкнет. Видать, ей для поживы трупов и беженцев хватало. Она ж, такка, как медведь: нажрется и завалится в берлогу, пока не проголодается или кто-нибудь не разбудит.

— Может, путника позвать? — предложил голова, когда шум немного улегся.

— Окстись, грешник! — напустился на него молец. — Звали вы уже видуна — и что из этого вышло? Вконец Хольгиного покровительства лишились!

— Так то ж пять лет назад было!

— Что есть годы для бессмертной Богини?! Она, видать, покамест более тяжкими грехами занималась, но ничего не забыла!

Кузнец и лавочник неожиданно встали на его сторону.

— Путник пока еще сюда доедет… И кто звать-то пойдет, через лес?

Голова вообще-то рассчитывал кого-нибудь из них и послать. Но по лицам понял — безнадежно. Ближайшая Пристань в городе, а до него пятнадцать лучин коровьего бегу. Всякое может случиться… Кто ее, эту такку, знает — вдруг она в такую сумрачную мокрядь и среди дня вылезет?

— На неделе сборщик налогов должен приехать, — вспомнил Сурок, угрюмо покосившись на Жара. Тот старался держаться от хозяина подальше, что было непросто — с другой стороны его подпирали такие же недружелюбные Тинкины братья. — При нем обычно путник в охране, уговорить задержаться на ночевку…

— Не о том думаете, глупцы! — продолжал возмущаться молец. — Надо не умножать грехи, а прощения у Богини просить, ибо только Она нас от такки избавить и может! Умастите статую конопляным елеем, пожертвуйте на новый постамент, а то старый еще с крышепадения треснутый…

— О! — оживился дедок. — Мне отец рассказывал, как они в его бытность такку от вески отваживали. Три раза она при нем вылезала…

— Ну?! — уставились на него пять десятков глаз. — Как?

— Да вот как молец сказал — жертву приносили…

Возликовать молец не успел, ибо дедок нахмурился и зловеще добавил:

— Человеческую! Заводили ее поглубже в чащу, привязывали к дереву и велели кричать погромче, чтоб чудище скорей услышало. Ох она и старалась!

Весчане опешили, запереглядывались.

— Что ты мелешь, старый дурень?! — взвился молец. — Лесной твари живых людей отдавать, лишь бы Богине на достойный алтарь не тратиться?!

— А мы все опробуем, — решительно остановил спор голова. — Хольгиному статую — новую подставку, а такке жертву. Авось что-нибудь да поможет.

— Уравнять Богиню с алчным зверем?! — попытался воспротивиться молец, но его перебил лавочник, озабоченный более насущным вопросом:

— А жертвовать-то кем будем?

Баба Шула, на которую случайно упал его взгляд, свирепо взмахнула клюкой:

— Окстись, душегуб! Да я твою мамку на руках качала!

— Да, такая древность такку вряд ли устроит, — задумчиво подтвердил дедок. — Батяня рассказывал — девиц жертвовали. Или парней молодых, чтоб в самом соку.

— А как их выбирали? — боязливо уточнил сын головы, на всякий случай прижимаясь ближе к отцу.

— По-всякому. Один раз девку гулящую, вредную. В другой — жребий тянули. А на третий решили: кто такку разбудил, тому ее и убаюкивать. Было дело — пастухи костер залить поленились, и пол-леса выгорело… Вот она и озлилась.

Жар внезапно обнаружил, что все взгляды почему-то обращены уже на него. Аж кожа зачесалась. Заночевавшие в веске батраки растрепали лавочнику, чем окончились вчерашние смотрины, а тот на сдачу отсыпал этой новости покупателям.

— Эй, я — то тут при чем? — испуганно попятился парень (точнее, попытался — весчане предупредительно сомкнули ряды). — Это небось Маськин жених такку разбудил, когда орал в овраге как резаный! Вот с него и спрашивайте!

— Если будет кому отвечать, — мрачно предположил Цыка. — Они ж в самую темень выехали…

Толпа сжалась еще плотнее — теперь уже от страха. Жар почувствовал, что кто-то крепко ухватил его за локоть. Парень дернулся, но в него тут же вцепились с другой стороны.

— А еще он нашу сеструху снасильничать пытался! — прогудел за спиной знакомый до боли в синяке голос.

— Всего-то разок потискал за амбаром! — возмутился Жар. — Даже поцеловать не дала!

— И с девкой малолетней спит, которая видунья саврянская, — неумолимо добавил другой весковый парень. — Мне ихние батраки рассказывали. Лапаются с ней в открытую, с одной кружки пьют.

Цыка виновато поморщился, но промолчал.

— Нет, с Рыской они так, шалят, — вступился более честный дедок, но его тихий смущенный голос только убедил весчан в обратном.

— Вы чего, совсем рехнулись?! — Жару стало по-настоящему страшно. Он затрепыхался в паутине рук, сумел даже пнуть кого-то в пах, но тут его самого согнули тычком в подреберье.

— Тащи веревку, сынок, — уверенно, как дело решенное, велел голова. — Как раз и дождик перестал.

* * *

Когда Сурок с батраками вернулись на хутор, немного распогодилось. Солнце по-прежнему сидело в тучах, как перепел в кустарнике, но хотя бы не так серо стало и трава подсохла. Мужики тем не менее были мрачны и угрюмы. Цыка придерживал порванную на груди рубашку (в последний момент жертве почти удалось вырваться), Сурок, ссутулившись, грел руки в карманах.

Их встретила Рыска, все утро не отрывавшая взгляда от окна и каждую свободную минуту бегавшая к воротам.

— А где Жар?

Цыка отвел глаза и попытался обойти Рыску, но, когда беда коснулась ее друга, робкую девушку словно подменили. Она вцепилась в батрака, будто сторожевая собака, и срывающимся от гнева и отчаяния голосом заорала:

— Куда вы его дели?!

— Куда, куда… — буркнул Сурок, проходя мимо. — Раскудахталась тут.

— Что вы с ним сделали?! — Рыска перевесилась на него. Хуторчанин споткнулся, чуть не упал.

— Ты что, девка, сдурела? — рявкнул он, пытаясь отодрать племянницу. — Скажи спасибо, что тебя такке не скормили. Уж тогда бы молец впереди всех в лес побежал!

— Как — такке?! — охнула девушка. Ей объяснять ничего не понадобилось, она прекрасно помнила дедовы байки. Даже сказку по ним сочинила, только такка там была добрая и, сжалившись, отпустила жертву вместе с пришедшим ей на выручку женихом.

Но в жизни рассчитывать на это вряд ли стоило.

— Так нельзя! Верните его немедленно! — надрывно потребовала Рыска и впервые в жизни с угрозой заявила: — Не то напущу бездорожье на весь твой хутор, будешь знать!

— Ах ты дрянь эдакая! — больше изумился, чем рассердился Сурок. — Еще она меня пугать будет! Что ж ты вчера счастливую дорогу проложить не сумела, а? Дару с наперсток, а гонору с горшок! Эй, Цыка, проводи госпожу видунью в подвал, пускай чуток охолонет!

Орущую, извивающуюся, царапающуюся и кусающуюся, как кошка, девушку протащили через двор и заперли в подвале под амбаром — там и дверь прочнее, и только прошлогодние овощи хранятся. А то один раз уже промахнулись, когда Жара вздумали наказать. Так он, не будь дурак, за ночь кольцо колбасы сожрал. И как только достал, из-под самого потолка!

Рыска ломилась в толстенную дубовую дверь, пока руки не отказали. Девушка осела на верхнюю ступеньку подвала и исступленно зарыдала. Единственный друг! Нет, на хуторе ее не обижали, даже подлизывались, как к видунье и сказительнице, но близких отношений так ни с кем и не завязалось. Возможно, в этом была повинна сама Рыска, молчаливая и редко улыбающаяся, с привычкой глядеть на чужака исподлобья, а в разговоре со знакомым вообще уставиться в землю. А может, мешало делу саврянское наследие — желто-зеленые глаза, острый подбородок, тонкая линия носа.

Всего этого не замечал только Жар. И вот теперь его не стало!

Вечером к отдушине подошла Фесся, у которой сердце разрывалось от жалости к обоим подросткам. Нахальный, хитрый и вороватый парнишка ей все-таки нравился; служанка надеялась, что его дружба с Рыской перерастет в нечто большее и примерная жена поможет Жару остепениться. Но не судьба…

— А что им оставалось-то, милая? Если от такки не откупиться, она весь хутор уморит, — увещевала она Рыску, но в темноте только хлюпало. — Такая наша жизнь земная, постоянно чем-то жертвовать приходится, чтоб дальше по дороге идти. Только в памяти его хранить и остается… Ну не плачь ты так, рыбонька! Подойди хоть к отдушине, пирожка дам — с вечера ж не ела.

Пирожок был тот самый, с утиной ежатиной, и девушка зарыдала еще горше.

Фессю окликнули с кухни, служанка тяжко вздохнула, пристроила пирожок на краю окошечка и ушла. Погреб быстро наполнился запахами сдобы и мясной начинки. Рыска с ненавистью уставилась на пирог. Разве может она есть, когда где-то там в муках умирает ее друг?! Да ни за что! Но так хочется, что полный рот слюны набежало…

Девушка уже собиралась подойти к окошку и зашвырнуть пирог-искуситель подальше во двор, пусть собаки подберут, как вдруг он шевельнулся сам. В светлячке проема мелькнул горбик встопорщенной шерсти, прутик хвоста. Крыса примерялась, как ловчее утянуть лакомый кусок в нору.

Рыска вжалась спиной в дверь. Пискнуло. Теперь крыс было две, и они тянули кусок в разные стороны. Силы оказались равны, и пирожок плясал в отдушине как живой.

Потом появилась третья. Раза в полтора крупнее, почти загородившая собой окошечко. Хвататься за еду она не спешила, села столбиком и принялась подозрительно принюхиваться, глядя почему-то на девушку.

Рыска не выдержала. Взвизгнула, схватила валяющуюся на ступенях картошину и запустила ею в крысу. Та исчезла прежде, чем девушка успела замахнуться, задетый пирог свалился внутрь погреба. Картошка ударилась куда-то в стену, упала и застучала, скатываясь по груде овощей.

Через четыре щепки томительной тишины внизу снова послышалась возня: крысы набросились на упавший кусок уже всей стаей. Сколько их там, девушка разобрать не могла; но явно больше трех. Запах усилился, потом начал понемногу улетучиваться.

Вот так и ее, Рыску, раздерут на кусочки и разволокут по норам. Сурок откроет дверь — а на ступеньках куча костей лежит…

Куча не куча, а бессознательное тело вполне могли найти. Но тут женке понадобилась картошка.

— И эту дурочку выпусти, если уже успокоилась, — велела она Цыке. — Пусть идет Фессе помогает.

Однако оценить Рыскино настроение батрак не успел. Стоило ему отпереть дверь, как та врезала мужику по лбу, и девушка ураганом вырвалась на свободу.

— Стой, бешеная! — крепко выругавшись, крикнул Цыка ей вслед. — Я тебя выпускать и шел!

Но Рыска будто оглохла. Если б мужик сам не видел — не поверил бы, что девчонка способна взбежать по насечкам на воротном столбе, как по лесенке. Батраки и сами по ним влезали, чтобы получше разглядеть гостей, но силы и ловкости это требовало немалой. Не говоря уж о том, чтоб без остановки сигануть вниз.

Когда Цыка перевесился через ворота, Рыска была уже далеко. Только светлое платье в поле пятнышком мелькало. Батрак еще разок ее окликнул, плюнул и слез. И впрямь — видунья, другой бы ноги отшиб, если не переломал, а эта ишь чешет!

Может, повезет и вернуться.

* * *

В лесу Рыска поневоле сбавила шаг, заозиралась. Ранние из-за непогоды сумерки пришли туда в первую очередь, черными кляксами растеклись под кустами. Вся живность будто вымерла, ни птиц, ни насекомых. Только комары с писком вылетали из потревоженной травы, больно кусаясь за шею и босые ноги.

Струхнув, девушка вернулась на опушку, но там ее поджидала другая засада: в низинах клубился туман, медленно подымаясь и разбухая, как река в паводок. Веска уже стояла в нем по колено, через лучину-другую и хутор подтопит. Если возвращаться, то прямо сейчас, пока дорога еще видна. Рыска поежилась. Разгоряченное тело быстро остывало, холод усеял открытую кожу пупырышками и начал пробираться под одежду. Нет, в погребе с крысами все-таки хуже! Тут хоть листвой пахнет, а от зверья на дерево залезть можно, там и переночевать. Только куда утром идти? Рыска была уверена, что обратно на хутор ее не пустят, после такого-то. В родительском доме тоже теплой встречи не дождешься, особенно когда узнают, что «любимая» доченька натворила.

— Лучше б меня такке отдали! — со всхлипом вырвалось у нее. — Все равно я больше никому не нужна…

Девушка замерла с открытым ртом, словно туда мухой залетело озарение. А вдруг такка действительно согласится на замену?! Еще не совсем стемнело, воя пока не слышно — может, Рыска успеет занять место Жара, раз чудищу так нужна жертва? Девушка обвела холмы взглядом одинокого воина, идущего в последний безнадежный бой, и спохватилась, что даже не знает, в какой лес отвели друга. Их только вокруг вески пять штук, и в каждом запросто можно заблудиться.

Но замешательство длилось не больше щепки.

«Я же видунья, — зло подумала Рыска, сжимая кулаки. — Я всегда знаю, куда идти!»