Совсем не синекура

I

Я так до сих пор и не знаю, что меня удивило больше, телеграмма, в которой мне рекомендовалось обратить внимание на объявление, или само объявление. Эта телеграмма сейчас, когда я пишу, лежит передо мной. Ее, по-видимому, отправили с улицы Вир в 8 часов утра 11 мая 1897 года, и пришла она в этот грязный Холлоуэй[1], когда еще не было половины девятого. Как, видимо, и предполагалось, она застала меня, неумытого, уже за работой: пока не стало слишком жарко, у меня в мансарде еще можно было работать.

«Посмотри объявление мистера Мэтьюрина в Дейли мейл возможно тебе подойдет прошу попробуй если надо поговорю…»

Вот эта телеграмма, составленная явно на одном дыхании, от которой у меня самого перехватило дух, и лежит сейчас передо мной. Когда же в конце текста я увидел инициалы отправителя, моему изумлению не было предела. Они явно принадлежали одному титулованному специалисту медику, который вел прием в двух шагах от улицы Вир и которого за грехи, по его мнению, Бог наградил таким родственничком, как я. А недавно он отозвался обо мне еще хуже. Я, видите ли, позорил его; и эпитет, который он употребил, не поддается воспроизведению здесь. Что посеешь, то и пожнешь. Я свое посеял, так что теперь мог собирать урожай до потери пульса. И если когда-нибудь еще у меня хватит наглости сунуть нос в дом титулованной особы — вылечу оттуда, не успев и глазом моргнуть. Все это, да и еще кое-что в придачу мой ближайший родственник высказал мне в лицо, позвонил слуге и тут же отдал ему приказ действовать. И вот после всего этого прислать такую великодушную телеграмму?! У меня не было слов, чтобы выразить свое изумление. Я буквально не мог поверить своим глазам. Но и для сомнений причин не было: сам стиль послания не мог характеризовать отправителя более убедительно. Пропуская слова из скупости, педантичный до смешного, экономящий полпенса за счет смысла и все-таки, как джентльмен, оплативший слово «мистер» перед фамилией Мэтьюрин — в этом был весь мой уважаемый родственник, от лысины на макушке до мозолей на пятках. Да и все остальное было очень на него похоже, если как следует поразмыслить. Он ведь слыл довольно известным филантропом — и этой своей репутацией весьма дорожил. Может, это и послужило причиной, а может, просто какой-то внезапный порыв, на который бывают иногда способны и самые расчетливые люди: скажем, утренние газеты за ранней чашкой чая, случайное объявление, ну а остальное — внезапные угрызения нечистой совести.

Итак, надо все проверить самому, и чем скорее, тем лучше, хотя времени не было: работа поджимала. Я писал серию статей о тюремной жизни, пришлось практически описывать всю систему, а ежедневная литературная газета филантропического толка щеголяла моими «обвинениями» с тем большим смаком, чем серьезнее они были; условия, на которых я у них работал, хотя и не обеспечивали мне широкое поле для творческой деятельности, но кое-какое временное благополучие приносили. Так уж случилось, что первый чек за эту серию статей я только что получил с восьмичасовой почтой, и вы поймете, в каком я был положении, если я признаюсь, что для того, чтобы купить «Дейли мейл», мне пришлось бежать получать по чеку деньги.

О самом объявлении — что можно сказать о нем? Оно бы само о себе сказало, если бы я мог его найти и привести здесь полностью, но что-то мне это не удалось, помню только, что оно было о «мужчине-сиделке для ухода за пожилым джентльменом слабого здоровья на условиях постоянного проживания». «Мужчина-сиделка»! После этого шла совсем какая-то чушь: «…выпускникам университета или частной привилегированной школы гарантируется щедрое жалованье». И вдруг я понял, что если я решусь попробовать, то смогу получить это место. Какой еще «выпускник университета или привилегированной школы» пойдет на это? Был ли кто-нибудь из них в большей нужде, чем я? Ну и потом, мой родственник, вдруг ставший великодушным, он не только обещал поговорить обо мне, но и был единственным человеком, который мог это сделать. Разве мог кто-нибудь еще дать более убедительную рекомендацию сиделке? И не обязательно же обязанности сиделки должны быть такими уж неприятными? Обстановка определенно будет лучше, чем в моей мансарде ночлежного дома, да, конечно, и еда, и другие условия, которые могли прийти мне в голову по пути в одно неприглядное пристанище. Итак, я нырнул в ломбард, где меня хорошо знали, правда, не в связи с таким необычным делом, и не прошло и часа, как я во вполне приличной, чуть старомодной, слегка траченной магазинной молью паре и новой соломенной шляпе уже восседал на крыше конки.

В объявлении давался адрес квартиры в районе Эрлз-Корт. Чтобы добраться туда, мне пришлось проехать через весь город до самой Окружной железной дороги и там еще пройти минут семь пешком. Стояла послеполуденная жара, и от деревянных тротуаров пахло смолой. Как приятно было снова оказаться в цивилизованном мире! Мужчины здесь ходят в сюртуках, а женщины носят перчатки. Единственное, чего я боялся, так это встретить кого-нибудь, кого знавал в старые времена. Но мне в этот день везло. Я чувствовал это всем своим существом. Это место будет за мной, и мне еще не раз придется вдыхать запах деревянных тротуаров, отправляясь куда-нибудь по поручению старика, а может, он сам пожелает прокатиться по ним в инвалидном кресле, а я буду толкать его сзади.

Я очень нервничал, отыскивая дом. Переулок оказался довольно густонаселенным, и я даже пожалел доктора, чью табличку увидел над окнами первого этажа. Я подумал, что он живет уж слишком близко от своих пациентов, да и себе я тоже посочувствовал. Вообще-то я надеялся увидеть здесь что-нибудь пошикарнее. Тут не было балконов. Привратник встретил меня без ливреи. Отсутствовал лифт — а мой больной жил на третьем этаже! Я потащился наверх, с сожалением вспоминая, что когда-то жил на Маунт-стрит[2], и чуть не столкнулся с каким-то типом, который с удрученным видом спускался вниз по лестнице. На мой стук дверь распахнул краснощекий молодой человек в сюртуке.

— Здесь живет мистер Мэтьюрин? — поинтересовался я.

— Здесь, — подтвердил краснощекий молодой человек, сияя улыбкой.

— Я… я пришел по объявлению в «Дейли мейл».

— Вы уже тридцать девятый! — воскликнул этот живчик. — Тридцать восьмого вы, видимо, встретили на лестнице, а день еще в самом разгаре. Извините, что я так смотрю на вас. Ну что ж, на первый взгляд вы вроде подходите, можете войти. Не многим это позволяется. Большинство пришли сразу после завтрака, а сейчас уж привратник сам не пропускает самых неподходящих. Проходите сюда, пожалуйста.

Меня провели в пустую комнату с большим эркером, который давал много света, так что мой энергичный друг мог еще внимательнее разглядеть меня, при этом он даже не помышлял о тактичности. Затем он снова начал задавать вопросы:

— Окончили университет?

— Нет.

— Частную привилегированную школу?

— Да.

— Какую?

Я назвал, и он вздохнул с облегчением.

— Наконец-то! Вы первый, с кем не нужно спорить, какая школа действительно привилегированная, а какая нет. Выгнали?

— Нет, — сказал я после минутного колебания, — нет, меня не выгоняли. Надеюсь, и вы меня не выгоните, если я вам в свою очередь тоже задам вопрос?

— Конечно, нет.

— Вы сын мистера Мэтьюрина?

— Нет, моя фамилия Теобальд. Вы могли прочесть ее внизу.

— Доктор? — спросил я.

— Его доктор, — удовлетворенно произнес Теобальд. — Доктор мистера Мэтьюрина. По моему совету он ищет мужчину-сиделку, и ему бы хотелось найти истинного джентльмена. Мне кажется, мистер Мэтьюрин согласится поговорить с вами, хотя за весь день он принял не больше трех кандидатов. Есть несколько вопросов, которые он предпочитает задавать сам. Я, пожалуй, доложу ему о вас, а потом мы продолжим.

И он удалился в комнату, которая находилась ближе ко входной двери. Квартирка вся была крохотная. Мне ничего не оставалось делать, как прислушиваться к неясному бормотанию за стеной, до тех пор пока доктор не вернулся и не позвал меня.

— Я уговорил мистера Мэтьюрина встретиться с вами, — прошептал он, — но должен признать, что особого оптимизма при этом не испытываю. Ему так трудно угодить. Готовьтесь увидеть вечно всем недовольного больного старика, и если вам это место и достанется, можете не сомневаться: это совсем не синекура.

— Может быть, вы мне скажете, что с ним?

— Конечно, конечно, когда вы это место получите.

Доктор Теобальд проводил меня в комнату больного, при этом он так старательно подчеркивал свое профессиональное превосходство, что я не мог не улыбнуться. Но на порог затемненной комнаты, где пахло лекарствами и позвякивали пузырьки с микстурой, я вошел без улыбки. Посреди этой комнаты, в полутьме на кровати угадывалась изможденная фигура страдальца.

— Подведи его к окну, подведи его к окну, — раздраженно забормотал слабый голос. — Ну-ка, посмотрим на него. Отдерни немного занавеску. Да не так сильно, черт тебя подери, не так сильно.

Доктор воспринял брюзжание как подарок. Тут-то я и перестал его жалеть. Мне теперь было совершенно ясно, что у него всего один пациент — вот и вся его практика. Я сразу же решил, что ему еще придется доказать мне свой профессиональный уровень, если мы вообще не попросим его. Между тем я заметил, что у мистера Мзтьюрина совершенно белое лицо, я такого никогда не видел, а зубы у него сверкают так, будто высохшие губы никогда не смыкаются над ними; они и правда соединялись, только когда он говорил; ручаюсь, вам и вообразить не удастся ничего более ужасного, чем этот вечный оскал у него на лице. Вот с такой гримасой он и разглядывал меня, пока доктор держал штору.

— Итак, вы полагаете, что могли бы ухаживать за мной, да?

— Уверен, что смог бы, сэр.

— Учтите, без чьей-либо помощи. Я больше не держу ни души. Вам придется самому варить себе еду и мне — мою размазню. Думаете, справитесь?

— Да, сэр, справлюсь.

— Почему вы так считаете? У вас что, есть такой опыт?

— Нет, сэр, совсем нет.

— Так что же вы делаете вид, как будто он у вас есть?

— Я только хотел сказать, что буду очень стараться.

— Хотел сказать, хотел сказать! Вы небось везде очень старались.

Я потупил взгляд. Он читал мои мысли. И что-то было у него в лице, что заставило меня проглотить готовую сорваться ложь.

— Нет, сэр, не везде, — просто сказал я.

— Хе-хе-хе, — захихикал несчастный больной, — ну, ты молодец, что признался, правда молодец. Если бы не признался, выгнали бы тебя отсюда в шею, чтобы и духу твоего тут не было. Можно сказать, спас свою шкуру. Посмотрим дальше. Вы окончили частную школу, и очень известную школу, но в университете не были. Так?

— Точно.

— И что же вы делали после школы?

— Получил наследство.

— А потом?

— Истратил деньги.

— А дальше?

Я как воды в рот набрал.

— А дальше, я спрашиваю?

— Можете спросить моего родственника. Он человек известный и обещал замолвить за меня словечко. Сам я, пожалуй, больше ничего не скажу.

— Скажете, сэр, скажете! Вы что ж, полагаете, что я поверю, что выпускник такой школы просто так захочет получить эту работу, только лишь из-за того, что у него что-то там в жизни не получилось? Мне нужен джентльмен. И вы должны мне рассказать, что с вами произошло, даже если вы никому об этом не говорите. А вы, доктор Теобальд, можете убираться к чертовой матери, если до сих пор еще этого не поняли! Этот человек, может, подойдет, а может, и нет, но вам здесь делать больше нечего. Если мне что-то понадобится, я велю ему спуститься к вам и передать. Не мешайте, не мешайте, сэр. Если у вас есть какие-нибудь претензии, вставьте это в счет!

Слабый голос постепенно набирал силу, и последнее, прямо-таки уже оскорбление, визгливо полетело вслед ревностному служителю медицины, который ретировался с таким видом, что у меня не было ни малейшего сомнения, что он не преминет поймать на слове своего трудного пациента. Дверь комнаты захлопнулась, каблуки доктора прогрохотали вниз по лестнице. Я остался в квартире один с этим исключительным, но страшноватым стариком.

— Наконец-то избавились! — прокаркал больной, быстро приподнявшись на локте. — Не могу похвалиться, что у меня здоровое тело, но здоровый дух пока точно присутствует! И чтобы его поддерживать, мне для общения нужен джентльмен, который бы постоянно находился при мне. Я стал что-то уж слишком слушаться этого типа. Он даже курить мне не разрешает, весь день торчит здесь, проверяет, не курю ли я. А сигареты лежат там, за «Мадонной в кресле».

Это была репродукция с картины великого Рафаэля, рама немного отходила от стены, и стоило только дотронуться, как пачка сигарет вывалилась из-за нее.

— Спасибо, а теперь огоньку.

Я зажег спичку, подержал ее, пока больной абсолютно нормальными губами делал затяжку, и неожиданно вздохнул. Я совершенно отчетливо вспомнил моего дорогого Раффлса, потому что с губ больного сорвалось колечко дыма, вполне достойное незабвенного А. Дж. Раффлса, и медленно поплыло вверх к потолку.

— Угощайтесь. Сигареты не самые плохие. Но это, конечно, не «Салливан»!

Я не могу повторить, что я сказал. Я вообще не помню, что я сделал. Я только знаю — да, да, я знал, — что передо мной был А. Дж. Раффлс, собственной персоной!

II

— Да, Кролик, то был кошмарный заплыв, ручаюсь, ты бы утонул. Меня спас закат. Море как будто пылало. Я почти и не плыл под водой, но все время старался двигаться к солнцу. Когда оно село, я отплыл уже на милю. Я рассчитывал, что меня не поймают, однако и не хотел, чтобы мой поступок посчитали самоубийством. Мне недолго осталось, Кролик, но пусть меня лучше повесят, чем самому наложить на себя руки.

— Старик, дорогой, только подумать, ты опять рядом! Мне кажется, мы с тобой снова на борту того немецкого парохода, а все, что тогда случилось, просто приснилось в кошмарном сне. А я-то думал, что никогда больше не увижу тебя!

— Так ведь очень было на то похоже, Кролик. Риск был огромный, и все время не везло. Но все-таки я выиграл, когда-нибудь я тебе расскажу — как.

— Да я никуда не спешу. По мне, хорошо уже то, что ты здесь. Я и знать не хочу, как ты сюда попал или почему, хотя догадываюсь, что тебе не совсем весело. Дай-ка я хорошенько разгляжу тебя, прежде чем позволю тебе что-нибудь рассказывать.

Я поднял одну занавеску, сел к нему на кровать и стал его разглядывать. Я совершенно не мог понять, в каком состоянии было его здоровье, но в душе я был совершенно уверен, что мой дорогой Раффлс уже не тот, что был, и никогда таким больше не будет. Он состарился лет на двадцать, ему можно было дать по крайней мере пятьдесят. Волосы у него были совершенно белые, и это был никакой не маскарад, по-настоящему белые, даже лицо было абсолютно белым. В уголках глаз и вокруг рта образовалось много глубоких морщин. С другой стороны, глаза Раффлса казались, как всегда, ясными и зоркими, взгляд был таким же острым. Даже рот, сейчас закрытый, был его ртом, и ничьим больше, он свидетельствовал о силе характера. Ушла только физическая сила, но и этого было достаточно, чтобы заставить мое сердце обливаться кровью по моей единственной, но самой дорогой привязанности в жизни.

— Находишь, что я здорово постарел? — наконец спросил Раффлс.

— Слегка, — признал я. — Но это в основном из-за волос.

— Всему есть своя причина, но это потом, когда мы наговоримся, хотя я часто думаю, что начало положил тот самый долгий заплыв. И все-таки остров Эльба потрясающее зрелище, можешь мне поверить. А Неаполь и того лучше!

— Так ты все-таки был там?

— Еще бы! Этот рай в Европе и создан для таких, как мы с тобой. Но такого места, как какой-нибудь лондонский уголок, где и жары-то никогда не бывает, — такого места нигде больше нет. Здесь эта жара никому и не нужна, а если и становится жарко, то тут уж ты сам виноват. Это как калитка в крикете, которую не разрушишь, пока сам не вылетишь. И вот я снова здесь, уже целых шесть недель… И собираюсь встряхнуться.

— Но послушай, старина, ты ведь вроде не в форме?

— Не в форме? Мой дорогой Кролик, да-да, я ведь умер, на дне моря, и ты, пожалуйста, не забывай об этом ни на минуту.

— Так ты здоров или болен?

— Болен. Я почти отравлен этими Теобальдовыми рецептами и вонючими сигаретами и вообще слаб, как котенок, от вечного лежания в постели.

— А какого черта ты тогда лежишь?

— Да потому, что здесь лучше, чем в тюрьме, как ты, мой дорогой Кролик, боюсь, в том хорошо убедился. Я же тебе говорю: я умер, и весь ужас в том, как бы меня случайно не увидели живым. Неужели не понятно? Я просто не смею носа высунуть на улицу — днем. Ты даже не представляешь, сколько всяких совершенно невинных вещей не отваживается сделать тот, кто, как все знают, умер. Я даже не могу выкурить сигарету «Салливан», потому что, как известно, никто не испытывал к ним такого пристрастия, как я при жизни, — никогда не знаешь, где оставишь след.

— А в эту обитель что привело тебя?

— Уж очень хотелось снять квартиру, и один знакомый на пароходе порекомендовал мне именно эту; между прочим, отличный парень, Кролик: он за меня поручился, когда надо было подписывать договор. Видишь ли, я высадился на берег на носилках, очень трогательный случай: старик из Австралии, у которого на родине не осталось ни души и последняя надежда, Энгадинская вода[3], не помогла — ничего не вышло, купил билет на корабль. Последний шанс увидеть родину, такое сентиментальное желание умереть в Лондоне — вот и вся история мистера Мэтьюрина. И если она на тебя не производит впечатления, то ты — первый случай. Теобальд был просто потрясен. Он ведь зарабатывает на мне. Кажется, еще и жениться собрался за мой счет.

— Так он догадывается, что ты здоров?

— Прекрасно знает, побойся Бога! Но он знает, что я знаю, что он знает, и нет ни одной болезни в его справочнике, от которой он бы меня не лечил — с тех пор как я попал к нему в лапы. Надо отдать ему должное: по-моему, он считает меня ипохондриком чистой воды. Такой, как он, далеко пойдет, он провел здесь половину ночей, гинея за ночь.

— Тогда, старина, у тебя, должно быть, слишком много гиней.

— Было, Кролик, было. Сейчас я бы этого не сказал, но не вижу причин, почему бы им снова не появиться.

Я не собирался расспрашивать, откуда взялись гинеи. Как будто мне было не все равно! Но я спросил старину Раффлса, как, черт возьми, ему удалось напасть на мой след, и в награду получил довольную улыбку, с которой старые джентльмены потирают руки, когда старые леди начинают клевать носом. Раффлс задумчиво выпустил идеальное кольцо голубого дыма и ответил:

— Я ждал, что ты задашь этот вопрос, Кролик. Давно я не делал ничего, чем бы так хотелось похвастаться! Прежде всего я, конечно, вычислил тебя по этим статьям о тюремной жизни. Они были не подписаны, но рука-то была твоя, рука моего Кролика!

— А кто тебе дал мой адрес?

— Да я уговорил твоего дорогого издателя, зашел к нему как-то ночью, когда я, как и подобает привидению, отправляюсь на прогулку, он через пять минут и выдал со слезами твой адрес. Я представился твоим единственным родственником, твоя фамилия — это не твоя настоящая фамилия, сказал я, а если редактор настаивает, я могу назвать и свою фамилию. Но он не настаивал, Кролик, и, когда я спускался от него по лестнице, твой адрес уже лежал у меня в кармане.

— Вчера ночью?

— Нет, на прошлой неделе.

— Так это было твое объявление, и телеграмма тоже твоя!

Я был так взволнован, что просто забыл о том и о другом, иначе я бы вряд ли так объявил, что наконец-то все понял. Мне даже стало как-то не по себе.

— Но к чему все эти ухищрения? — раздраженно заявил я. — Почему просто не взять кеб и не приехать прямо ко мне?

Раффлс не сказал мне, что я, как всегда, безнадежен, не стал называть меня милым Кроликом. Он немного помолчал, а потом заговорил таким тоном, что мне стало стыдно:

— Видишь ли, Кролик, я сейчас существую, так сказать, в двух или трех ипостасях: в одной — я на дне Средиземного моря, в другой — я старик из Австралии, мечтающий умереть на родине, которому в настоящий момент нечего опасаться умереть где бы то ни было вообще. Старик не знает в городе ни души, и надо быть осторожным, чтобы его случайно не погубить. Эта нянька Теобальд — его единственный друг, но он и так уже видел слишком много, просто деньгами от него не отделаешься. Начинаешь понимать? Вычислить тебя было нетрудно, а вот заставить Теобальда помогать в этом — эта штука потруднее! Начнем с того, что он насмерть стоял против того, чтобы рядом со мной вообще был кто-нибудь еще, естественно, парень хочет, чтобы все досталось только ему. Все что угодно, только не убивать курицу, которая несет золотые яйца! Так что он будет получать пять фунтов в неделю за то, что не дает мне умереть, а в следующем месяце он собирается жениться. В каком-то отношении жаль, но во многих — прекрасно: ему понадобится больше денег, чем он предполагает, и в крайнем случае его всегда можно будет использовать. Он полностью в моей власти.

Я не мог не сделать Раффлсу комплимент по поводу того, как он составил телеграмму, в которой так точно охарактеризовал моего известного родственника, а заодно рассказал ему, как старый мерзавец обошелся со мной. Раффлс не удивился — в старые времена мы частенько вместе обедали у моего родственника и прекрасно представляли, каким богам он поклонялся. Я узнал, что телеграмма была отправлена и проштемпелевана на ближайшей к улице Вир почте вечером накануне того дня, когда в «Дейли мейл» должно было появиться объявление. Это тоже было тщательно продумано, единственное, чего Раффлс опасался, — это то, что объявление могут задержать, несмотря на точные инструкции. Если б это случилось, то мне бы действительно пришлось ехать к моему родственнику и просить объяснений по поводу телеграммы. Но неблагоприятные факторы были сведены до минимума — риск был минимальный.

По мнению Раффлса, больше всего он рисковал как раз у себя дома: прикованный к постели больной, каким он себя изображал, ужасно боялся как-нибудь ночью столкнуться с Теобальдом где-нибудь рядом с домом. Но у Раффлса были свои методы избегать таких неприятностей. Пока он мне подробно рассказывал о своих многочисленных ночных приключениях, до сих пор вполне невинных, я подметил еще один момент. Его комната была в квартире первой, как войдешь. Раффлс, лежа в постели, мог слышать каждый шаг на лестнице, и, когда кто-нибудь поднимался по ней, он успевал принять соответствующее положение. Итак, Раффлс остановил свой выбор на мне, и теперь уже в мои обязанности входило сообщать являвшимся претендентам, что место занято. Где-то между тремя и четырьмя часами пополудни Раффлс поспешно отправил меня на другой конец Лондона за моими вещами.

— Подозреваю, Кролик, что ты сидишь на голодном пайке. Я-то сам ем мало и в разное время, однако я не должен забывать о тебе. Перекуси где-нибудь, но не очень плотно, если можешь. Нам ведь сегодня вечером предстоит отпраздновать этот день!

— Сегодня вечером? — удивился я.