Помоги проекту - поделись книгой:
– У нас тепло, аасим!
Но он боялся нарушить обычай предков, мерз в большой юрте, тосковал. За стеной, в малой юрте, жила его семья: две жены, сестра, дочь Майта и сын. Мальчишка прожил всего четыре зимы, стрела выше его, а просится на охоту: «Сделай мне лук, аасим, – говорит, – я белку буду стрелять!»
По вечерам женщины пели длинные, грустные песни. Он слушал их, вытирал слезы рукавом молсы и думал о студеной зиме. Уговаривал его Золта весной сходить к Русу, выпросить семенного зерна, распахать луговину и засеять ее зерном…
Женщины пели за стеной, а он видел задавленный снегом лес, крутой белобокий луг, самца шоруя в логу, безрогого и притихшего.
В месяц большой тьмы пришли из лесу охотники. Они принесли белок и соболей. Он ждал – зайдет к нему охотник, сядет к чувалу и скажет: «Тэхом, князь! Я видел лосиные тропы».
Утром залез к нему в юрту запорошенный снегом пастух, грел над чувалом руки и спрашивал:
– Резать?
Он молча отрубал ножом еще один узел на ременной веревке, пастух уходил.
Шли дни, темные дни. Он сидел у чувала, тесал стрелы, считал узлы на ременной веревке и слушал песни женщин.
С неба сыплется снег День и ночь, день и ночь…
На ременной веревке осталось семь узлов, а в табуне осталось семь кобылиц. Он послал парыча в юрты, звать старых охотников на совет рода. Пожелав князю здоровья, старики садились на мягкие шкуры к чувалу. Из угла глядел на них Нуми-Торум. Серебряные глаза бога были холодные, как глаза зимы.
Князь ждал шамана. Он дважды посылал к нему, и дважды шаман Лисня выгонял парыча из юрты, бросал вслед ему обглоданные кости и ругался, как злой мэнк – дух камня.
– Наш шаман ждет воина Асыку, – сказал Золта.
Старики зашумели:
– Нам не нужен князь-воин!
– Голод придет в наши юрты раньше Асыки!
– В наших чамьях нет мяса.
Князь встал.
– Тэхом! Слушайте, старые люди! Осталось семь кобылиц в табуне. По обычаю предков, их будет пасти зоркий и всевидящий Мир-Суснэ, сын великого бога. Тэхом, люди! Кто нарушит обычай – смерть!
Князь бросил в огонь горсть сухой травы. В юрте запахло летом. А старики думали о зиме, когда холод грызет лицо, метели сбивают с ног. Завтра их сыновья и внуки уйдут в лес ловить ушканов, искать заметенные снегом звериные тропы.
Пастух принес в юрту кожаный мешок.
– Здесь, – сказал князь, – мое зерно. Возьмите, раздайте сородичам. Кто останется жив, поклонится весной Кондратию Русу. Рус даст семена. Пашите луговины, сейте хлеб! И голод не придет в ваши юрты.
Вечером князь перешел в женскую половину.
Майта принесла из большой юрты теплые медвежьи шкуры, укрыла его и напоила горькой травой. Ему стало жарко. Он хотел сбросить с себя тяжелые шкуры, подняться и сделать сыну маленький вересовый лук. А Майта носила и носила из большой юрты тяжелые шкуры. Он задыхался над ними, кричал громко и, обессилев, долго падал в глубокую, темную яму.
– Пей, аасим! – слышал он голос Майты, но она была далеко, наверху, а он лежал в яме. Сверху сыпалась на него земля. Память его тускнела, он надолго засыпал.
Просыпаясь, он видел то Майту, то жен. Они глядели на него сверху и кричали. Он слушал, но голоса их умирали, не доходили до дна глубокой ямы…
Старый Сюзь спустился к нему и сел рядом.
– Теан, ешь, рума! – Сюзь держал за ноги двух жирных ушканов.
– Сына! Сына корми! – кричал он хозяину большого ултыра. – До весны корми!
Он стал чаще просыпаться с ясной памятью, глядел на притихшую семью у чувала и думал: «Смерть играет со мной, как лиса с ушканом. Не одолеет до весны – выживу». Майта поила его горькой травой и рассказывала: был в юрте старый Сюзь, а Золта ходил в гнездо Руса.
– Поешь, аасим! – упрашивала она. – Поешь! – И совала ему в рот мелко нарезанное мясо.
Смерть ушла в сторону мрака. Но хворь оставалась в теле. Он не мог долго сидеть, плохо слышал слова. Но все видел. Он видел худую Майту, больных жен, умирающую от голода сестру. Он прятал кусочки мяса под шкуры и тихонько кормил маленького сына.
Огонь горел в чувале, а в юрте было холодно. Жены бегали туда-сюда. Он хотел поругать их, но не успел. Пришел брат Золта.
– Рус приехал! Рус! – кричал Золта ему. – Мясо привез. Лосей.
– Зови.
Рус пришел с сыном. Оба большие, а женская юрта маленькая.
Рус сел на шкуры, в угол к нему, и заругался.
Обидели друга, думал князь, и тряс Золту за рукав молсы.
– Рус не велит тебе умирать! – кричал ему в ухо Золта. – Лоси на Юг-речке. Наши охотники уходят с Русом.
Князь понял – зима кончилась, Рус спас род Юрганов от голодной смерти.
– Веди Руса в большую юрту, – сказал он брату. – Отдай ему ковры, оружие и серебро.
Золта звал Руса в большую юрту. Рус тряс головой, отказывался.
– Маныр вар? – кричал князь. – Чего хочет Рус?
– Майту, – сказал Золта. – Она не будет рабыней в гнезде Руса! Будет женой старшего сына.
Золта помог ему сесть. Он поглядел на дочь, сидевшую у чувала, и сказал Русу:
– Бери Майту, рума!
Рус погладил его по спине и встал. Сын Руса снял с себя большую шубу, завернул Майту в шубу, как малого ребенка, и унес из юрты.
– Прощай, доченька, осима сосуль, – шептал старый князь.
ГНЕЗДО КОНДРАТИЯ РУСА
Татьяна сама поднялась ранехонько и девок разбудила. Забегали они по избе, зашлепали босыми ногами по глиняному полу. Какой уж тут сон! Пришлось вставать и Кондратию. Встал он потихоньку, чтобы Гридю не разбудить. Намерзся, намаялся парень. Ушли они из дому с утра, дождались у засеки охотников из пауля и стали спускаться по речке к ольховникам.
Снега за зиму выпало много, без лыж убродно, шагу не ступишь. Но кое-как к вечеру добрались, составили нарты к сосне. Кондратий показал Золте лосиную тропу. Она пересекла речку и бежала по мелкому ольховнику к лесу. Золта оставил своих охотников у речки, а их повел в лес. Не снимая лыж, они встали за широкие елки шагах в десяти от лосиной тропы.
Начало темнеть, заиграли на небе белые холодные звезды. Гридя хотел разжигать нодью, но Золта отговорил. Лоси, он сказал, недалеко где-нибудь. Так и просидел всю ночь в снегу, под елками. И не зря: едва рассвело – затрещали елушки, прошли перед ними широким метом лоси. Пропустив стадо, Золта выскочил на тропу и закричал: «Тэхом!» Кондратий выбежал за ним и увидел, что бегут от речки, навстречу лосиному стаду, оштяцкие охотники на лыжах. Лоси остановились и сгрудились в кучу. Золта на ходу выстрелил из лука, молодой лось прыгнул в снег и увяз. Кондратий добил его. Из темной кучи вырвался самец и, утопая по брюхо в рыхлом снегу, стал пробиваться к лесу. За ним бросились и остальные. Но вожак скоро выбился из сил, упал на колени. Его сменил другой лось. Охотники легко бежали по насту, били лосей из луков, кололи рогатинами…
– А Гридю чего не будешь? – закричала Татьяна на невестку. – Буди!
Вета стащила с мужа тулуп:
– Вставай, айка, вставай!
– Уйди, говорю! – ругался Гридя. – Затрещину дам!
– Вставай, не ерепенься, – сказал ему Кондратий. – Днем выспишься.
Татьяна вывела всех из избы, сама поклонилась раннему солнышку и девок заставила кланяться. «Видело ль, солнышко, красную весну, встретило ль, ясное, ты свою сестру!» – причитала Татьяна.
Гридя тер рукавицей распухший нос и орал:
Солнце поднялось над лесом веселое, яркое. Поклонилась ему Татьяна в последний раз и ушла с девками в избу.
– А мы не так поем, – сказал Туанко. – Мы у бога Огня здоровья просим. Охота мне по-вашему спеть, большой отец!
– Пой, только я шапку надену. Холодно!
– Нельзя шапку надевать, большой отец.
Кондратий засмеялся.
– Беда мне с вами! Вон и Майта вышла. У нее, небось, тоже песня своя. Придется мне до вечера без шапки стоять, песни ваши слушать.
– Моя маленькая, большой отец.
Туанко запел по-своему, по-ултырски. Он просил теплое солнышко белую березу оживить. Люди напьются соку березового, заравы, по-ихнему, и перестанут хворать, забудут зиму холодную.
– Вот какая наша песня, большой отец!
– Беги в избу, песельник, согрейся. А я к Прохору зайду.
Майта увидела, что аасим к ним идет, убежала в баню.
Прохор сидел на лавке, у маленького волокового окна, шил кожаные олочи для молодой жены. Кондратий взял у него оштяцкие коты, повертел в руках.
– Малы будут.
– Не малы, тятя. Мерял я.
Кондратий отдал коты, вздохнул.
– Неладно у нас получается, Прохор. Я так и сяк думал: нельзя тебе в бане жить!
– Ничего, живем…
– У матери язык длинный. А сердце доброе. Дня ведь не пройдет, чтобы о вас не вспомнила. Переходите в избу да живите по-людски.
– По-нашему Майта плохо еще понимает. Да и боюсь я, обижать ее будут. – Вроде в нашей семье такого нет. Вета живет и Туанко. Никто их не обижает!
– Да ты не казнись, тетя! Все наладится.
Майта сидела на мягких овчинах, у каменки, слушала их.
– Тоскуешь, поди? – спросил ее Кондратий. – Не знаю, поймешь ли? Твой отец, князь Юрган, друг мой. А ты дочь мне, как Устя наша.
Майта подошла к нему.
– Ты Емас, аасим! Емас!
– Хвалит тебя Майта, – сказал Прохор. – Хороший, говорит.
Кондратий обнял тоненькую юрганку. Она засмеялась, сказала что-то по своему и убежала к каменке.
Прохор тоже засмеялся.
– Она говорит, тятя… Борода у тебя, как лес.
Кондратий погладил бороду и стал рассказывать, как лосей подкарауливали в ольховнике и свалили все стадо, согнав с тропы в глубокий снег.
– Я себе годовалого взял. И с ним намаялись шибко. Снег глубокий, убродно. Еле дотащили с Гридней.
– Тэхом, Майта! Аасим говорит, ваши охотники стадо шоруев свалили. Майта бросила на горячие угли кусок мяса. В бане запахло горелым.
– Радуется, – сказал Прохор.
– Всякому свои дороги! Голод у них. – Кондратий встал. – Пусть будет по-твоему, Прохор. Живите пока одни, до лета.
Майта качалась над каменкой, молилась, бога оштяцкого вспомнила, Нуми-Торума.
Кондратий вышел из бани, постоял, поглядел на весеннее солнышко и зашагал к овину. Летось привез Гридя соху с кулиги без приюха, да так и бросил. Ругал его Кондратий, да что толку – приюх-то железный, из березы не вытешешь… Пока до овина шел, вспомнил, что семенное зерно перетряхивать надо, горит зерно. В прошлые годы выносили рожь из овина зорить на сретенье, а нынче запоздали. Раскрыл Кондратий настежь широкие овинныеворота, разбросал солому, раздвинул жерди. Пахнуло на него из ямы хлебным теплом. Спускаться хотел, да Устя полдничать его позвала.
И дни весной долгие, и работа мелкая, во дворе, по хозяйству, а с утра до позднего вечера вся семья на ногах. Отдохнуть некогда: то одно, то другое. Семенное зерно спасли, телята обезножили, видно, святой Касьян на них косо поглядел. Телят выходили, на лядину стали собираться – подсечный лес теребить, растаскивать.
Утром спустился Кондратий к речке, поглядеть – не снесло ли переходы? И не удержался, перешел речку.
Гомон стоял в лесу – звенели птицы, звенели ручьи. От земли бусый парок поднимался, пахло прелыми листьями и банным теплом. Сел Кондратий на валежину и как утонул… Звенит, качается над ним лес, желтоголовая птичка вертится на кусту, хвостиком трясет. Проглядел ты, старый, говорит она, в хлопотах да заботах красную весну.
Поделиться книгой: