Помоги проекту - поделись книгой:
Владимир Наумович Билль-Белоцерковский
Дикий рейс
Мope встретило нас ревом надвигающегося шторма. Кроваво-красное солнце зловеще выползало на горизонте. Пароход «Англия» только что вышел из порта в дальнее плавание к берегам Австралии и Африки. На, палубе еще видны были следы погрузки… Всюду валялись бревна, доски, концы, тросы, брезенты, мусор. Люки были еще раскрыты. Все это надо убрать, закрепить, люки на ходу задраить. А волны, падая через борт, мешают работе. Ноги скользят. Непромокаемая одежда и тяжелые сапоги стесняют движения.
Смутная тревога, предчувствие чего-то тяжелого, недоброго закрадывается мне в сердце. Среди матросов (нет ни одного знакомого. Мало привлекательны их лица, на которых заметны следы бурно проведенного в порту времени. С этими людьми мне придется в напряженной работе, бок о бок, прожить долгие месяцы. Но не они смущают меня и не начальствующий состав парохода. Меня беспокоит только один человек – коренастый парень, который распоряжается нами.
Мы, матросы, больше зависим от него, чем от штурманов и капитана. От него зависит распределение нашей работы. В его власти избавить нас от излишней работы и, наоборот, нагружать нас и надоедать всякими мелочами, а если он к тому же свиреп и физически силен, – не избежать нам его кулаков. Вся наша жизнь, замкнутая бортами парохода, в руках этого человека. Этот человек – боцман. Он-то и вызывает во мне недоброе предчувствие, хотя оснований для этого пока еще нет. Обычный моряк средних лет. Зеленовато-серые глаза. Каштановые волосы. Темно-желтые жесткие усы на бритом лице. Говорит спокойно. Что же вызывает во мне тревогу? Усмешка. Странная, кривая, нехорошая усмешка. Что-то в ней есть звериное, волчье. Нет, не нравится мне этот боцман! Не быть добру… А может, я ошибаюсь. Может, первое мое впечатление неверно, ведь и так в жизни бывает… Да, наконец, впервые, что ли, в жизни встречаю я дурных боцманов?
Словно почувствовав на себе мой взгляд, он резко обернулся. Наши взгляды встретились. Усмешка сошла с его лица. Я первый отвел глаза… «Коман!»[1] – услышал я его голос, и в тоне послышалась угроза… Я нагнулся и с силой рванул тяжелый люк.
На этом большом океанском пароходе палубная команда состоит всего-навсего из шести матросов, боцмана, плотника и юнги. Начальство – капитан и три помощника – штурманы и боцман – англичане. Среди матросов – только один англичанин; все остальные представляют собой «интернационал». Так
Наша вахта состояла из трех человек: Франсуа, черноусый пожилой француз, с огромным туловищем на коротких ногах; швед Питер – рослый блондин, двадцати семи лет, и я, русский парень двадцати лет, невысокого роста, коренастый и проворный…
Пройдет еще несколько дней, пока мы ближе узнаем друг друга. Тогда каждый из нас ровным и бесстрастным голосом расскажет о себе. О заработке, полеченном за предыдущий рейс на другом судне, о количестве выпитого виски, о девушках и прочих прелестях портовой жизни, а также о лишениях и мытарствах, которые были неизбежны после того, как приходили к концу заработанные деньги. Но сейчас не до разговоров. Мы жадно пьем холодный чай и воду – внутренности обожжены спиртом. Завтрак – рис с какой-то зеленой густо наперченной подливкой – не годится для наших желудков. Мы молча набиваем трубки, закуриваем, дымим…
– Что вы думаете, ребята, насчет нашего судна? – прервал я молчание.
Швед пожал плечами. Прошла вечность, пока заговорил француз.
– Судно, как судно… Солонина, картошка в мундире, рис, каша с телячьей кровью, – проворчал он.
– Бурый песочный сахар, который дают свиньям, галеты и маргарин, – добавил швед.
– А работа? – спросил я.
– Работа, как работа, – в том же тоне продолжал Франсуа. – Скучать не будешь.
– Матросская доля, как собачья воля, – мрачно подытожил швед словами из песни.
– А боцман? – настойчиво продолжал я.
– Боцман, как боцман… «Коман! Коман!» – передразнивая боцмана, ответил Франсуа.
На этом беседа кончилась. Облокотившись о стол, тупо уставившись в одну точку, мы запыхтели трубками.
Я стоял на палубе и курил. Из своей каюты вышел боцман. Прислонившись к двери, он рассеянным взором оглядел море, капитанский мостик и, наконец, остановил свой взгляд на мне. Вынув изо рта трубку, он усмехнулся.
. – Русс? – спросил он. Это слово звучало в его устах иронически.
– Да, русский!
Последовала короткая пауза.
. – А русска Машка добра, добра! – Эту фразу произнес он по-русски, хитро подмигивая. – А вот с Японией русским не повезло; всыпала она вам, здорово всыпала.
Насмешки по поводу поражения русской армии я уже не раз слышал от других, и мне это чертовски надоело.
– Маленькая Япония нокаутировала русского великана, – продолжал боцман.
Я молчал, сдерживая накипавшую злобу.
– Небось, обидно?
– А тебе не обидно, что буры помяли Англии бока? – в тон ответил я.
– Но Англия их побила.
– Побила, да только вся морда в крови.
Боцман злобно уставился на меня.
– Полегче! Англия кормит тебя.
– Я работаю, я сам кормлю себя.
Он грозно посмотрел на меня, сердито выбил пепел из трубки и повернулся ко мне спиной. Так началось наше знакомство.
Прошла неделя; кажется, мои подозрения неосновательны. Боцман, как боцман. Мне только не нравится частое напоминание о Японии и кличка «русс».
– У меня есть имя, – не вытерпел я однажды.
– Мне так больше нравится, – ответил он, усмехнувшись по-волчьи.
– Я прошу называть меня по имени.
– А если я не желаю?
– Тогда я не стану отвечать.
– Попробуй, – угрожающе произнес он.
Спустя несколько минут я (попробовал.
– Русс! – крикнул он, стоя на баке.
Я не отвечал.
– Русс! Русс!
Я молчал.
– Русс! Годдем! Ступай сюда, тебе говорят!
Я даже не повернулся. Тогда он подбежал ко мне и ткнул кулаком.
– Ты почему не отзываешься?
– Потому, что я не русс, а русский, и у меня есть имя.
– Наплевать мне на твое имя. Когда зову, должен отвечать.
(Слово «наплевать» считалось у моряков оскорблением.)
– Хоть кровью плюй, не отзовусь! – вспыхнул я.
– Смотри! – пригрозил он пальцем. – Я шутить не люблю.
– А я и не прошу тебя шутить.
– Молчать! – заорал он, потемнев от ярости. – Ступай на бак!
«Началось», – подумал я и тоскливо поплелся на бак.
Я решил настоять на своем, но, повидимому, и боцман не собирался уступать. Теперь к слову «русс» он прибавлял еще нецензурные выражения.
– Берегись! – кричал он. – Я из тебя выбью эту дурь.
Угроза не действовала. Матросы сочувствовали мне.
. – Правильно! – подбадривал меня Франсуа.
– Правильно! – поддакивал Питер.
Но боцман счел мое упорство нарушением дисциплины и пожаловался старшему штурману.
– Ты почему молчишь, когда тебя боцман зовет? – сурово спросил штурман. – Ты знаешь, чем это пахнет?
Я объяснил ему суть наших раздоров.
– Ладно, – недовольно нахмурился он и, обратившись к боцману, велел называть меня по имени. Боцман подчинился приказу штурмана. Но дорого обошлась мне эта победа.
Пароход, как взбесившийся конь, становится на дыбы и стремглав с оглушительным плеском и шумом ныряет в клокочущий океан. Палуба покрылась водой. По ней плывет оторвавшаяся бочка. Боцман велит мне выловить ее.
– Стоит ли из-за дрянной бочки барахтаться в холодной воде?! – возражаю я.
– Не разговаривать!
В этот момент на спардеке показался капитан. Боцман что-то говорит ему, указывая на меня. Резко повернувшись, капитан категорическим жестом указывает мне на бочку. Стиснув зубы, я бросаюсь в воду. Чтобы меня самого не смыло за борт, я хватаюсь за что попало. Но бочка круглая, она ускользает из моих рук и уплывает за борт. Измученный, задыхающийся, я поднимаюсь на палубу. Бочка за бортом. Капитан, глядя на меня, произносит: «Ол-райт!!» Но это звучит как угроза. На лице боцмана снова появляется волчья усмешка.
Боцман заставляет меня чаще других мыть стены кают известковой паклей, смоченной в растворе каустика. От каустика, известки и ветра до крови трескаются руки. И всякий раз, когда опускаешь руку в ведро с каустиковой водой, кажется, будто опускаешь ее в кипяток. Боцман заставляет меня отбивать и отчищать ржавчину с железной палубы стоя, согнувшись в три погибели. И торопит, торопит. Другим разрешается сидеть во время этой работы, а мне запрещено. После двух часов такой работы лицо наливается кровью и кажется, что вот-вот лопнут сосуды. Вместо «русс» я слышу теперь свое имя или «русский», но произносится это с подчеркнутой насмешкой. Работы на английском судне и без того много, но боцман ухитряется нагружать меня сверх предела. Чем дальше в океан, тем больше издевается боцман. Самую тяжелую, грязную и противную работу он оставляет для меня. Крики и понукания: «Коман! Коман!» – действуют на меня, как удар бича… К концу вахты я дышу, как загнанная лошадь… Питер смотрит на меня участливо и уступает мне первому мешок с охлажденной водой… Я пью жадно и долго.
– Этак он тебя совсем заездит, – участливо говорит Питер.
– А ты не гони, – советует мне Франсуа, хмуря густые черные брови. – Не бегай… Работай обыкновенным темпом.
– Правильно! – горячо подхватывает Питер.
– И чего это он, собственно, к тебе пристал?
– Не понимаю, – удивляется Франсуа.
– Должно, глаза ему твои не нравятся, – смеется швед.
Я слушаюсь советов, не гоню, но это бесит боцмана. Он неистово ругается. Меня вызывают к штурману. Никакие доводы и оправдания не убеждают штурмана. Свирепо распекая меня, он угрожает:
– Каждое заявление боцмана – вычет из твоего жалования. Если и это не подействует, мы поставим на твоей матросской книжке черную печать, и ни один капитан не возьмет тебя к себе на судно. Понятно?
Я ухожу, как побитый. Бесконечен наш путь… Мы не прошли еще и четверти рейса…
Душно, как только может быть в тропиках. Я уже отбыл на руле свои два часа, но мне предстоит еще отстоять столько же за больного товарища – за шведа. Четыре часа в духоте, не отрывая глаз от компаса, держать руль на курсе – работа напряженная. Но вот, наконец, пробили склянки. Спускаюсь по трапу. В этот момент судно качнулось, и потная рука скользнула по поручням. Я потерял равновесие, сорвался с мостика, ударился животом и головой о палубу. Вышибло дыхание. Я мычал от боли, корчился от мук, щекой растирая по палубе кровь. Грохот падения всполошил капитана.
– Что случилось?! Что там упало?! – крикнул он.
– Все на месте, сэр, – ответил штурман.
– Но ведь что-то грохнуло?!
Штурман спустился на палубу. Поглядев на меня, не сказав ни единого слова, он стал спокойно взбираться на мостик.
– Все в порядке, сэр. Это «русс» сорвался.
– Дурак, – уже спокойно проворчал капитан.
Боцман приказывает мне перенести огромную бухту стального троса с кормы на бак. Обычно ее перетаскивают двое, а у меня к тому же еще болит бок.
– Боцман, мне одному не под силу, – пытаюсь я возразить. – После вчерашнего падения с мостика вот здесь, в боку, больно.
– Коман! – последовал ответ.
С трудом взвалив себе на спину бухту, я, пошатываясь, донес ее до трапа, но подняться оказалось выше моих сил. Разозлившись, с проклятием и грохотом я сбросил бухту на палубу. Боцман, услышав шум, подбежал.
– Это что такое?! – заорал он.
Выведенный из терпения, я послал его… Но за это получил такой удар в челюсть, от которого помутилось в голове. Я едва устоял на ногах. Потеряв рассудок, я вырвал из ножен матросский нож и кинулся на боцмана. Он ловко увернулся. Нож скользнул по его руке, и в тот же миг он выхватил свой нож и зверски оскалив зубы, захрипел: «Коман? Коман!.. Ну!..» С минуту мы стояли, пригнувшись, дико тараща глаза, нервно сжимая рукоятки. Я первый убрал свой нож, но бухту с тросом все же не поднял.
С волнением ожидаю я вызова капитана. Я знал, что за нож, поднятый против боцмана во время несения службы, на английском судне не милуют. Но прошел день, другой, и никто не вызывает меня. – На роже боцмана бродит загадочная усмешка.
Я готов принять любую кару, лишь бы не находиться в этом томительном ожидании. Боясь огласки, я скрыл этот инцидент и от товарищей по вахте. Но на третий день все стало ясно. По окончании вахты, когда я уже собирался лечь на свою койку, боцман позвал меня к себе. Засучив рукав, он указал на кривой шрам от моего ножа.
– Стоит мне только сообщить об этом капитану, и тебя засадят на два года в тюрьму или дадут волчий билет.
Он замолк, наслаждаясь моим волнением.
Поделиться книгой: