Никто не выйдет отсюда живым

Клара беспокоилась по поводу его “странностей”, которые, как она была уверена, имелись и у её братьев. Она не знала, что делать, когда Джим вдруг поворачивался к ней и говорил: “На самом деле ты заботишься не о моей учёбе, ты только хочешь, чтобы я получал хорошие оценки, которыми ты могла бы похвастаться в клубе бриджа”. В другой раз он потряс всех, раздражённо бросив серебряную ложку на обеденную тарелку и сказав матери: “Когда ты ешь, ты чавкаешь, как свинья”.

Странные выходки интересовали не только Клару. Когда он месил грязь в окрестностях Александрии “заслуженными” ботинками от Кларка, одетый в подтяжки и штаны от Бэнлона, нестриженный, он был ужасен и отвратителен. В другой раз он оказывался весьма таинственным и загадочным. Очень редко позволяя себе пользоваться семейной машиной, он часто просил друзей довезти его до Вашингтона, где ходил пешком, никому ничего об этом не рассказывая.

Куда он ходил? Что он делал? Некоторые утверждают, что он навещал там своего друга, с которым познакомился в одном небольшом и необычном книжном магазине, где часто бывал. Другие говорят, что он тайком ходил в грязные бары на старой Route 1 около Форта Белвойр послушать старых блюзменов. Последнее предположение кажется больше похожим на правду. Музыку он любил, и в его подвальной комнате чаще всего звучали блюзы и спиричуэлс, записанные Библиотекой Конгресса. (В то время он говорил, что ненавидит рокн-ролл). Ему нравилось также бродить по полуразрушенному порту в Александрии, разговаривая с неграми, ловящими рыбу с пирса. Иногда по ночам Джим брал туда с собой и Тэнди, чтобы повстречаться с “друзьями”.

Ещё более странными были его полуночные визиты к дому Тэнди, где Джим простаивал во дворе, молча глядя на окно её спальни на третьем этаже. Тэнди утверждает, что в таких случаях она всегда просыпалась, но к тому времени, как она спускалась вниз, Джим уходил. Когда она ругала Джима за то, что он её разбудил, он отвечал, что всю ночь не вставал с постели.

В течение всего последнего года учёбы в школе родители настаивали, чтобы Джим поехал в какой-нибудь колледж, и заставляли его сфотографироваться для школьного выпускного альбома. Джим не проявлял к этому интереса, и Моррисоны записали его в СанктПетербургский Двухгодичный колледж во Флориде, решив, что жить он будет у бабушки с дедушкой в соседнем Клируотере – в течение всего времени обучения. Джим безразлично согласился, не придавая этому значения, а затем объявил, что не собирается присутствовать на выпускном вечере в своей средней школе. Отец Джима пришел в ярость, но тот оставался непреклонным. В конце концов аттестат ему прислали по почте, после того, как, несмотря на вызов, за ним никто не явился.

Последнее свидание Джима и Тэнди было вечером в пятницу, когда они ходили на реку Потомак с Мэри Вилсон, подругой Тэнди, и приятелем Мэри. Джим взял с собой упаковку из шести банок пива, а потом, когда они пришли домой к Мэри, достал записную книжку со своими стихами. Пока Тэнди её читала, Джим начал дурачиться, хвастаясь, что намедни выпил полбутылки отцовского виски.

Тэнди это раздражало, и раздражения она не скрывала.

Джим, почему тебе всё время надо притворяться? Ты всегда так делаешь?

Вдруг у Джима хлынули слезы, он упал на колени Тэнди, истерично всхлипывая.

– Разве ты не знаешь, – сказал он наконец, – что я делаю всё это ради тебя?

Тэнди вспомнила о спавших наверху Вилсонах и предложила Джиму идти домой.

Ах, – сказал он, – ты боишься, что я разбужу Вилсонов, я, кажется, заставляю тебя нервничать, да? Ты не знаешь, что будешь делать, если они увидят меня плачущим, да?

Тэнди проглотила возмущение и сказала:

Нет.

Джим двинулся к двери, попрощался и вышел на улицу, закрыв за собой дверь. Тэнди наблюдала за ним. Потом дверь открылась, и Джим громко воскликнул:

Я передумал! – И тут же признался: – Я люблю тебя!

Тэнди надменно фыркнула:

Не сомневаюсь.

О, ты слишком самоуверенна, – насмешливо сказал Джим, используя слово, которое всегда выводило Тэнди из себя. Она рассердилась. Джим схватил её руку и больно завёл за спину. Она сдержала крик и с ужасом выслушала слова Джима о том, что ему бы следовало сделать одно: взять нож и порезать ей лицо, оставив некрасивый шрам – “чтобы никто, кроме меня, больше на тебя не смотрел”.

Тэнди никогда не рассказывала об этом инциденте своей матери, но миссис Мартин не была столь слепа, чтобы не заметить резкой перемены, произошедшей с Джимом. Заметила её и сама Тэнди. Она считала его чистым и невинным, когда познакомилась с ним во втором классе средней школы. Теперь, два с половиной года спустя, он казался ей ожесточённым, циничным, одержимым, упрямым, и она не могла понять, почему он так переменился. Его язык тоже стал более злобным, и угроза ножа была, вероятно, всего лишь одним из нескольких даже более пугающих случаев, которые регулярно происходили один за другим. Миссис Мартин говорила Тэнди, что он производит впечатление “нечистого, будто прокажённого ”, и убеждала её не встречаться с ним. Эта преувеличенная оценка была, возможно, вызвана событием, которое по инициативе Тэнди и её матери произошло два года назад, когда Джим только приехал в Александрию.

У него была какая-то проблема, которую он не мог обсудить со своими родителями (так говорил Джим), и Тэнди (хотевшая, чтобы он обсудил эту проблему с ней) предложила ему поговорить с молодым помощником священника Вестминстерской Пресвитерианской Церкви – главой молодёжного товарищества при ней, равнодушного к детям. Джим согласился, встреча была назначена.

Я всё-таки сомневаюсь, что пойду, – сказал Джим в тот день, когда мать Тэнди привела его в школу им. Дж.Вашингтона.

Нет, пойдёшь, – сказала Тэнди, стоявшая рядом с одной из своих подруг. Они вдвоём затолкали его на заднее сидение машины.

Какая проблема была у Джима и что он сказал молодому пастору – неизвестно. Очевидно, Джим никому и никогда так и не раскрыл этой тайны, а помощник священника ничего не может вспомнить об этом визите. Сейчас, когда приближалось окончание школы, Тэнди хотелось знать, не была ли эта проблема двухлетней давности связана с той “переменой личности”, которой она и её мать были свидетелями.

На следующий день Джим позвонил, чтобы извиниться за инцидент с ножом и попросил Тэнди о встрече. Она хотела видеть Джима, но несколько месяцев назад она обещала одному своему знакомому, что пойдёт с ним на танцы, и не считала для себя возможным в последний момент нарушить обещание.

Но я уезжаю во Флориду, – сказал он. – Завтра я уеду – и на здоровье.

Тэнди была в шоке. Она впервые слышала о том, что он уезжает. Рассерженная и обиженная, она сказала, что он очень плохо поступил, не сказав ей об этом раньше, но тут она заплакала и бросила трубку.

Джим в ярости подбежал к её дому, встал под кроной одного из больших деревьев в саду Мартинов, и вскричал:

Наконец-то я буду свободен от тебя! Я буду свободен! Я уеду и никогда не буду писать тебе… Я не буду даже думать о тебе!

Потом Джим потребовал, чтобы Тэнди вернула ему записные книжки, которые он ей давал. Немедленно. Тэнди, с широко раскрытыми глазами, спустилась вниз и отдала ему записные книжки со стихами.

Поздно ночью в воскресенье Тэнди проснулась; она знала, что он стоит на заднем дворе. Она спустилась вниз и услышала удаляющиеся знакомые шаги. Она подошла к окну и увидела тёмную фигуру, садящуюся в машину Моррисонов.

Машина двинулась в ночь в направлении Флориды.

Глава 2

Джим стоял на обочине дороги в жаркой Флориде, сняв чёрный пиджак, расстегнув ворот чистой белой рубашки, сорвав с себя длинный узкий красный галстук – такова была форма Санкт-Петербургского двухгодичного колледжа. Подошел колледжский автобус, на котором он ездил домой.

Джим плюхнулся на сиденье где-то в середине и начал посвистывать, а потом два-три раза громко и шумно рыгнул, сознательно предваряя таким образом один из своих излюбленных бессвязных разговоров “ни с кем”, шуток и небылиц.

Мой друг хотел купить собаку для утиной охоты, – объявил Джим, – он отправился к одному старику и спросил его, как определить, подходит ему собака или нет. Тот посоветовал моему другу обратить внимание на собачью задницу, ведь “вам нужна собака с маленькой задницей, чтобы, когда она прыгнет в воду, задница не перевесила и не утопила её”. Ну и мой друг пошёл в известный собачий питомник, где ему показали несколько собак и назвали цену в 75 долларов. Мой друг сказал владельцу питомника, что хотел бы получше проверить собак…

Когда Джим начинал свой рассказ, казалось, он говорил сам с собой. Но вскоре все окружающие стали его слушать.

… он подошёл к большой симпатичной собаке и поднял ей хвост. “Ах-ох, – говорит мой друг, большая задница”, направляясь к следующей собаке. Когда он осматривал первую собаку, к нему вышел хозяин питомника. “Что ты делаешь с моей собакой?” – спросил он. “Ну, – говорит мой друг, – я только смотрю на собачью задницу, она довольно большая, как видите, так что когда собака прыгнет в воду за уткой, задница перевесит, и собака утонет”. Хозяин питомника бросил взгляд на собаку и сказал: “Ах, задница большая, да?” Он отошёл, схватил за яйца старую собаку и толкнул её, так что старая задница сжалась в маленькую и крепкую. “ К сожалению, – сказал моему другу хозяин питомника, – эта собака подготовлена для перепелиной охоты”.

Джим залился своим протяжным смехом “хи-хи-хи” и начал другую историю, не обращая внимания на тяжкие вздохи и каменное молчание. Вскоре остальные студенты в автобусе снова внимательно его слушали.

Школьный автобус возил Джима за три квартала от того места, где он жил. Идти пешком было недалеко, но достаточно, чтобы придумать какую-нибудь “легенду” для бабушки Каролины и дедушки Пола. Оба старших Моррисона были трезвенниками, и, хотя Пол имел страсть к собачьим бегам, основной уклад жизни дома в старой части города был фундаменталистским. Джим смеялся над этим.

Он не обращал внимания, когда они просили его постричься, побриться, сменить одежду, сходить в церковь. Он грозился привести домой “негритянку” и оставлял в своей комнате пустые винные бутылки. Иногда он целыми днями ничего не говорил. Он проходил через их жизнь как чёрный сигаретный дым.

Он ненавидел ортодоксальность, он всегда имел некий особый взгляд на вещи, – вспоминает его бабушка. – Он старался шокировать нас, ему это очень нравилось. Он говорил нам такое, что, он знал, должно было поразить нас. Мы совсем не понимали его, никто из нас. Но Джимми был таким многосторонним. Вы видите в нём одно, потом тут же – проблеск другого. Вы никогда не могли знать наверняка, о чём он думает в данный момент.

Джим как бы между делом одолел первый учебный год в колледже, не обращая внимания на факультативные предметы в программе обучения. Его оценки за первый семестр были не впечатляющими: одна “А”, две “В”, одна “С” и одна “D”.

Более интересными оказались результаты индивидуальных тестов, проводимых с каждым студентом. В них Джим был признан импульсивным, беспечным, легковозбудимым в противоположность дисциплинированности и самоконтролю…, но парадоксально, что его назвали также застенчивым и выделяющимся явной активностью, а также любителем серьёзных размышлений… крайнепридирчивым к социальным институтам… склонным жалеть себя… и удивительно мужественным, особое внимание уделялось его интересу к литературе и его способностям к сочинительству и передаче мыслей, что было видно из его записей, сделанных ещё в Александрии.

Джим был способен и на эффектные интеллектуальные трюки. Когда в его комнате собирались друзья, он бросал им вызов: “Ну-ка, возьмите книгу, любую”. Его голос звучал хвастливо, он стоял на ковре посреди спальни эдаким застенчивым волшебником. “Возьмите любую книгу, откройте её в начале любой главы и начните читать. Я с закрытыми глазами скажу вам, что вы читаете и кто автор”.

Джим показывал рукой на сотни и сотни книг по всей комнате, поверх мебели и сложенные у стен.

Он никогда не ошибался!

Более благородными, но менее памятными были его поступки, когда он помогал одной своей знакомой написать курсовую, внимательно и со знанием дела анализируя поэтические размеры. Ещё одному приятелю он написал тридцатистраничное эссе о лорде Эссексе, одном из любовников Королевы Елизаветы, снабдив его очень длинным списком литературы, полностью взятым из головы.

“ Я должен был написать и сделать доклад на тему: “Моральная чистота – условие нашего выживания”, – говорит брат Джима Энди. – Я даже не знал, что это такое. Мои родители не разрешали мне уехать на пасхальные каникулы, пока я не закончу эту работу, а Джим хотел, чтобы я поехал с ним. Я промучился над докладом пару дней, и в конце концов Джим взял и переписал всё заново, вставив в конце множество собственных мыслей. Доклад был весьма хорош, и заканчивался так: “Мы движемся пассивно, слепые, беспомощные, одинокие” плюс ещё три-четыре подобных предложения, и, хотя, это было совершенно не в моём стиле, я получил за этот доклад “А”.

Джим сошёлся с небольшой компанией выпускников средней школы Клируотера, с которыми он выпивал. На танцах он тоже напивался пьяным и стоял в углу, как столб; он напивался пьяным на вечеринках и однажды сильно порезался, но был при этом таким воинственным и обиженным, что врач из местной больницы отказался его лечить.

У Джима не случалось ещё тяжёлых, постоянных запоев. По замечанию его одноклассника, “это было так потому, что если он пил, то только для того, чтобы напиться пьяным; иначе он не пил вовсе ”. Опьянение для Джима было каким-то совершенно особым состоянием. Но уже тогда оно было явной формой облегчения.

Важное событие произошло в декабре, в день его восемнадцатилетия, когда он зарегистрировался для призыва в армию. Джим отчаянно ненавидел военных, боясь устрашающего давления власти. В 1961-м году антивоенное движение ещё не было популярно. Джим никогда не слышал современных слов “человек, отказывающийся от военной службы по политическим или религиозноэтическим соображениям ”. Итак, он зарегистрировался и после этого зверски напился. Родственники говорят, что из весьма неприятной ситуации, грозившей закончиться ненужным скандалом, его выручил живший тогда в Клируотере его дядя. Очевидно, для родственников это было так ошеломляюще, что они до сих пор не рассказывают об этом до конца.

Примерно в то же время Джим нашёл себе пристанище в старой гостинице в зарослях пальметто между Клируотером и Санкт -Петербургом, рядом с Галереей Возрождения и Кофейней, в месте, переполненном студиями, театрами и местным жаргоном в колледжском неформальном “листке”. Возможно, именно это привлекало Джима, но там происходили и поэтические чтения, конкурсы народных песен – всё это в обстановке богемности; к богеме принадлежал и Джим.

“ Возрождение” существовало вокруг разговорчивого гомосексуалиста в возрасте между 30 и 40 годами по имени Аллен Роудз. Через полчаса после встречи с ним Джим уже выслушал устный пересказ эпического романа, массу информации с рассказами о предках, которые в девятнадцатом веке строили Санкт -Петербург, с сильно преувеличенными сексуальными приключениями в Лондоне военного времени, с рассказами о днях, проведенных Роудзом в Мужской Танцевальной Труппе “Red Shawn”, об изначальной родовой сексуальности каждого кота, крадущегося по лабиринтам галереи, похожим на Сад Эдема – нудистский лагерь на севере Тампы, причём каждый рассказ сопровождался выражением “Умрёшь – не поверишь”.

Аллен вспоминает разговор с Джимом, когда у Джима было “это” подобно Аллену. Он вспоминает сказанное в связи с тем, как в Лондоне во время войны он ходил по улицам в поисках того, что могло бы его привлечь, и никогда не носил панталонов.

“Покажите мне ваше мясо”, – вот что я говорил всем. Но я не знал, что так на самом деле не было.

В конце учебного года Джим навестил свою семью, жившую теперь на окраине Сан-Диего. Когда после этого он вернулся в Клируотер, то наконец встретил девушку, заменившую ему Тэнди Мартин и ставшую ему подругой и доверенным лицом.

Мэри Фрэнсис Вербелоу было почти шестнадцать лет, она была выше 150 см ростом, носила длинные тёмно -каштановые волосы; тем летом она заняла второе место на конкурсе красоты “Sun N Fun”. К тому времени, когда Джим встретил её на вечеринке, она закончила предпоследний класс школы Клируотера.

Эй, эй, все вы, посмотрите туда! – позвал чей-то голос.

Джим, стоя на одной ноге, балансировал на перилах балкона жилого дома, раскачиваясь метрах в шести над землёй.

Эй, парень, ты пьян?

Смех.

Джим опустил правую ногу на перила и поднял левую, но поскользнулся и начал отчаянно перебирать руками. Он явно падал. Парень и девушка, стоявшие ближе всех к нему, схватили его и затащили в комнату.

Тебе бы не следовало этого делать, – сказал Джим девушке. – Но это сделала ты, и хотя бы это неплохо. – И он одарил её своей неотразимой мальчишеской улыбкой.

Мэри была католичкой, и одно время она даже подумывала о том, чтобы постричься в монахини. Как и Джим, она была человеком спокойным, и это придавало ей взрослости. Она рассказывала Джиму, что когда-то училась в местной танцевальной студии Фреда Эстейра, говорила, что хотела бы стать танцовщицейи сниматься в кино. Она сразу потеплела к Джиму, когда он сказал ей, что хотел писать, а кроме того – снимать кино.

Ты пишешь стихи? – спросил Джим.

Иногда. Но я никому их не показываю.

У меня есть несколько стихотворений…

Ты пишешь стихи?

К концу летних каникул Джим приобрёл значительное влияние на Мэри Фрэнсис. По его настоянию она стала носить солнечные очки, бросая вызов местным обычаям. Она впервые попробовала алкоголь. Затем она объявила своим родителям, что будет ездить к Джиму на выходные, когда в сентябре он начнёт учиться в Талахасси во Флоридском Государственном университете.

Каждую ночь Джим в одном белье стоял посреди маленькой спальни и потягивался, на цыпочках доставая руками до потолка. Он говорил соседям по комнате, что делает это для того, чтобы чуть “подрасти”, и верил, что ему это удаётся. Джим весил примерно 60 кг и был ростом под 175 см, когда уезжал из Александрии, и говорил, что с тех пор он вырос больше, чем на 2,5 см.

В трёхкомнатном домике в миле от территории ФГУ он жил вместе с пятью другими студентами. Постоянно он общался только с двумя из них, а с остальными у них был только общий санузел. Как обычно, он сразу же начал “ставить эксперименты” на соседях. Он стал совершенно одержим Элвисом Пресли и всегда нарушал тишину, когда записи Пресли передавались по радио, при этом он делал максимальную громкость и зачарованно сидел перед приёмником. Когда бабушка с дедушкой прислали ему электрическое шерстяное одеяло, он отказался платить свою долю за отопление. На Хеллоуин Джим поразил всех, выйдя к весёлым карнавальным гостям одетым лишь в одну большую пелерину.

Джим не давал никому покоя и в автобусе, на котором он и его однокурсники ездили в университет. Однажды он дал водителю двадцатидолларовую бумажку и долго ругался с ним, когда тот ответил, что не сможет разменять. В другой раз он прошёл в конец автобуса и громко потребовал, чтобы все чёрные пересели вперёд. Однажды он сел прямо за водительской кабиной на сиденье рядом с десятилетней девочкой и улыбнулся ей.

Привет, – сказал он.

Девочка сидела, застыв, и лишь испуганно глянула на Джима.

Ботинки одеты не на ту ногу, – сказал Джим своим “деревянным” голосом.

Девочка смутилась ещё больше.

Ноги не в тех ботинках, – повторил Джим.

Водитель автобуса в зеркале заднего вида увидел Джима, наклонившегося к девочке, держа руку на её колене.

Автобус резко затормозил у обочины дороги, и водитель обернулся:

Выйдите, молодой человек, выйдите вон из автобуса.

Ну, пожалуйста, милый сэр, – заскулил Джим. – Это был просто невинный комплимент, совершенно невинный. Она напоминает мне мою младшую сестру. Я в этот момент, сэр, тосковал по дому.

В конце концов водитель смягчился, сказав Джиму, что тот может остаться в автобусе, если будет держать свои руки при себе.

Все его соседи по комнате были в тот момент в автобусе и все делали вид, что не знают его. Но когда автобус подъехал к университету, Джим, первым выходя из автобуса, повернулся и крикнул: “Эй, друзья!” и махнул им рукой. Автоматически и они махнули руками в ответ. Тогда Джим крикнул: “А идите вы…”, поклонился, засмеялся и вышел с важным видом.

Однажды он взял у одного из соседей по дому какую-то игрушку и забросил её на телефонный столб. Он пил их пиво, ел их еду, носил без спроса их одежду. Он старательно записывал все свои действия и реакцию друзей, занося всё это в записные книжки, как если бы он был антропологом, а соседи – предметами его исследований.

“ Домашний беспредел” Джима длился меньше трёх месяцев. Все его соседи жили в постоянном страхе того, что будет дальше. Однажды вечером в декабре напряжение вышло наружу. Это было где-то в конце триместра, когда Джим слишком уж громко включил Элвиса. Они попросили его уменьшить громкость или уйти. Джим выпрямился. Он сказал, что это их проблемы, что он не делает ничего такого, счем бы они не могли смириться, что они не приложили к этому никаких усилий, и вообще, почему они просят его о чём-то, когда он ни о чём не просит их? Они потребовали, чтобы он убирался вон. Джим согласился и в тот же вечер собрал вещи, а на другой день уехал.

Он переселился в полупристройку за женским пансионом, в трёх кварталах от университета. За это он платил 50 долларов в месяц, половину той суммы, что посылали ему бабушка с дедушкой. Родители тоже присылали ему денег, когда он просил их об этом в письмах.

Каждый месяц ему нужно было писать письмо, чтобы получить чек, – говорит его брат Энди. – Он бы не стал писать о свиданиях или о чём-то другом. Он сочинял байки. О том, как однажды он был в кинотеатре, когда вдруг начался пожар, и все в панике бросились к дверям, и только он один остался спокоен. Он выскочил на сцену, сел за пианино и спел песню, успокоив публику, так что люди потихоньку вышли из кинотеатра. В другом письме было подробное описание того, как на глазах у Джима парня затянуло в болото.

Во втором триместре Джим прослушал два важных курса. Он сдал экзамен по философии протеста, изучив работы мыслителей, которые критически или скептически относились к философской традиции – Монтеня, Руссо, Хьюма, Сартра, Хайдеггера и любимого Джимом Ницше. Второй курс был посвящён поведению коллектива, психологии толпы.

Профессор Джеймс Гешвендер был невысоким полным человеком с тёмными волосами; Джим был одним из лучших его студентов. “Он умел втянуть профессора в поразительные дискуссии, – говорит однокурсник Джима Брайан Гейтс, – а мы, все остальные, сидели ошеломлённые. Джим, казалось, так много знал о человеческой природе! Он учился, не прилагая особых усилий. Я подолгу сидел над книгами, а Джим, можно было подумать, писал их. Профессор считался с ним и говорил нам, что последний реферат Джима был лучшим из тех, что он когда-либо читал у студентов с довольно ограниченной образовательной подготовкой, какая была у Джима. На самом деле, говорил он, этот реферат заслуживает внимания как какая -нибудь кандидатская работа”.

Ещё в школе Джим прочитал фрейдистскую интерпретацию книги Нормана О. Брауна “Жизнь против Смерти”, и тезис о том, что человечество не подозревает о многих из своих собственных враждебных жизни страстей и бессознательно стремится к саморазрушению, сильно его привлекал. Подавление желаний являлось причиной не только индивидуальных неврозов, но также и социальной патологии вообще. Джим делал вывод, что толпа могла переживать сексуальные неврозы подобно неврозам у отдельных людей, и что эти психические расстройства можно быстро и эффективно диагностировать, а потом и “лечить”.

Преподаватель был в восторге! “Последние занятия были посвящены обсуждению рефератов, говорит Брайан, – и Гешвендер с Джимом говорили за всех. Они оставляли нас далеко позади. Мы даже не понимали, о чём они говорили”.

Желая проверить свою теорию, Джим побуждал своих знакомых присоединиться к нему, чтобы “свалить” одного университетского оратора.

Я могу взглянуть на толпу, – говорил он своим друзьям, – я могу просто взглянуть на неё. Это всё, правда, очень научно, но я могу психологически диагностировать толпу. Даже всего четверо из нас, встав в нужных местах, могут перевернуть толпу. Мы можем вылечить её. Мы можем дать ей любовь. Мы можем сделать её мятежной.

Друзья Джима безучастно смотрели на него.

Эй, ребята, – сказал Джим, – вы даже не хотите попробовать?

Друзья ушли.

На выходные Джим часто ездил за две сотни миль в Клируотер, чтобы встретиться с Мэри. Он приходил в восторг от её простодушия, от её моральной и физической чистоты. Она пела и танцевала. Ей нравилось босиком гулять под дождём.