Паломничество Чайльд-Гарольда

33

Она не знала, что и Чайльд любил, Что в равнодушье он искал защиты, Что подавлял он чувств невольный пыл, И гордостью порывы их убиты, Что не было опасней волокиты, И в сеть соблазна многих он завлек, Но все проказы ныне им забыты, И хоть бы страсть в нем синий взор зажег, С толпой вздыхателей смешаться он не мог.

34

Кто лишь вздыхает — это всем известно, — Не знает женщин, их сердечных дел. Ты побежден, и ей неинтересно, Вздыхай, моли, но соблюдай предел. Иначе лишь презренье твой удел. Из кожи лезь — у вас не будет лада! К чему моленья? Будь остер и смел, Умей смешить, подчас кольни, где надо, При случае польсти, и страсть — твоя награда!

35

Прием из жизни взятый, не из книг! Но многое теряет без возврата, Кто овладел им. Цели ты достиг. Ты насладился, но чрезмерна плата: Старенье сердца, лучших сил утрата, И страсть сыта, но юность сожжена, Ты мелок стал, тебе ничто не свято, Любовь тебе давно уж не нужна, И, все мечты презрев, душа твоя больна.

36

Но в путь! Иной торопит нас предмет. Немало стран пройти мы обещали, И не игре Воображенья вслед, А волею задумчивой печали. Мы стран таких и в сказках не встречали, И даже утописты наших дней[77] Такой картиной нас не обольщали, — Те чудаки, что исправлять людей Хотят при помощи возвышенных идей.

37

Природа-мать, тебе подобных нет, Ты жизнь творишь, ты создаешь светила. Я приникал к тебе на утре лет, Меня, как сына, грудью ты вскормила И не отвергла, пусть не полюбила. Ты мне роднее в дикости своей, Где власть людей твой лик не осквернила. Люблю твою улыбку с детских дней, Люблю спокойствие — но гнев еще сильней.

38

Среди мудрейших в главы хрестоматий, Албания, вошел твой Искандер. Героя тезка[78] — бич турецких ратей — Был тоже рыцарь многим не в пример. Прекрасна ты, страна хребтов, пещер, Страна людей, как скалы, непокорных, Где крест поник, унижен калойер[79] И полумесяц на дорогах горных Горит над лаврами средь кипарисов черных.

39

Гарольд увидел скудный остров тот, Где Пенелопа, глядя вдаль, грустила. Скалу влюбленных над пучиной вод, Где скорбной Сафо влажная могила.[80] Дочь Лесбоса! Иль строф бессмертных сила От смерти не могла тебя спасти? Не ты ль сама бессмертие дарила! У лиры есть к бессмертию пути, И неба лучшего нам, смертным, не найти.

40

То было тихим вечером осенним, Когда Левкады Чайльд узнал вдали, Но мимо плыл корабль, и с сожаленьем На мыс глядел он. Чайльда не влекли Места, где битвы грозные прошли, Ни Трафальгар,[81] ни Акциум кровавый.[82] Рожденный в тихом уголке земли, Он презирал, пустой не бредя славой, Солдат-наемников и даже вид их бравый.

41

Но вот блеснул звезды вечерней свет, И, весь отдавшись странному волненью, Гарольд послал прощальный свой привет Скале любви с ее гигантской тенью. Фрегат скользил, как бы охвачен ленью, И Чайльд глядел задумчиво назад, Волны возвратной следуя движенью, Настроясь вновь на свой привычный лад. Но лоб его светлел, и прояснялся взгляд.

42

Над скалами Албании[83] суровой Восходит день. Вот Пинд[84] из темных туч В тюрбане белом, черный и лиловый, Возник вдали. На склоне мшистых круч Селенья бледный освещает луч. Там лютый барс в расселинах таится, Орел парит, свободен и могуч. Там люди вольны, словно зверь и птица, И буря, Новый год встречая, веселится.

43

И вот где Чайльд один! Пред ним края Для христианских языков чужие. Любуясь ими, но и страх тая, Иной минует скалы их крутые. Однако Чайльд изведал все стихии, Не ищет гроз, но встретить их готов, Желаний чужд, беспечен, и впервые Дыша свободой диких берегов, И зной он рад терпеть и холод их снегов.

44

Вот Красный крест,[85] один лишь Крест всего, Посмешище приверженцев Ислама, Униженный, как те, кто чтит его. О Суеверье, как же ты упрямо! Христос, Аллах ли, Будда или Брама, Бездушный идол, бог — где правота? Но суть одна, когда посмотришь прямо: Церквам — доход, народу — нищета! Где ж веры золото, где ложь и суета?

45

А вот залив, где отдан был весь мир За женщину,[86] где всю армаду Рима, Царей азийских бросил триумвир. Был враг силен, любовь непобедима. Но лишь руины смотрят нелюдимо, Где продолжатель Цезаря[87] царил. О деспотизм, ты правишь нетерпимо! Но разве бог нам землю подарил, Чтоб мир лишь ставкою в игре тиранов был?

46

От этих стен, от Города Побед[88] Чайльд едет в иллирийские долины.[89] В истории названий этих нет, Там славные не встретятся руины, Но и роскошной Аттики картины, И дол Тампейский,[90] и тебя, Парнас, Затмил бы многим этот край пустынный, Не будь вы милой классикой для нас. Идешь — любуешься, — и все чарует глаз!

47

Минуя Пинд, и воды Ахерузы,[91] И главный город, он туда идет, Где Произвол надел на Вольность узы, Где лютый вождь Албанию гнетет,[92] Поработив запуганный народ. Где лишь порой, неукротимо дики, Отряды горцев с каменных высот Свергаются, грозя дворцовой клике, И только золото спасает честь владыки.

48

О Зитца![93] Благодатный монастырь! Какая тень! Как все ласкает взоры! Куда ни смотришь: вниз иль в эту ширь — Как лучезарно-радужны просторы! Все гармонично: небо, лес и горы, Нависших скал седые горбыли, Ручьев, по склонам вьющихся, узоры, Да водопада мерный шум вдали, И синевы потоп от неба до земли.

49

Когда б уступы мрачных гор кругом Не высились громадою надменной, Мохнатый холм, увенчанный леском, Казался бы величественной сценой. В обители укрывшись белостенной, От суеты бытийственной храним, Живет монах, анахорет смиренный, И здесь невольно медлит пилигрим, Внимая голосам природы, как родным.

50

Он забывает знойный пыльный путь, Его листва объемлет вековая, А ветерок живит и нежит грудь И в сердце льет благоуханье рая. Внизу осталась толчея людская, Не может зной проникнуть в эту сень, До дурноты, до злости раздражая. Лежишь и смотришь, услаждая лень, Как день за утром встал, как вечер сменит день.

51

Кругом вулканов мертвая гряда, За ними Альп химерских седловина, А там потоки, хижины, стада — Внизу живет и движется долина. Там сосны, тут стрельчатая раина, Чернеет легендарный Ахерон, Река теней — волшебная картина! И это входы в Тартар) Нет, Плутон, Пусть рай закроется, меня не манит он!

52

Не портят вида разные строенья. Янину скрыла ближних гор стена, Лишь там и здесь убогие селенья, Кой-где маячит хижина одна, А вон поляна горная видна, Пасутся козы, пастушок на круче. Простых забот вся жизнь его полна: Мечтает, спит, глядит, откуда тучи, Или в пещере ждет, чтоб минул дождь ревучий.

53

Додона,[94] где твой лес, твой вещий ключ, Оракул твой и дол благословенный, Слыхавший Зевса голос из-за туч? Где храм его, для Греции священный? Их нет. Так нам ли, коль падут их стены, Роптать на то, что смертным Смерть грозит! Молчи, глупец! И мы, как боги, тленны. Пусть долговечней дуб или гранит, Все — троны, языки, народы — Рок сразит.

54

Эпир прошли мы. Насмотревшись гор, Любуешься долинами устало. В такой нарядный, праздничный убор Нигде весна земли не одевала. Но даже здесь красот смиренных мало. Вот шумно льется речка с крутизны, Над нею лес колеблет опахала, И тени пляшут в ней, раздроблены, Иль тихо спят в лучах торжественной луны.

55

За Томерит[95] зашло светило дня, Лаос[96] несется с бешеным напором, Ложится тьма, последний луч тесня, И, берегом сходя по крутогорам, Чайльд видит вдруг: подобно метеорам, Сверкают минареты за стеной. То Тепелена, людная, как форум, И говор, шум прислуги крепостной, И звон оружия доносит бриз ночной.

56

Минуя башню, где гарем священный, Из-под массивной арки у ворот Он видит дом владыки Тепелены И перед ним толпящийся народ. Тиран в безумной роскоши живет: Снаружи крепость, а внутри палаты. И во дворе — разноплеменный сброд: Рабы и гости, евнухи, солдаты, И даже, среди них, «сантоны» — те, кто святы.

57

Вдоль стен по кругу, сотни три коней, На каждом, под седлом, чепрак узорный. На галереях множество людей, И то ли вестовой или дозорный, Какой-нибудь татарин в шапке черной Вдруг на коня — и скачет из ворот. Смешались турок, грек, албанец горный, Приезжие с неведомых широт, А барабан меж тем ночную зорю бьет.

58

Вот шкипетар,[97] он в юбке, дикий взор, Его ружье с насечкою богатой, Чалма, на платье золотой узор. Вот македонец — красный шарф трикраты Вкруг пояса обмотан. Вот в косматой Папахе, с тяжкой саблею, дели,[98] Грек, черный раб иль турок бородатый, — Он соплеменник самого Али. Он не ответит вам. Он — власть, он — соль земли.

59

Те бродят, те полулежат, как гости, Следя за пестрой сменою картин. Там спорят, курят, там играют в кости, Тут молится Ислама важный сын. Албанец горд, идет, как властелин. Ораторствует грек, видавший много. Чу! С минарета кличет муэдзин, Напоминая правоверным строго: «Молитесь, бог один! Нет бога, кроме бога!»

60

Как раз подходит рамазан, их пост. День летний бесконечен, но терпенье! Чуть смеркнется, с явленьем первых звезд. Берет Веселье в руки управленье. Еда — навалом, блюда — объеденье! Кто с галереи в залу не уйдет? Теперь из комнат крики, хохот, пенье, Снуют рабы и слуги взад-вперед, И каждый что-нибудь приносит иль берет.

61

Но женщин нет: пиры — мужское дело. А ей — гарем, надзор за нею строг. Пусть одному принадлежит всецело, Для клетки создал мусульманку бог! Едва ступить ей можно за порог. Ласкает муж, да год за годом дети, И вот вам счастья женского залог! Рожать, кормить — что лучше есть на свете? А низменных страстей им незнакомы сети.

62

В обширной зале, где фонтан звенит, Где стены белым мрамором покрыты, Где все к усладам чувственным манит, Живет Али, разбойник именитый. Нет от его жестокости защиты, _ Но старчески почтенные черты Так дружелюбно-мягки, так открыты, Полны такой сердечной доброты, Что черных дел за ним не заподозришь ты.

63

Кому, когда седая борода Мешала быть, как юноша, влюбленным? Мы любим, невзирая на года, Гафиз[99] согласен в том с Анакреоном.[100] Но на лице, годами заклейменном, Как тигра коготь, оставляет шрам Преступность, равнодушная к законам, Жестокость, равнодушная к слезам. Кто занял трон убийц — убийством правит сам.

64

Однако странник здесь найдет покой, Тут все ему в диковинку, все ново, Он отдохнет охотно день-другой. Но роскошь мусульманского алькова, Блеск, мишура — все опостылет снова, Все было б лучше, будь оно скромней. И Мир бежит от зрелища такого, И Наслажденье было бы полней Без этой роскоши, без царственных затей.

65

В суровых добродетелях воспитан, Албанец твердо свой закон блюдет. Он горд и храбр, от пули не бежит он, Без жалоб трудный выдержит поход. Он — как гранит его родных высот. Храня к отчизне преданность сыновью, Своих друзей в беде не предает И, движим честью, мщеньем иль любовью, Берется за кинжал, чтоб смыть обиду кровью.

66

Среди албанцев прожил Чайльд немало. Он видел их в триумфе бранных дней, Видал и в час, когда он, жертва шквала, Спасался от бушующих зыбей. Душою черствый в час беды черствей, Но их сердца для страждущих открыты — Простые люди чтут своих гостей, И лишь у вас, утонченные бритты, Так часто не найдешь ни крова, ни защиты.

67

Случилось так, что натром и волной Корабль Гарольда к Сулии помчало, Чернели рифы, и ревел прибой, Но капитан и не искал причала. Была гроза, и море бушевало, Однако люди больше волн и скал Боялись тут засады и кинжала, Который встарь без промаха карал, Когда незваный гость был турок или галл.

68

Но все ж подплыть отважились, и что же — Их сулиоты[101] в бухту провели (Гостеприимней шаркуна-вельможи Рыбак иль скромный труженик земли), Очаг в хибарке и светец зажгли, Развесили одежды их сырые, Радушно угостили, чем могли, — Не так, как филантропы записные, Но как велят сердца бесхитростно-простые.

69

Когда же дале Чайльд решил идти, Устав от гор, от дикой их природы, Ему сказали, что на полпути Бандитской шайкой заняты проходы, Там села жгут, там гибнут пешеходы! Чтоб лесом Акарнании скорей Пройти туда, где Ахелоя[102] воды Текут близ этолийских рубежей, Он взял в проводники испытанных мужей.

70

Где Утракийский круглый спит залив[103] Меж темных рощ, прильнув к холмам зеленым, И не бушуют волны, отступив, Но в синий день сверкают синим лоном Иль зыблются под звездным небосклоном, Где западные ветры шелестят, — Гарольд казался тихо умиленным, Там был он принят, как любимый брат, И радовался дню, и ночи был он рад.

71

На берегу огни со всех сторон, Гостей обходят чаши круговые. И кажется, чудесный видит сон, Тому, кто видит это все впервые. Еще краснеют небеса ночные, Но игры начинать уже пора. И паликары,[104] сабли сняв кривые И за руки берясь, вокруг костра Заводят хоровод и пляшут до утра.

72

Поодаль стоя, Чайльд без раздраженья Следил за веселящейся толпой. Не оскорбляли вкуса их движенья, И не было вульгарности тупой Во всем, что видел он перед собой. На смуглых лицах пламя грозно рдело, Спадали космы черною волной, Глаза пылали сумрачно и смело, И все, что было здесь, кричало, выло, пело. Тамбурджи, тамбурджи![105] Ты будишь страну, Ты, радуя храбрых, пророчишь войну, И с гор киммериец[106] на зов твой идет, Иллирии сын и смельчак сулиот. Косматая шапка, рубаха как снег. Кто может сдержать сулиота набег? Он, волку и грифу оставив стада, Свергается в дол, как с утеса вода. Ужель киммериец врага пощадит? Он даже друзьям не прощает обид. И месть его пуле, как честь, дорога — Нет цели прекрасней, чем сердце врага! А кто македонца осилит в бою? На саблю он сменит охоту свою. Вот жаркая кровь задымилась на ней, И шарф его красный от крови красней. Паргийским пиратам[107] богатый улов: Французам дорога на рынок рабов! Галеры хозяев своих подождут. Добычу в лесную пещеру ведут. Нам золото, роскошь и блеск ни к чему — Что трус покупает, я саблей возьму. Ей любо красавиц чужих отнимать, Пусть горько рыдает о дочери мать. Мне ласка красавицы слаще вина, Кипящую кровь успокоит она И в песне прославит мой подвиг и бой, Где пал ее брат иль отец предо мной. Ты помнишь Превезу?[108] О, сладостный миг! Бегущих мольбы, настигающих крик! Мы предали город огню и мечу, — Безвинным пощада, но смерть богачу! Кто служит визирю, тот знает свой путь. И жалость и страх, шкипетар, позабудь! С тех пор как Пророк удалился с земли, Вождей не бывало подобных Али. Мухтар, его сын, — у Дуная-реки. Там гонят гяуров его бунчуки, Их волосы желты, а лицы бледны. Из русских второй не вернется с войны. Так саблю вождя обнажай, селиктар![109] Тамбурджи! Твой зов — это кровь и пожар. Клянемся горам, покидая свой дом: Погибнем в бою иль с победой придем.

73

Моя Эллада, красоты гробница! Бессмертная и в гибели своей, Великая в паденье! Чья десница Сплотит твоих сынов и дочерей? Где мощь и непокорство прошлых дней, Когда в неравный бой за Фермопилы[110] Шла без надежды горсть богатырей? И кто же вновь твои разбудит силы И воззовет тебя, Эллада, из могилы?

74

Когда за вольность бился Фразибул,[111] Могли ль поверить гордые Афины, Что покорит их некогда Стамбул И ввергнет в скорбь цветущие долины. И кто ж теперь Эллады властелины? Не тридцать их — кто хочет, тот и князь. И грек молчит, и рабьи гнутся спины, И, под плетьми турецкими смирясь, Простерлась Греция, затоптанная в грязь.

75

Лишь красоте она не изменила, И странный блеск в глазах таит народ, Как будто в нем еще былая сила Неукротимой вольности живет. Увы! Он верит, что не вечен гнет, Но веру он питает басней вздорной, Что помощь иноземная придет, И раздробит ярем его позорный, И вырвет слово «грек» из книги рабства черной.

76

Рабы, рабы! Иль вами позабыт Закон, известный каждому народу? Вас не спасут ни галл, ни московит, Не ради вас готовят их к походу, Тиран падет, но лишь другим в угоду. О Греция! Восстань же на борьбу! Раб должен сам добыть себе свободу! Ты цепи обновишь, но не судьбу. Иль кровью смыть позор, иль быть рабом рабу!