Забывший имя Луны

– Да вы не думайте, Анжелика Андреевна, я могу! – розаном заполыхала девушка. – Я же работаю теперь. У меня зарплата хорошая.

Я оценила кожаную мини-юбку, английскую блузку, не в киоске купленные полусапожки и решила – не врет. Действительно, получает немало, и действительно, зарабатывает сама. Интересно, как?! В девятнадцать-то лет?! – ворохнулось в донном осадке малосимпатичное существо.

– Ладно, проходи в комнату. Сейчас я чайник соображу. Потом ты мне все и расскажешь.

Рассказ у Женечки получился короткий и бесхитростный. Сразу после школы пробовала поступать на истфак (Ну надо же! А я думала – мальчики!). Сдала все на тройки, естественно, недобрала баллов. Закончила курсы секретарей. Работала сначала в какой-то конторе по продаже колбас и сосисок, параллельно училась на компьютерных курсах и курсах личного имиджа. Денег колбасники почти не платили, но отпускали на курсы, к тому же – опыт работы по специальности. Потом сменила сосисочную фирму на совместное русско-турецкое предприятие. Там платили больше, но, чтобы работать, надо было спать с начальником. Наконец, подвернулась нынешняя фирма, которая тоже работает с заграницей (Но это же Европа, не Турция – сами понимаете!), делает что-то компьютерное, а главное, сотрудники – солидные, порядочные люди, бывшие инженеры, и все к Женечке по-человечески относятся. И все бы хорошо, но – надо же о будущем думать! И вот Женечка решила хорошенько подготовиться и предпринять еще одну попытку штурма цитадели питерской науки. А от меня она хочет ни больше, ни меньше – чтобы я ее подготовила к поступлению в Университет. Естественно, по предмету история.

– Женечка! – попыталась объяснить я. – Чтобы сдать в Университет историю, как профилирующий предмет, лучше иметь репетитора из Университета же, с исторического факультета. Я же вообще биолог по образованию. К тому же программы по истории ежегодно перекраиваются, а у университетских умников наверняка есть собственная концепция…

– Ну и что! – Женя капризно надула губки, и я невольно посочувствовала добивающимся ее благосклонности кавалерам. – А я не хочу других! Вы только, пожалуйста, согласитесь, Анжелика Андреевна, а я все буду делать, и у меня все получится! Вот увидите! Вы же мне первая про историю рассказывали. Я через ваши уроки и интересоваться ей стала. И Дети Перуна! Вы думаете, я забыла? Я же все-все помню! И я не хочу всю жизнь секретаршей! Я бы раньше пришла, но у меня раньше денег не было. А теперь я могу… могу платить как надо… вы только не обижайтесь… то есть, согласитесь, пожалуйста… Вы же очень хороший учитель! И я так хотела, чтобы вы…Я столько думала, представляла себе… И можно же на вечернем учиться, туда поступить легче… – смятение и румянец были поистине устрашающи.

– Что-то слишком уж она волнуется! – мелькнула на мгновение мысль. Мелькнула и погасла, словно устыдившись сама себя. Наверное, девочка и в самом деле мечтала об этом своем триумфе. Вернуться прекрасным, платежеспособным, прочно стоящим на лапах лебедем к той, что помнит тебя гадким утенком, принести дорогие конфеты, рассказать о блестящих перспективах…

– Ну, ладно, Женя, давай попробуем, – вздохнула я. – Только, сама понимаешь, гарантировать я ничего не могу. И… право слово, лучше бы ты поискала кого-нибудь из университетских…

– Не хочу, не хочу, не хочу! Спасибо, спасибо, спасибо! – затараторила Женечка, и опять в ее чрезмерной для ситуации экзальтированности и явном стремлении закрыть тему почудилась мне некая недоговоренность. – Давайте, пока вы согласились, скорее чай пить.

– А мне чаю можно? – раздался вкрадчивый голос из коридора и на пороге во всей своей красе воздвиглась Антонина. – Ой, а что это у вас тут вкусненькое есть? – с насквозь фальшивым удивлением пропела она.

Нюх на сладкое у моей дочери феноменальный. Аппетит тоже. Однажды в новогоднюю ночь она съела семь шоколадок. Без малейших последствий.

– Это ведь Тоня, да? – искренне удивилась Женечка. – А я тебя помню. Ты тогда еще совсем маленькая была. А сейчас уже совсем взрослая. И рост – прямо фотомодель.

– Да, расту помаленьку, – меланхолично заметила Антонина. – Так я конфетку возьму? И еще вот эту, ладно? Чтоб потом не ходить…И вам разговаривать не мешать. Вы у мамы учились, да? – светски-равнодушно поинтересовалась она у Жени.

Многие коллеги учительницы рассказывали мне, что их собственные дети ревнуют мам к ученикам. В нашей семье ничего подобного не наблюдалась. Всех моих учеников, попадающих в ее поле зрения, Антонина расценивала с позиций сугубо материальной выгоды, которую можно с них поиметь. Сначала это были конфеты, цветная проволока, стеклянные шарики и прочая детская муть, ценность которой забывается вместе с детством, потом – жвачки, в последнее время – кассеты, диски, журналы и другая сопроводиловка молодежных музыкальных увлечений. Никаких иных чувств и мыслей по поводу маминой профессии до сих пор на горизонте не наблюдалось.

– Да. Тебе очень повезло, что у тебя такая мама, – серьезно сказала Женя.

Лицо Антонины скривилось в неописуемой гримасе. Пока мы с Женей пытались ее (гримасу) расшифровать, дочь шулерским движением цапнула из коробки еще одну конфету, крокодильски улыбнулась Жене и растворилась в полутьме коридора.

– Да-а… Дети растут… – философски заметила Женя. Я не выдержала и расхохоталась.

* * *

Количество бумаг, которые производит и бережно хранит любое казенное учреждение (например, школа) превосходит всяческое воображение. Кто сам не видел – не поверит. Я знакома с оптимистами, которые считают, что компьютеризация все изменит. Не знаю, почему, но мне в это как-то не верится. В бумажке, подколотой скрепочкой, подшитой в скоросшиватель или попросту сложенной в папочку, есть что-то успокаивающе-архитипическое. Намек на вечность. Выцветшие чернила, загнутый уголок, неистребимый мышиный запах… Серый ящик компьютера, черт знает как и на какой основе работающий – на такое пока не тянет…

Я и сама от этого не свободна. После двух недавних разговоров (с Вадимом и Женечкой) мне вдруг захотелось прикоснуться, подержать в руках свои, когда-то почти заветные папки, вновь услышать и увидеть то, что встает с изрядно пожелтевших страниц… «Неужели история Полоцкого княжества?! – с ноткой издевки спросила я сама себя. – Или все-таки твоя собственная молодость?»

Дверцы старого шкафа заскрипели и распахнулись, клубы нежной, тончайшей бумажной пыли полетели мне в лицо. Откуда-то сверху прямо мне на голову спланировала картонная картина, посвященная восстанию Спартака. Вернув ее на место, я зажмурилась, так как глаза уже щипало от подступающей аллергии и, не глядя, протянула руку туда, где лежали папки с материалами о Полоцком княжестве.

Некоторое время с тупым недоумением изображала Иоланту и вслепую шарила по шершавой (но чистой!) поверхности полки.

Потом открыла глаза и поморгала ими.

Папок не было.

Нигде.

В течение двадцати минут (большая перемена) я обшаривала шкаф, в общем-то ни на что не надеясь. Три разноцветные пухлые папки – не иголка в стогу сена, не имеют собственной воли к передвижению и окончательно потеряться даже в очень большом шкафу не могут – все это было ясно изначально.

Но куда же, черт побери, они подевались?!

После, во время двух оставшихся уроков я безуспешно пыталась вспомнить, когда видела папки в последний раз. Давно. Не помню. Год, два назад? Еще раньше? Позже? Все бесполезно…

Жалко пропавших материалов было так, что едва ли не слезы к глазам подступали. Как будто бы потеряла кусок себя. Да так, в сущности, и было. Никакие разумные утешения («да зачем они тебе теперь? Ну и что бы ты с ними стала делать? и т.д.») – не помогали. Вика Крылова (вот удивительно – от кого бы не ожидала!), уже уходя из класса после урока, вдруг остановилась у моего стола и сказала в нос (последние недели она говорит только так – либо хронически простужена, либо подражает какому-то неизвестному мне секс-символу):

– Анжелика Андреевна, может, у вас голова болит? Могу цитрамону дать…

– Спасибо, Вика, не надо, – удивленно поблагодарила я. – Голова у меня не болит, просто…

– Ну и ладно, – не дослушав, пробурчала Вика и покинула класс.

Я осталась наедине со своими переживаниями.

Поскольку здравых объяснений произошедшему не находилось, в голову лезла какая-то исключительная чепуха.

Особенно привязчивой оказалась мысль о том, что вот, Вадим почему-то интересовался моим увлечением, и тут же папки исчезли. Опять в голову полез Штирлиц и шифровки от Мюллера. На этот раз было не смешно, а злобно. Попробовала представить себе, как Штирлиц-Вадим тайком, никем не замеченный проникает в кабинет истории (через окно, что ли? Но ведь четвертый же этаж) и похищает папки с материалами по Всеславу (да зачем они ему сдались-то?!)… Убедилась, что представить себе подобное решительно невозможно, но ничего более разумного в голову тоже не лезло, и от безысходности ситуации я злилась все сильнее…

На всякий случай опросила уборщицу и Александра Евгеньевича – молодого преподавателя истории, который работал в нашей школе чуть меньше года. Оба клятвенно заверили меня, что злополучный шкаф даже не открывали. Я им, разумеется, поверила. Другим членам педколлектива картинки про Спартака и таблицы по развитию промышленного производства в Новом времени нужны еще меньше.

Дома не удержалась и позвонила единственному знакомому мне милиционеру – Ленке. Просто пожаловаться.

Ленка, как я и надеялась, внимательно меня выслушала. И утешать тем, что пропавшие папки все равно никакой объективной ценности не имели, не стала. За что я ей была ощутительно благодарна.

– Понимаешь, я принесла их в школу, – рассказывала я, возбужденно бегая вокруг телефона, как телок на привязи. – Показывала своим обормотам из клуба. Им Всеслав очень понравился, они разыгрывали сцены из его жизни. Потом, уже после прекращения деятельности клуба они лежали в кабинете, в моем шкафу, вместе со всей другой документацией и учебными материалами. Иногда я что-то добавляла туда. Собиралась отнести их домой, но все было как-то несподручно, да и в школе я провожу гораздо больше времени, чем дома. Кроме того, всегда есть ребята, которые по настоящему интересуются историей, им можно показать, рассказать… И вот сейчас полезла – их нет. Сначала не верила, грешила на себя, перерыла все, у всех спросила. Потом поняла – стащили. Но кто, а главное – зачем?! Я понимаю, дети залезли в учительскую, могли взять личное дело, вещественные доказательства каких-нибудь школьных «преступлений», журнал с двойками (это у нас обычное дело), магнитофон, в конце концов… Но ведь ничего же больше не пропало!

– Хочешь обратиться в милицию?

– Да не смеши меня! У них на убийства-то времени не хватает, а тут они кинутся разыскивать папки с хобби какой-то учителки! И главное, понимаешь, там же ничего секретного не было! Все только из открытой печати, да из летописей, которые в БАНе, в Публичке…

– Может быть, кто-нибудь из твоих учеников-»историков»? Чем самому трудиться, собирать, можно воспользоваться готовым?

– Нет, нет. Нет у меня таких, да и что он с этим будет делать? Ни показать кому, ни похвастаться, даже самому взглянуть – и то страшно. Родители же могут догадаться, что взял чье-то чужое… Конечный смысл любого хобби – в возможности показать, поделиться с другими.

– Но что-то ты все-таки подозреваешь… – прозорливо заметила Ленка.

Я, стесняясь, рассказала про Вадима, состоявшееся свидание, поход в концерт, и, под конец, про его странный интерес к моим увлечениям. Ожидала вполне, что Ленка высмеет меня, и даже того хотела. Но Ленка отнеслась к сообщению совершенно серьезно.

– Непонятно, зачем ему это могло понадобиться… – задумчиво протянула она. – Но… в принципе, весьма возможно. Что-то в нем такое есть – мне сразу показалось… У тебя его телефон имеется?

– Нет, – смутилась я. – Он обещал сам позвонить.

– Сколько прошло времени?

– Две недели…

– Вполне возможно, что – он! – неожиданно припечатала Ленка. – Как, для чего конкретно – пока не знаю, но не без него… Значит, так: бери у Любаши телефон и звони сегодня же. Говори все, как есть. Жалуйся, не скрывай подозрений. Потом мне перезвонишь. Жду.

* * *

До половины одиннадцатого никого не было дома. Потом чем-то взбудораженный голос (может быть, отловила человека прямо на пороге) ответил:

– Да, я у телефона. Слушаю вас. Анджа?.. Простите?… Ах, да… Здравствуйте. Чем могу?…

Почувствовала я себя, мягко говоря, странно. Потому что человек на том конце провода явно с трудом вспомнил, кто я такая, и как бы совсем уж не мог сообразить, что мне от него могло понадобиться. Но голос, несомненно, принадлежал Вадиму и никаких ошибок быть не могло. Что у него, старческий склероз, что ли? Да вроде бы еще рано… Или болезнь Альцгеймера? Чепуха какая-то! Я взяла себя в руки. В конце концов, у меня совершенно деловой, а не романтический интерес к этому разговору.

– Вадим, вы обещали мне позвонить… С тех пор, как мы с вами расстались… произошла одно поистине удивительное событие, и я…

– Ах, да, да… Вы знаете, Анджа, как-то так завертелся и не успел… То есть, в общем-то, я собирался, конечно… А о каком, собственно, событии вы говорите?

Я рассказала сухо и кратко, сама слыша в своем голос шорох сминаемой бумаги.

Вадим ответил. Окончание реплики звучало приблизительно так:

– Знаете что, Анджа? Ведь вы сами говорили, что ничего такого недоступного в этих бумагах не было. То есть, что-то вы наверняка помните, что-то можно восстановить… И, вы сами мне говорили, что уже, пожалуй, переросли все это. Заведите себе следующее хобби. А это выбросите из головы и… и живите спокойно… Извините, ради бога, я только что пришел, и мне нужно сделать срочный звонок и покормить кота… Мы обязательно еще созвонимся… Извините…

Я опустила трубку на рычаг, а руки сами собой опустились вдоль тела. В голове было гулко и звонко, как в опустошенной копилке. Надо признаться, что кормежка кота меня почему-то почти доконала.

– Он с трудом вспоминает, что со мной знаком, – сообщила я Ленке. – И одновременно помнит наш с ним разговор о папках и Всеславе почти дословно. Заверил меня, что бумаг не крал. При этом все время мерзко подхихикивал, так, знаешь, как только мужчины умеют… Ну, представь любовника, которого муж отыскал в шкафу в своей спальне. Он разумеется, в курсе всех дел, но одновременно не ожидал попасть в такую ситуацию, и ему мучительно неловко. Понимаешь? Я бы сказала, что он очень удивился и даже расстроился, узнав, что папки украли, но вместе с тем – что-то об этом знает. И еще: ему как будто жутко неудобно, что я оказалась такой дурой, и он хочет побыстрее от меня отделаться, чтобы я не путалась под ногами…

– Почему ты – дура? Потому что заподозрила его? Или потому, что рассказала ему о своих подозрениях? – уточнила Ленка.

– Не знаю…

– Звони Любаше и спрашивай, где он сейчас работает, – распорядилась Ленка. – И вообще, все подробности, откуда этот Вадим взялся, как оказался на твоем дне рождения и так далее…

После всех своих и ленкиных умозаключений, и того, как Вадим со мною обошелся, я была слегка на взводе. И потому с Любашей особенно не церемонилась. Но, честно говоря, строгим голосом задавая вопрос:

– Ответь мне немедленно, где теперь работает твой приятель и бывший шеф Вадим? – я отнюдь не ожидала той реакции, которая последует.

Любаша тихо заплакала в трубку.

– Любаша, ты что?! – ошеломленно спросила я. Ответа не было. – Да что у тебя там?! – заорала я. – С Мишкой?… Что?!!

– С Мишенькой… все в порядке… – всхлипнула Любаша.

* * *

Когда я снова набирала ленкин телефон, руки у меня слегка дрожали. Последействие.

– Ничего, что поздно?

– Ничего. Правильно. Я Леночку уже уложила, и все о тебе думаю… Ну, что там?

– Бред и полная ахинея. Этот Вадим, судя по всему, ушел из их проектного института прямо в органы. Прости, не знаю, как они на текущий момент называются, тебе виднее, все-таки в некотором смысле твои коллеги (в этом месте Ленка многозначно фыркнула в трубку). Любаша ничего точно не знает, и Вадима никогда напрямую о работе не спрашивала, но слухи, сама понимаешь… После его ухода они действительно изредка перезванивались, поздравляли друг друга с новым годом и даже пару раз встречались – пили кофе и ели пирожные в кафе и ходили в концерт. Еще он устроил Мишке какое-то редкое обследование, и с Любаши даже не взяли за него деньги. Легенда, которую Вадим в последний раз, накануне моего дня рождения навешал Любаше: развелся с женой, холодно, одиноко, хочется семейного праздника. Сама понимаешь, наша сентиментальная Любаша тут же растаяла и притащила его «отогреваться»… Говорит, хотела как лучше, и подумать не могла, что он на работе и будет меня использовать… Но, Ленка, ты можешь себе хоть как-то представить, на хрена органам мои папки?! Там же все из библиотеки, с полок открытого доступа! Да и не мог он незамеченным попасть в нашу школу и взять их! Никаким образом! И подкупить кого-нибудь из учеников не мог! Я бы про это наверняка узнала! – говоря последние фразы, я постепенно повышала голос, и в конце почти кричала.

Из комнаты высунулась всклокоченная голова Антонины.

– Мам, ты чего орешь на ночь глядя? – протяжно, в зевке спросила она. – Что, твой 8б наконец-то поджег школу?

– Уйди! – я истово махнула рукой.

Антонина в пижаме, которая была ей мала, похожая на видение героев Набокова, проследовала в туалет.

– Девочка права, – спокойно сказал в трубке Ленкин голос. – Мы можем хоть всю ночь орать и всех близких перебудить, но ничего не решим. Слишком мало информации. Завтра я после работы отведу Леночку к бабушке и к тебе зайду…

– Ты зайдешь? – удивилась я.

Я знала, что Демократ, возвращаясь с работы, предпочитает, чтобы Ленка ждала его на пороге с подносом горячих пирожков, в крахмальном передничке. Ленка же старается по мере возможности соответствовать (пирожки, впрочем, она покупает в подвальной кафешке, но Демократ об этом не догадывается).

– Вот вы все такие эмансипированные, интеллектуальные, самопроявившиеся, – объясняла она нам в ответ на наши возмущенные фырканья. – Но где же оценившие все ваши достоинства мужики? Либо днем с огнем не сыщешь, либо пьют горькую. Результат – дети без отцов, вокруг глаз морщины, к тридцати пяти – половина головы седая. У меня другая точка зрения. Приличного мужика надо приманить, приручить, прикормить и каждый день кидать ему, как хищнику в клетке, ма-аленькие подачки. Тогда он будет собой доволен, не сопьется и никуда не убежит.

Все, что говорит Ленка, верно на сто процентов. Демократ вообще не пьет, и вот уже восемь лет никуда убегать не собирается. Жаль только, что он и ему подобные мне даром и даже с приплатой не нужны…

– Я приду, – подтвердила Ленка. – Помнишь, я сама еще на дне рождения хотела с тобой поговорить. Ты в ментовскую интуицию веришь?

– Безусловно, – сказала я.

Про ментовскую интуицию я ничего не знаю, а вот лично ленкину с детства ценю очень высоко. Она всегда безошибочно угадывала, когда будет самостоятельная по математике и часто – даже какой вопрос будет в билете.

– Я принесу сладкое, – сказала Ленка. – Так что ты этим не заморачивайся, деньги не трать. Кофе у тебя есть?

– Есть. Ты же знаешь, я покупаю для гостей. С дня рождения еще осталось. Буду ждать.

* * *

Когда Ленка приходит прямо с работы, у нее всегда слишком яркий макияж. Она поправляет его перед зеркалом в моей комнате, еще до кофе. Снимает излишки и меняет тон. Вообще-то у Ленки совсем другой стиль.

– Почему ты на работу так красишься? – спрашиваю я.

– Мои подопечные не всегда умеют читать, но не хуже Шекспира знают, что мир – театр. Они через одного – гениальные актеры. И воспринимают маски лучше, чем все другое. Я должна быть такой, чтобы они меня увидели и думали, что – разгадали. Только тогда у меня есть шанс войти с ними в контакт и чего-то добиться в своей работе.

Кто бы мне объяснил: как это Ленка живет с Демократом и, по-видимому, вполне с ним счастлива? Он же глуп, как павлин…

– Ты помнишь Кешку Алексеева? – едва ли не с порога спросила Ленка. – Ребенок-маугли. Ты видела его на Белом море, а потом ты же встретила его на улице уже в городе, и он тебя узнал…

– Ну разумеется, – почти не удивилась я. – И в последнее время вспоминаю неожиданно часто. Снежный мальчик. Я о нем почти позабыла, когда рассталась с биологией. И вдруг увидела его… И эти глаза… Умные, несмотря ни на что… До сих пор не могу понять, как он сумел добраться до Ленинграда, выжить тут… Но ты же сама им потом занималась, должна помнить. Он ездил с нами на выезды вместе с Детьми Перуна, потрясающе подражал голосам зверей, умел тявкать, как лиса, выть по-волчьи… По моей просьбе ты устроила его в хороший детский дом. Но почему ты спрашиваешь? С ним что-то случилось?

– Не знаю. Мне вдруг показалось, что мы с тобой в разных местах одновременно ухватились за разные звенья единой длинной цепочки… И одно событие имеет отношение к другому…

– Что – к чему?

– Скажу сразу: что нынче происходит с Кешкой и где он теперь, я не знаю. Из обоих детдомов, в которые я пыталась его пристроить, он удрал практически сразу же. Но дело в том, что и Кешкино личное дело недавно исчезло из моего кабинета…

-Удивительный случай, – согласилась я. – Но какую ты видишь связь между нашими двумя проблемами? Кешка Алексеев уехал в Полоцк? Поступил в КГБ осведомителем?.. И, кстати, откуда у него взялась фамилия? Он ее вспомнил?