Помоги проекту - поделись книгой:
Климов пригрозил небесными карами, кулачной расправой и два раза повторил: «Как друга прошу».
Друг тяжело вздохнул и сказал:
— Значит, тебе совсем плохо, Васек. Встречай на вокзале в четверг. Встань в сторонке, они тебя сами найдут. Золотых ребят. — Он замолчал, а потом добавил: — Сыновей посылаю.
Отправляясь на вокзал, Климов решил часть пути проделать пешком. Он любил ходить по улицам и чувствовать стремительный и бестолковый круговорот городской жизни. Климов шел по самому краю тротуара, стараясь держаться дальше от стоявших в дверях своих заведений купцов, купчиков и других хозяйчиков, которые два года назад, словно клопы,; вылезли из своих щелей, сначала робко, а потом деловито забегали и засуетились, размножаясь и жирея прямо на глазах.
Климов шел, заложив руки за спину, намеренно подчеркивая свою неуклюжесть, сутулился и загребал ногами больше обычного. Посасывая трубку, он следил краем глаза за вздрагивающими при его появлении нэпманами и делал вид, что не замечает самодовольных, правда, тщательно прикрытых угодливой улыбочкой лиц. Климову казалось, что всем своим видом они говорят: это вам, гражданин, не семнадцатый год. Разве вы можете без нас существовать? Жрать захотели — и лапки кверху. Мир перекраивать вы горазды, ломать и отнимать — вы мастаки, но одними идеями не прокормишься, избирательские права оставили себе, а обедать ходите к нам? Еще посмотрим кто кого.
Климов знал «кто кого», но старался быстрее миновать район, где на него смотрят с любопытством или с плохо скрываемой злобой, где его именем некоторые пугают непослушных ребятишек.
Случайно посмотрев на другую сторону улицы, Климов увидел, что в центре небольшой группы любопытных торчит лохматая голова Интеллигента, известного в округе забулдыги и мошенника. Широко разевая рот и щедро пересыпая матерщину иностранными словами, Интеллигент возмущался наглостью нетрудового элемента, вопрошал, за что погибли товарищи и зачем он, рабочий класс, делал революцию. Климов подошел ближе и понял, что проходимец призывает граждан разгромить к чертовой матери пивную Когана, откуда его, трудового человека, только что нахально выставили. Климов протиснулся в первый ряд, и оратор поперхнулся и сделал шаг в молчаливо стоящую толпу, но Климов взял его за рукав и спросил:
— В рабочий класс перековываешься, бандит? Выпить не на что? Хочешь, я тебя за подстрекательство к грабежу в острог упрячу?
Толпа вздрогнула недовольством и одобрением и затихла. Интеллигент молчал, а Климов оглянулся и заметил в задних рядах любопытные рожицы молодых ребят.
— Рабфаковцы? — спросил он и, получив утвердительный ответ, попросил: — Выручайте, ребята. Мне сейчас некогда, отведите «рабочий класс» в милицию и скажите дежурному, что Климов велел задержать до вечера. Сделаете?
— Конечно, товарищ Климов, — сказал высокий худой блондин в застиранной гимнастерке и взял жулика под руку. — Хлопцы, пошли быстрее, а то опоздаем.
Климов посмотрел вслед бойко шагающим рабфаковцам и что-то объясняющему им Интеллигенту, перевел взгляд на разочарованных расползающихся, словно сонные мухи, обывателей и пошел дальше. Он не успел дойти до набережной, как снова попал в историю. На углу у аптеки торговала пирожками старушка Фроловна. Хрустящие, тающие во рту пирожки с ливером пользовались большим успехом, и их жевала вся Пятницкая. Беда была в том, что трудолюбивая старушка упрямо не приобретала патента, и Климов дважды отбирал у нее корзинку, штрафовал и терпеливо объяснял, как легко и дешево она может легализировать свое «предприятие». Поджав сухие губы, старушка выслушивала Климова, потом, положив на стол коричневые, изуродованные многолетней работой руки и скорбно качая головой, рассказывала, сколько она кладет яиц, масла и других снадобий в свои пирожки и что «навару» она имеет одну копейку со штуки. А за эту копейку она не присядет целый день, а булочник Шмагин — жулик, он бесится, что все покупают пирожки у нее, Фроловны. А покупают потому, что... и вновь начиналось перечисление, сколько фунтов масла и дюжин яиц она кладет в тесто. Когда после второго штрафа Фроловна со своей корзинкой вновь появилась у аптеки, Климов сдался и сказал ребятам, чтобы старуху не трогали, а сам стал ходить по другой стороне, делая вид, что он ничего не знает и не видит.
Сейчас Климов зазевался и налетел на Фроловну. Оказавшись нос к носу с «подпольной буржуйкой», он чертыхнулся и остановился в нерешительности.
— Сгорела, бабка, — сказал какой-то босяк, взял из корзины пирог и откусил сразу половину.
Климов посмотрел на съежившуюся старушку, вспомнил огромный живот и лоснящуюся физиономию булочника Шмагина, его жирные, в кольцах руки, которые он развел в недоумении, явившись «искать правду и просить защиты у справедливых товарищей». Климов вспомнил все это, вздохнул, взял из корзины пирог, откусил и, подмигнув босяку, сказал:
— Хороши пироги, а как приобрела Фроловна патент, так стали еще вкуснее, — он бросил в кружку пятак. — Не забудь заплатить, орел, — добавил Климов, отходя от причитающей старушки.
Климов был уверен, что булочник, конечно, узнает о случившемся и напишет на него жалобу. Но пирог был все равно вкусный, а старушка — честной, и Климов улыбнулся, представив предстоящий разговор с начальством.
На вокзале, когда состав в последний раз вздрогнул и остановился, Климов отошел в сторонку от хлынувшего потока пассажиров и встал, подбоченившись, широко расставив короткие ноги. «Уж что я в прошлом кавалерист, они точно знают», — думал он, вглядываясь в быстро мелькающую вереницу лиц.
— Здравствуйте, Василий Васильевич! — услышал он над самым ухом, повернулся и чуть было не выругался.
Они были совсем пацаны — эти агенты. Ну, если сказать — восемнадцать, значит наверняка прибавить.
— Николай Панин, — сказал один и тряхнул рыжими кудрями.
— Михаил Лавров, — высокий худой юноша смущенно улыбнулся, и Климов почувствовал в своей руке тонкую детскую ладошку.
— Ну и добре, — почему-то на украинский манер сказал Климов. — Поехали, хлопцы.
Ребята подхватили мешки и зашагали рядом. Климов шел молча и только иногда поглядывал на своих спутников. В трамвае Панин и Лавров уселись напротив, и Климов имел возможность разглядеть их как следует.
Они были настолько разные, насколько позволял им одинаковый возраст и полувоенная одежда.
Панин был низкоросл, широкоплеч и рыж. Сквозь веснушки проглядывала нежная розовая кожа, круглые глаза были беспокойны, как ртуть, а нос торчал перпендикулярно вверх. Он безуспешно пытался закрыть рот, который все время расползался в мальчишеской довольной улыбке. Он был прост и улыбался так откровенно и радостно, что невольно появлялась мысль, не прячется ли за этой белозубой улыбкой русский мужичок, готовый по простоте душевной играть в подкидного дурака с чертом и требовать в невесты цареву дочку.
Михаил Лавров был высок, худ и черноволос. В лице его было что-то иноземное. Возможно, кто-нибудь из его предков шагал среди гренадеров Наполеона. А может, еще раньше с гиканьем и свистом, размахивая кривой саблей, катился с лавиной татарской конницы. Или с серьгой в ухе днем шел по деревням в обнимку с медведем, а ночью воровал лошадей и покой русоголовых девчат. Потому и соединились в лице Лаврова серые, загадочные глаза васнецовской Аленушки, нос с горбинкой и широковатые скулы.
Они сошли на Зубовской, свернули в переулок и поднялись на второй этаж маленького кирпичного дома.
— Ваше временное жилье, — сказал Климов, останавливаясь перед дверью с большим висячим замком. — Открывайте. — Он достал из кармана два ключа.
Панин открыл замок, широко распахнул дверь и по-хозяйски оглядел почти пустую комнату.
— Моя, — сказал он и бросил мешок на кровать у окна. Хлопнул себя по бедрам и прошелся чечеткой по щербатому паркету. — Мишка, мы с тобой домовладельцы.
Лавров улыбнулся и, как бы извиняясь за товарища, сказал:
— Спасибо, Василий Васильевич. Мы здесь недолго задержимся, — вошел в комнату и сел к столу.
— Ясное дело, что недолго, — Панин круто повернулся на каблуках и стрельнул в Климова озорным взглядом. — Повяжем ваших бандюгов — и айда домой.
Климов все стоял на пороге, не решался войти и закрыть дверь. Казалось, пока дверь открыта, можно еще отказаться от всей затеи. Не посылать ребят в лапы к Серому, распутывать все одному, не прятаться за чужие спины.
Лавров опять мягко улыбнулся и, как бы отвечая на мысли Климова, сказал:
— Входите же, Василий Васильевич. Все будет в порядке. Да не обращайте внимания на Кольку. Он вообще-то серьезный мужик.
«Серьезный мужик» подлетел к Климову, втолкнул его в комнату и захлопнул дверь.
— Вам вот такой привет от бати, — Панин растопырил руки до отказа. — Он рассказывал, как вы беляков рубали. И-эх! — он сделал круг по комнате, присвистывая и рассекая воздух воображаемой саблей. — Всех перебили и нам с Мишкой не оставили.
Климов рассмеялся и, тяжело ступая по скрипучему паркету, прошел в комнату и уселся верхом на стул.
— Оставили, Николай. К сожалению, оставили.
— Смотри, Мишка, Василий Васильевич сидит на стуле точно как батя.
— Сядь и ты так. Кто тебе мешает? — Лавров сердито посмотрел на товарища.
Климов расстелил на столе карту района. Долго прихлопывал по ней большими ладонями, выравнивая сгибы. Откашлялся и начал говорить. Рассказал о появлении неизвестной банды налетчиков. О том, почему пришли к выводу, что бандитов возглавляет Серый. О его коварстве и жестокости. О жертвах. О точности полученной информации и тем не менее неудачных засадах.
Ребята слушали внимательно и не перебивали. Панин то и дело вскакивал, смотрел карту, переживая неудачи районного уголовного розыска, кряхтел и тряс рыжими вихрами. Лавров сидел неподвижно, с отсутствующим выражением на лице и лишь иногда косился на карту.
— Вот такие дела, — Климов облокотился на стол и поочередно посмотрел на ребят, — следовательно, ваши задачи следующие. Стать своими людьми в «Трех ступеньках». Выяснить, кто стоит за Серым. Предоставить мне возможность взять его с поличным или найти иные доказательства его преступной деятельности. И... — Климов замолчал и перевел дух.
— Обнаружить канал, по которому Серый получает информацию о работе вашего отдела, — тихо сказал Лавров и пнул ногой товарища, который уже было выговорил слово «предатель».
— Да, канал, — пробормотал Климов, отворачиваясь. И он в который уже раз стал вглядываться в лица сотрудников отдела. Память услужливо подсовывала их по одному, давала возможность заглянуть в глаза, но не могла ответить на вопрос. Кто?
Рядом раздался какой-то треск, и Климов вернулся к действительности. Видимо, это был звук затрещины, так как Панин стоял со стулом в руках, его щека и ухо наливались вишневым соком.
Лавров по-девичьи взмахнул длинными ресницами, чуть улыбнулся и сказал:
— Николай интересуется, есть у вас предложения по вводу нас в окружение Серого?
— Есть отличная версия, — но только для одного. — Климов посмотрел на ухо Панина и еле сдержал улыбку. — Для Николая. Ты, Лавров, для моей версии фотокарточкой не вышел. Тебе придется влезть самому, — Климов говорил, а сам думал о другом. Как убедить ребят быть осторожными? Как объяснить, что риск надо свести к минимуму? Что они, ребята, очень нужны живые. Он вынул трубку и стал закуривать.
— Можно посмотреть, Василий Васильевич? — Панин смотрел на трубку, сдвинув белесые ниточки бровей. — Та самая? Да?
— Та самая, — Климов протянул трубку. — Смотри и слушай. — Он встал и, заложив руки за спину, стал расхаживать по комнате. — Сейчас стране трудно. Очень трудно, Николай. Новая экономическая политика помогает встать на ноги. Не умереть от голода. Не хватает денег. Не хватает хлеба. Специалистов. Машин. Всего не хватает, и везде идет бой. — Климов замолчал и посмотрел на притихших и удивленных ребят. — Не хватает людей и знаний. Я плохой начальник уголовного розыска, а оратор — еще хуже. Ты должен понять это сам, — он смешался и пояснил: — Понять не то, что я плохой оратор, а что именно я тебе втолковываю. Самая большая ценность, какая есть сейчас у большевиков, — это люди. Это ты, Николай. Такие, как ты, необходимы большевикам. Абсолютно необходимы. Ты важнее, чем валюта, чем хлеб, чем машины и все прочее. Ты являешься хранителем этой ценности и не имеешь права ею распоряжаться. Она принадлежит партии и народу. Ты выполняешь специальное задание партии, и непременным условием этого задания является сохранение Николая Панина. — Климов тяжело перевел дух и вполголоса добавил:
— Еще существую я. С сегодняшнего дня бывший боевой командир и большевик Василий Климов в твоих руках. Если ты ошибешься, то все, что я в жизни сделал стоящего, будет зачеркнуто. Раз и навсегда. Тебя мне не простят. Никто. И я сам не прощу. — Климов подошел к Лаврову и обнял его за худые плечи. — Вам будет трудно. Чужой мир, чужой язык и обычаи. Много плохих людей.
Лавров прижался к руке Климова и сказал:
— Сделаем, Василий Васильевич. Можете не сомневаться. В наши с Николаем планы входит долгая жизнь. До самого коммунизма, — он встал, вынул из кармана конверт и протянул Климову. — Наши удостоверения и прочие документы. Комсомольские билеты оставили дома. И это еще. — Лавров положил на стол наган. — Нельзя оставлять. Николай, где твоя пушка?
Панин молча положил на стол наган, высыпал горсть патронов и расставил их аккуратным рядком.
Климов вынул из кармана небольшой новенький маузер и протянул его Лаврову:
— Обращаться умеешь?
Ребята как завороженные смотрели на заграничный пистолет.
— Бери, Лавров. Тебе можно иметь. Это не наган, спрячешь — и порядок. А тебе, Николай, никак нельзя. Тебе по моей версии пистолет иметь невозможно. Ты его и видеть-то никогда не видел.
Панин с завистью смотрел на блестящее оружие, потом решительно взял маузер, положил в карман и сделал шаг назад.
— Отдам. Честное комсомольское, отдам. Как будем выходить из дома, так и отдам.
Климов посмотрел на покрасневшего Панина и подумал: «Эх, играть тебе в солдатики и в казаки-разбойники», а вслух сказал:
— Хватит баловаться, ребята. — Климов встал и одернул пиджак. — Сидите здесь. Пока на улицу не вылезайте. Завтра принесу документы, и начнем ввод Панина. А ты, — он повернулся к Лаврову, — думай, как влезать будешь.
— Я уже кое-что придумал, Василий Васильевич.
— Завтра обсудим. — Климов пошел к двери, на пороге остановился и посмотрел на ребят. Рыжая и черная головы склонились над словарем. Он махнул рукой и вышел на лестницу.
С тех пор прошло больше месяца. Панина ввели в воровскую среду по версии Климова. Лавров вошел сам. Сделал он это так быстро и ловко, что Климов только ахнул, когда на очередной встрече Панин, блестя хитрыми глазами, сказал:
— Михаил прийти не может, бражничает с Серым. Лучшие друзья, водой не разольешь.
Потом началось ожидание. Через несколько дней раздался телефонный звонок.
— Сегодня ночью. Ювелирный магазин на Житной, — сказал Панин и повесил трубку.
Климов назначил на вечер совещание и, когда все собрались, объявил:
— Сейчас идем в засаду. Домой прошу никого не заходить и без моего разрешения никуда не отлучаться, в отделе остается один Зайцев.
Серый оказался хитрее. Видимо, его наводчик был у магазина и видел, как подъехали сотрудники уголовного розыска, так как налетчики не явились. На следующий день Панин рассказал, что Серый ходит злой как черт. Избил своего подручного.
Климов посмотрел на часы и телефон.
Часы тикают. Телефон молчит.
Вчера Серый пришел в засаду. Потерял двух человек и ушел. Дьявольский нюх у этого налетчика. Бандиты появились совсем не с той стороны, откуда их ждали. Завязалась перестрелка. Климов не столько следил за бандитами, сколько разглядывал своих ребят. Все вели себя безукоризненно. Когда стало ясно, что Серый уходит, Володька Сомов по водосточной трубе поднялся на крышу дома, переполз в параллельный переулок и с шестиметровой высоты прыгнул на одного из налетчиков. Свидетеля получить не удалось. Сомов сломал себе ногу, а бандит скончался на месте, не приходя в сознание.
Когда приехали в отдел, Пахомыч, как звали сотрудники богатыря Шленова, погладил гусарские усы и пробасил:
— Не понимаю, чего мы цацкаемся с этими бандюгами, ведь известно, где они засели. Айда с утречка в трактир и повяжем голубчиков, а лучше перестреляем, так сказать, в порядке самозащиты.
— Брось чепуху говорить, Пахомыч, — перебил усача Лапшин, — меня другое интересует: кто получил данные о сегодняшнем налете? Почему мы рванулись без подготовки?
Климов посмотрел в сердитое лицо подчиненного и резко отрубил:
— Пошли без подготовки, так как Серый готовится вместе с нами, товарищ Лапшин.
— Данные о налете были получены из управления, — вмешался молчавший до этого Зайцев. — А насчет подготовки Лапшин прав. На эту банду нельзя идти, словно в кавалерийскую атаку.
— Хватит разговоров, — перебил заместителя Климов, — отправляйтесь спать.
Зайцев задержался в кабинете и, кривя тонкие губы, сказал:
— Плохо работаете, Климов. Надо было дать людям поговорить, а мы бы послушали.
Чувствуя, что заместитель опять прав, Климов промолчал.
Это было вчера. А сегодня Панин не явился в назначенный срок. Климов прождал больше часа, вернулся в кабинет, боится выйти даже в уборную и ждет звонка. Можно, конечно, сходить в трактир, взглянуть, живы ли. Но обстановка там наверняка и без его визита, накаленная. Он посмотрел на часы и телефон.
Часы тикали, телефон молчал.
Пашка проснулся, вытер о подушку вспотевшее лицо, перевернулся на спину и с хрустом потянулся. Он посмотрел на розовые в цветочках обои и знакомое пятно на потолке. Оно было похоже на одноглазую рыбу с огромным хвостом и хищной пастью.
— С добрым утром, зубастая, — сказал Пашка, сел, по-турецки подогнув ноги, и крикнул: — Нинка!
— Мадмуазель вышла.
Пашка повернулся на голос, недоуменно посмотрел на занавеску, разделявшую комнату на спальню и столовую, и спросил:
— Кто это?
Заскрипел стул, занавеска отдернулась и пропустила высокую прямую фигуру в застегнутом наглухо мундире.
Поделиться книгой: