Тайфун

Никто не отозвался, даже Воронов промолчал, обескураженный крайней мерой предосторожности. Дагаев снова двинулся вперед, ориентируясь по гулу близких кедров, но постепенно их гул растворился в свисте и завывании пурги. Он понял, что группа вышла в точку, где горный склон отгибается к югу, отсюда следовало держать ближе к середине долины, к ручью, по которому теперь во избежание лишнего риска он решил выйти на место сбора… Остановился он, лишь когда убедился, что с ручьем они разминулись. Поднес к лицу руку с компасом. Бледная зеленоватая стрелка, качнувшись, задрожала, указывая север, и Дагаев чертыхнулся про себя: оказывается, группа изрядно сбилась с рассчитанного им направления, а вот когда сбилась — на последних шагах или сразу, как дохнула пурга, — лейтенант сказать не мог… Или врет компас?..

Дагаев вырос в городе, по, солдатский сын и внук, он еще с детства наслышался, что человек, потерявший ориентиры в лесу, пустыне или метельной степи, может часами кружить на малом пятачке, уверенный в том, что идет прямехонько к цели. За его плечами стоял опыт военного училища и двухлетний опыт войскового разведчика, однако никогда еще Дагаеву не случалось терять ориентиры, разуверяться и таком простеньком и надежном помощнике, как обыкновенный компас. В какую бы сторону он теперь ни поворачивался, казалось — это и есть нужное направление.

В каждом человеке живут страхи детства. Забытые, спрятанные наслоениями времени, они поразительно живучи и, едва наступает их минута, вскипают, словно черный гейзер над сонным зеркалом родникового озерца. Дагаеву вдруг показалось, будто он, маленький, проснулся среди ночи в просторной комнате, не узнавая ее, потому что на месте окна — глухая стена, у которой затаилось что-то черное и угловатое, а там, где на стене висел старый ковер с именной дедовской шашкой, светится мутный огромный глаз и колышется черная длинная тень в углу, — может быть, тот, кто неслышно прокрался в спящую квартиру, все сдвинул, переставил по-своему, даже стены, и теперь затаился, ждет, но чего он ждет, жуткий, безмолвный гость? Хочется крикнуть — позвать большого всемогущего отца, а язык немеет. Лежишь среди невероятной тишины, пугаясь громкого торопливого стука в груди, пока другая, неведомая сила не вернет окружающий мир к привычному порядку и мутный огромный глаз станет окном, угловатая чернота у стены — книжным шкафом, черная длинная тень — приоткрытой дверью, и тогда, уже совсем проснувшийся, вскакиваешь, стремительно бежишь в эту дверь, ныряешь под тонкое одеяло, прижимаешься к горячему отцовскому плечу, сильнее которого нет на свете.

Но где оно, то плечо? И где они, обжитые стены, — пусть бы сдвинутые, изломанные лабиринтом, пусть даже не стены, а неуютные промороженные скалы или деревья — только бы за что-нибудь зацепиться глазом! Ничего, кроме летящего снега вокруг, текучего снега под ногами да свиста пурги. И для тех четверых, что молча стоят за спиной, пряча лица от ветра, главная надежда — ты, Дагаев. Давным-давно нет на свете мальчика Гриши Дагаева, пугавшегося ночных видений, есть командир взвода разведки лейтенант Дагаев, а командир не знает сомнений и страха — так считает солдат. Правильно считает. Иначе бы зачем тебя поставили командовать?

Надо менять маршрут. Но куда повернуть?.. Он раскрыл планшет, осветил его ручным фонариком, пытаясь хотя бы приблизительно найти точку, где они находились. Разведчики плотно обступили командира, заслоняя от ветра. Желтоватое пятно долины, окруженное зеленым разливом горной тайги, походило на подслеповатый глаз, сощуренный в дьявольской усмешке.

— Хорошо куропаткам, они в снегу спать могут, — проворчал Воронов. — Мы еще пожалеем, что не попали в руки «противника».

Дагаева обожгло. Но не дал себе сорваться — это было бы признанием собственной беспомощности.

Майор Филин не раз выговаривал Дагаеву за непоследовательность: «Командир должен уметь управлять собственным настроением, у вас же часто наоборот получается. Похвали вас — вы тотчас розовые очки нацепляете и готовы благодарить своих солдат за то, что они вовремя на физзарядку выходят. Побрани — еще хуже: вы тотчас розовые очки на черные меняете и уже не хотите различать, что такое хорошо и что такое плохо, задергаете себя и других».

Дагаев напряг память, мысленно восстанавливая путь, которым шли после той остановки, где поджидали погоню. Они идут почти навстречу урагану, их шаг втрое короче нормального шага среднего лыжника — не в этом ли все дело? В первый раз пересекли долину броском, теперь, считай, пересекают ползком, а командир-то не удосужился рассчитать более или менее точную поправку во времени. Нечего сказать, хорош начальник, который под настроение перестает верить даже компасу! Не на девяносто же градусов отклоняют стрелку магнитные бури! Этак и до паники недалеко.

Дагаев молча повернулся, пошел впереди, выдерживая взятое направление. Он не сделал и десятка шагов, когда лыжи, словно живые, внезапно рванулись вперед, и, остановленный толчком ветра в грудь, падая на спину, он почувствовал, что снег куда-то рушится под ним, рушится вокруг него и он летит вниз в шелестящем обвале, задохнувшись ледяным колючим пухом.

Слабый рывок шнура не остановил падения, но в следующий миг будто схватили за пояс жесткой и бесцеремонной рукой — так, что зашлось дыхание, — вырвали из обвала. Ветер отбросил снежную пыль, и в смутных сумерках висящий Дагаев увидел близко, почти у самых ног, черную, стремительно бегущую воду; она рвала, захлестывала, уносила белые куски обвала. Еще не успел испугаться, он сообразил, что висит над ручьем, размывшим ледяной панцирь, — над тем самым ручьем, который отчаялся было найти — не с того ли потерял осторожность?! Испуг пришел вместе с колючим холодом снега, набившегося за воротник полушубка. Тонкий шнур мог в любой момент оборваться…

Оп висел, согнувшись, схваченный сзади за пояс, лыжные палки свободно болтались на ремешках, намотанных на кисти рук, концы палок чиркали черную воду, и она, казалось, вспучивается, стараясь достать человека.

Чья-то голова смутно мельтешила над обрывом: его крик, видно, поняли, тянуть перестали — шнур мог лопнуть. Ему удалось перевести петлю шнура к пряжке ремня — стало удобней, и у Дагаева хватило силы, чтобы выругать себя за неосмотрительность: «Горе-разведчик. Лазаешь по горам в связке, а шнур цепляешь сзади, будто ведешь за собой телка на веревочке!»

Чуть поутихло, и сверху донесся голос Денисова:

— Жи-и-вы, товарищ лейтенант?..

— И здоров, как видишь! — крикнул в ответ, стараясь казаться бодрым.

— Сей-ча-а… да-дим… двойной… выдержит… — Слова Денисова наполовину потерялись в новом порыве ветра, но Дагаев понял. «Сообразили, черти, молодцы — ничего объяснять не придется».

Одной лыжей Дагаев по-прежнему упирался в стену, другая висела свободно и норовила стащить с ноги валенок, который наполовину сполз от рывка. Дагаев до боли напрягал ступню, удерживая валенок, а тот все-таки потихоньку сползал. Начнут поднимать, и наверняка останешься босым. Выждав порыв ветра в лицо, качнул ступней — лыжа задралась. Он схватил ее свободной рукой, дрожа от усилий, вытащил ногу из валенка. Портянку унесло ветром — шут с нею, повисеть можно и в носках! Зато лыжу с валенком он теперь ни за что не выпустит, а одна теплая обувка на пару ног — уже кое-что! Разуть вторую ногу пока не рисковал. Сверху наконец спустили скрученный вдвое шнур. Тонкая змейка вилась на ветру, не даваясь в руки. Дагаев изловчился, подцепил ее концом лыжи, и скоро сдвоенный шнур мертвым узлом стянул его пояс.

Наверху терпеливо ждали, и когда Дагаев подергал шнур, крикнув: «Тащи!» — связанные валенки быстро заскользили вверх.

Зимний ветер кажется теплым, пока ты одет и обут по-сибирски, а тут ноги словно в ледяные тесные туфли всунули, к тому же Дагаев попеременно упирался ими в стенку обрыва: поясница болела от рывка при падении, он старался ослабить натяжение шнура, — и камень студил ноги злее ветра. Когда ему для страховки спустили освободившийся конец, он едва чувствовал подошвы и пальцы ног. Разведчики догадывались, каково их командиру, поднимали его осторожно и быстро.

— Благодарю за службу, — только и сказал, обуваясь наверху.

Воронов сунул ему в руки флакон, прокричал, загораживая от ветра:

— Побрызгайте в валенки, все пройдет без последствий.

— Что это?..

— Одеколон высшей крепости! Мой знакомый, йог-любитель, говорит: поскольку фортуна женского рода, брейтесь всегда и всюду, чтоб улыбалась почаще… Не расстаюсь…

Что-то проворчал над ухом Денисов, вроде: «Хоть тут от тебя польза…» Дагаев не обратил внимания. Он воспользовался советом Воронова и не пожалел. Бесчувственные ступни медленно охватывало приятным жаром. Разведчики стояли вокруг плотной группой, никто не говорил о происшествии. Теперь каждый знал, в какую сторону идти, но ручей и напомнил, сколь опасно блуждать среди вьюги. У Дагаева усиливалась боль в пояснице, саднило плечо и локоть — ударился о край обрыва при падении, все в нем еще дрожало от пережитого напряжения, но это цветочки в сравнении с ледяной купелью, от которой был так близко. Окажись шнур чуток свободней, растеряйся разведчики, он наверняка выкупался бы, да еще мог второго за собой утащить…

А идти все же придется берегом, конечно, со всей осторожностью, подсвечивая путь ручным фонариком. Иного выхода нет. Впрочем, бояться света теперь не стоит: кто их станет ловить в такую бурю!

— Дозвольте я первым, товарищ лейтенант? — попросил Нехай.

— Пойдем прежним порядком, у меня теперь опыт. — Дагаев усмехнулся, подавляя боль. — Держаться «на струне» — чтоб шнур внатяжку. И не зевать. Всем понятно?

— Чего ж, — буркнул Нехай, — тильки я пийду другим за вами: в мене рука покрепче.

Была какая-то убежденность в тоне солдата, и Дагаев не посмел отказать. Еще раз оглядев молчаливых разведчиков, зажег фонарик и медленно пошел наперерез ветру.

…В тонком луче возникла черная, странного вида копна, качнулась навстречу, и опешивший Дагаев не сразу сообразил, что перед ним густая, изломанная ветром елка, нижние лапы которой прихвачены мерзлым снегом. Ветер выкручивал ее ветви, и, казалось, деревце отчаянно замахивается на разведчиков.

— О це людына! — засмеялся Нехай. — Слухайте — кедры спивают…

Ветер крутил, и Дагаев уловил в его свисте долгожданный гул лесных крон. Кедры появились через несколько шагов черной надежной стеной, и Дагаев двинулся в глубину леса, скользя лучом по темно-бурой коре мощных стволов, по сугробам, из которых торчали рога бурелома. Горного склона не было, — значит, вышли к месту сбора.

Шли под защитой деревьев. Кедрач снова кончился, но скалы не было. Проглядели? Ничего удивительного, если в десяти шагах — ни зги. Пошли обратно, держась от леска подальше, и Дагаев изо всех сил напрягал зрение, зажигая фонарик всякий раз, когда чудилась впереди туманная глыба. Теперь они бы и вслепую наткнулись на скалу — она ведь в каких-нибудь двадцати шагах от опушки, но ее не было.

Дагаев остановился. Поток ветра здесь как бы раздваивался, казалось, его отсасывала невидимая гигантская труба, и такой трубой могло быть ущелье, из которого в долину выбегает ручей. Именно этим ущельем крался в тыл «противника» их вертолет. Дагаев видел гигантскую ледяную бороду, свисающую с каменной стены там, где поток, прорезав граниты, низвергается на дно ущелья.

А скалы все-таки не было. Не унесло же ее ветром!.. Дошли до противоположной оконечности леска, остановились в молчании. Тот ли кедрач перед ними, который искали?.. Отрешенно ревела пурга. Она может реветь вот так и сутки, и двое, и неделю; нет ей дела до маленькой группки усталых людей; она заметет их следы и их самих с тем же равнодушием, с каким заносит мертвые камни — мало ли звериных и человеческих костей видели на своем веку эти горы, когда весны сгоняют снега?.. Где бы ни находился человек, ему кажется — Вселенная располагается вокруг него, а тут Дагаев первый раз в жизни увидел себя на самом ее краю… Вот что значит потерять ориентиры!..

Но иная тревога, вырастая постепенно, вытесняла заботы о себе — тревога за Амурко и его группу… Где они?..

Разведчики стояли рядом, устало опираясь на палки, все понимая, но оставляя слово за командиром. Что им сказать? Лишь командирское самолюбие не позволяло признаться в бессилии. Вот если б не было рядом Воронова… Тот, конечно, предложит отсидеться в лесном затишье у костра; к тому же склонялся и сам Дагаев и оттого, может быть, не хотел устраивать совета. Получится, и тут лейтенант Дагаев — на чужом поводке… «Помолчим, подумаем, посоветуемся, решим…» — поговорка майора Филина, и он-то умеет посоветоваться, а потом решить так, что чужой совет становится его собственным решением, и ничьим другим. Далеко майор Филин, слишком далеко…

Но не долго ли молчит лейтенант Дагаев? Пора или советоваться, или решать в одиночку?..

— За мной! — Он махнул рукой и двинулся к чернеющему мыску леса: боялся потерять единственный, пусть и неопознанный, ориентир.

Подходящее место для привала нашлось вблизи опушки. Несколько молодых кедров под защитой старых деревьев сомкнули оснеженные кроны наподобие шатра. С одной стороны вырос высокий сугроб, с другой темнела выемка, похожая на грот. Отстегнув шнур, Дагаев направился к лесному домику деда-мороза, поднял лыжную палку, хотел сбить снег с нависающих ветвей. В «гроте» метнулась тень.

— Берегитесь!..

Упругая черная масса вырвалась из «грота», за нею — вторая. Сбив тучу снега, она пронеслась прямо над головой пригнувшегося лейтенанта.

— О це прыгун! — восхищенно крикнул Нехай. — Який шашлык убиг!

У Дагаева бешено стучало сердце.

— «Шашлык»! — передразнил Денисов. — Это ж изюбры, их тут пуще глаза берегут… Не зашибли вас, товарищ лейтенант?

— Вроде цел пока. — Дагаев нервно рассмеялся. — Вот если еще на медведя наступим…

— На медведя в горах зимой так просто не наступишь, — ответил Денисов. — А оленей-то мы из доброго отстойника выгнали, жалко: в этой свистопляске запросто налетят на горную рысь. Тут этих зверюг…

— Не налетят, — успокоил Дагаев. — Сейчас и рыси на логовах отсыпаются, они свое после пурги по свежей тропе возьмут. Оголодает зверье, побежит на кормежку — будет и рысям раздолье… А домик-то подходящий для отсидки.

Скинув лыжи, вошел под навес из ветвей и снега, посветил под ноги. Снег был выбит до земли, две аккуратные лежки, похожие на проталины, курились парком, слабо пахнуло хлевом. Сняв лыжи, Дагаев положил их у снежной стенки, медленно опустился на импровизированное сиденье, оберегая ноющую поясницу. Глянул на часы — только двадцать. Бой начали в шестом, а, кажется, прошла вечность. Разведчики рассаживались напротив, вокруг ямки.

Происшествие с оленями переломило душевное напряжение Дагаева, вернуло ему равновесие. Став армейским разведчиком, дальневосточником, он занялся наукой таежного следопыта, взяв в учителя профессионального охотника сержанта Амурко. Не раз в выходные дни уходили они вдвоем в тайгу читать лесную книгу, и первые же ее страницы открыли горожанину Дагаеву больше всех обычных книг и рассказов, потому что понять живое можно только вблизи. Дагаев не хуже, а то и лучше Амурко мог сориентироваться в горных лесах, устроить ночлег и развести костер в самую кислую погоду, зато охотник Амурко знал то, чему не учат ни в каких вузах. Поведение и голоса лесных обитателей говорили ему: есть ли вблизи посторонний и кто он — человек или зверь, будет ли дождь, ветер, метель или мороз; он знал, кто из птиц и зверей может остеречь разведчика от опасности и, наоборот, выдать врагу; по звериным следам он уверенно выходил к реке, озеру, на опушку леса, даже на дорогу.

Сейчас олени напомнили ему о затаившейся вокруг жизни, для которой сорвавшийся ураган — случайная авария в природе, и надо подождать, пока наладится какой-то небесный механизм, вернутся тишина и солнце. «Подождать так подождать… И подумать спокойно. Иначе воображение такие стены вокруг воздвигнет — свет с овчинку покажется. Известно ведь, что потерпевшие кораблекрушение и заблудившиеся чаще гибнут не от голода или жажды, а от безысходности, которую воображают себе сами. Нет, черт побери, Вселенная все-таки вокруг нас!»

Неподалеку треснуло дерево, и стало слышно, как оно валится, обламывая сучья. Дагаев вскочил, вышел из укрытия, посветил вокруг фонарем. Снег теперь летел реже, луч хватал далеко, и Дагаев убедился, что вокруг их убежища растут настоящие кедры-великаны; их прямые, похожие на гранитные колонны стволы едва качались, хотя вершины бешено рвал ветер. Дагаев знал поразительную устойчивость горных кедров к шквальным ветрам. Вознесенные на головокружительные обрывы, на остроконечные скалы и вершины гор, они десятилетиями принимают удары грозовых и снежных бурь, а если рушатся, то лишь от старости или вместе со скалами.

Вернулся, спокойно сказал:

— Отдыхайте и не бойтесь — мы под колпаком. Разведчики рассмеялись: раз командир шутит, дела не так уж плохи.

Снова на Дагаева щурился с карты желтоватый ехидный глаз долины. Древнее восточное коварство чудилось ему в этом узком немом прищуре, и он, вздохнув, сложил планшет, просто спросил:

— Что будем делать?

— А что еще можно делать? — удивленно переспросил Воронов. — Ждать утра, тогда хоть немного развиднеется… Да у меня уж ноги бастуют — не знаю теперь, как и вставать буду.

— Мои ноги не длиныне твоих, Воронов, чого ж воны мене слухають? — усмехнулся Нехай. — Дурну голову не тильки ноги…

— Э-э, товарищ пулеметчик, знаешь, что на сей счет говорит мой знакомый, йог-любитель?

— Хватит, Воронов, — неожиданно резко оборвал Денисов. — Что сказал бы твой йог-любитель о том, как ты со шнурком?..

Денисов замолк на полуслове, и Дагаев удивленно посмотрел на него. «Йог-любитель» в устах Воронова пользовался популярностью среди разведчиков, и злой тон ефрейтора озадачивал. Лишь теперь Дагаев заметил: солдаты вроде бы сторонятся Воронова; Брегвадзе, садясь, почти демонстративно отодвинулся от него ближе к Нехаю.

— Так что же со шнурком? — спросил лейтенант. Разведчики угрюмо молчали. Воронов, потупясь, играл ремнем гранатомета.

— Да что, товарищ лейтенант! — вдруг заговорил молчун Брегвадзе. — Разве он скажет?.. Вы когда падали, мы почему плохо держали? Кто за вами шел?..

— Да ладно, скажу! — вспыхнул Воронов. — Ну, шнур я не привязал к поясу, просунул под застегнутую пуговицу полушубка… Она, конечно, расстегнулась, как вы провалились… Поймать шнур не успел… Да разве знал я, что так получится?!

— А может, боялся, что лейтенант сорвется в трещину и тебя утянет? — каким-то деревянным голосом спросил Денисов.

— Ничего я не боялся! И место было ровное — какие трещины? Говорю же вам, что не думал…

— То и погано, що не думав, — спокойно вставил Нехай. — Хто не думае, тот не дюже добрый вояка. Думай, Воронов.

Тон Нехая остудил разведчиков.

— Будем считать, вопрос ясен, — сказал Дагаев. — За первый грех не казнят, но впредь, Воронов, вам — паука… — Он бросил на середину круга брикет синтетического топлива, поднес к нему спичку, и маленькое жаркое пламя озарило снежный грот. — Подсушите перчатки…

Лес гудел так же мощно, но в гул его поминутно врывались волны свистящего шипения, словно гигантские змеи гонялись друг за другом по вершинам деревьев, — ветер дул порывами, и это значило, что сила урагана скоро начнет иссякать. Качалось пламя, завораживая, усыпляя усталые глаза, будто горный дух плясал в нем — то проглянет сосредоточенное лицо Амурко, то майор сердито поведет густой бровью, то засмеется Мария, кружась в призрачном белом хороводе: «Беспечные снежинки, мы весело кружим…»

Закружила она Григория Дагаева, похоже, всерьез и надолго… «Мне пока нечего ответить…» Тогда в нем закипела мужская гордость: вежливо тронул козырек фуражки, сухо попрощался, повернулся круто, как на плацу, готовый уйти, а за спиной — тихий грудной смех и тягуче ласковый голосок: «Да погоди… какой обидчивый и нетерпеливый!.. Мне пока нечего сказать…» И улыбка в быстром, убегающем взгляде, почти нежная и такая многообещающая…

Снова были думы о ней, ожидания встреч, надежды и даже бессонница… И тяжелая, унижающая ревность, когда опять повстречались с тем же Сережкой Лобовым. Слушает его, поощрительно смеется, сияет быстрыми глазами, и лишь короткий, скользящий взгляд на Дагаева да небрежный кивок, будто малознакомому, неинтересному человеку. «Все!» — сказал он себе, а через три дня после работы будто случайно появился на ее дороге — и вся решимость растаяла, как дым на ветру. «Что-то вас не видно! Я уж скучаю. Приходите в кино…» Он пришел в кино и смотрел на нее издалека, потому что была она с компанией сокурсников» и так увлеклась разговором, что не заметила Дагаева. После он бранил себя: наверное, следовало самому подойти, но как подойдешь, если ни единого взгляда в твою сторону?.. А потом этот морячок на танцах. Похоже, давний ее знакомый…

В тот вечер Сережка Лобов сказал ему с насмешливым сочувствием: «Пожалей ты себя, парень. Нельзя страдать так откровенно — не ценят они этого. Неужто не видишь, что тебя держат на всякий случай. Так сказать, неприкасаемый запас. А ты уйди вон хоть к той темноглазой брюнеточке — весь вечер за тобой следит!»

Дагаев ушел домой и по дороге снова сказал себе: «Все! Хватит, — и ревниво подумал: — Пойдет ли кто-нибудь провожать Марию?..»

Она как будто нарочно встретилась ему утром. Не обращая внимания на его хмурое лицо, спросила, сожалеюще улыбаясь: «Что же вы ушли так рано? Хотела на белый танец пригласить вас…»

Дагаев вдруг подумал о том, что со своей любовью, к Марии похож на машиниста, который знает, что едет в тупик, а остановиться не может. Есть что-то сильнее человека — на то и жизнь, чтобы до конца черпать в ней радости и огорчения.

Дагаев не хотел терять надежду, вспоминая многообещающее «пока». Он не поверил Лобову, не мог и мысли допустить, будто Мария расчетливо держит его «на поводке», про. запас. Появится у нее сердечный дружок — даст знать…

— Ох, братцы, не завидую тем, кто в море, — вздохнул Денисов, прислушиваясь к порывам ветра. — На суше и то не по себе. Как бы эта «Мария» не натворила беды в поселках. А то прямо с учений бросят нас ликвидировать последствия.

Дагаев встрепенулся. Короткий отдых вернул силы, боль в руке и пояснице словно рассосалась по телу, стала не так заметна, и жажда боевой работы, и досада от вынужденного сидения в лесу уже наполняли Дагаева.

«Ликвидировать последствия…» Каким-то далеким, тревожным эхом отозвались в памяти слова ефрейтора Денисова, будто вместе с океанским ветром прошел над горным лесом отголосок июльского грома, а с ним — топот копыт, заглушающий теплый ливень. Не через эту ли долину пятьдесят три года назад проскакал с маленьким отрядом бойцов краской Дагаев на помощь пограничным нарядам? Не за тем ли хребтом, вдоль которого уходили сегодня разведчики после боя, разделил краском Дагаев свой отряд на две группы по десять бойцов, потому что стало известно ему в пути — перешедшие границу банды семеновцев и хунхузов разбойничают в соседних районах, сжигая поселки, расстреливая активистов, угоняя скот? Не за той ли лысой горой, что маячила в иллюминаторе вертолета у самого горизонта, внезапно столкнулись десять советских конных пограничников с сотенной бандой хунхузов, утаскивающих за кордон награбленное добро? Столкнулись и ударили первыми, заставили врага трусливо бросить добычу и побежать. А потом, у самой границы, оказавшись в ловушке, окруженные со всех сторон, навязали противнику рукопашный бой, в котором земляк Амурко богатырь Прыгунов заколол пятерых бандитов и, отбросив перебитую пулей винтовку, с клинком в руке кинулся выручать окруженного командира, пробился к нему и выручил, при этом развалив напополам главаря шайки… Немногим грабителям удалось бежать из той теснины, где они готовили могилу красным пограничникам. Их осталось шестеро после того боя, но, едва отправив на ближнюю заставу тяжелораненых товарищей, они уже скакали на помощь второй группе, которая вместе с маленьким пограничным нарядом бесстрашно вступила в неравную схватку с озверелой, пьяной от крови бандой семеновцев…

Они не искали убежищ, суровые, смертельно усталые люди в звездных шлемах, воины того грозного времени, — они искали врага, не смыкая глаз ночью и днем; они знали, как велика эта граница, как много недобитой, всегда готовой ужалить нечисти притаилось по обе ее стороны и как мало бойцов могла выставить против нее разоренная войной Республика. Им достались последствия урагана, от которого разваливались империи, и они очистили эту землю от ядовитых осколков ненавистного старого мира, бдительностью и мужеством оградили ее пределы. Читая историю этой границы, протянувшейся от Забайкалья до океана по таежным дебрям, горным хребтам и бурным рекам, Дагаев неизменно переживал и горечь, и гордость за ее первых солдат.

Осунувшиеся, темные от морозных и знойных ветров лица. Усталые кони со стертыми копытами. Старые трехлинейки с побелевшими стволами. Считанные сухари и считанные патроны в сумках. И непрерывные тревоги, погони, схватки, в которых не просят пощады, — классовая война милосердия не знает. У тех, кто ушел тогда за кордон с руками по локоть в крови, ничего не оставалось за душой, кроме ненависти, им нечего было терять, этим волкам в человеческом образе. Но бессильны были их наглые стаи, как и отряды чужеземных провокаторов, банды хунхузов, скупщиков золота и пушнины, спиртоносов, воров скота и леса, шпионов и браконьеров, против тоненькой цепи буденновских шлемов, прикрывших дальневосточную границу Республики. И один из двух тысяч первых ее солдат — краской Дагаев.

Такое простое русское лицо на старенькой семейной фотографии, а приглядись — сверкающая дымка ореола будто окружает его остроконечный шлем. Сама история страны смотрит с фотографии глазами двадцатилетнего парня в буденовке… А рядом — она же глядит из-под зеленой фуражки другими, очень похожими глазами бывшего старшины пограничной заставы. Стоял на здешней границе сын краскома Дагаева и в иную тяжкую пору, когда тучами нависали над нею самурайские армии. Ходил в наряды и секреты, стиснув зубы, потому что лежала в кармане его бумажка, где коротко сообщалось, что батальонный комиссар Дагаев смертью храбрых погиб под Смоленском, поднимая в атаку стрелковые роты, а на рапорте старшины Дагаева с просьбой послать его на фронт, чтобы мог отомстить за отца, начальник отряда коротко написал: «Отказать! Здесь тоже фронт!» Старшина Дагаев видел это и сам, когда по тревогам поднимал заставу и стоял в траншее у пулемета, следя, как самурайские цепи под прикрытием танков надвигаются на границу, и не знаешь — то ли это очередная провокация, то ли начало войны здесь, на востоке? Он стискивал зубы, когда по заставе стреляли, провоцируя на ответный огонь.

И снова стискивал зубы, слыша, как с чужой стороны, издевательски хохоча, кричат в усилители: «Москва — скоро нету борсевика!», «Сталинграда — нету борсевика!», «Скоро нигде нету борсевика!», «Ходи к нама — нынсе прёхо борсевика!»…

Зато какими радостными были для него часы торжества, когда выстрелы врагов смолкали, потому что и в Москве, и в Сталинграде оставались большевики, а русские снега заметали останки разгромленных армий Гитлера. Он снова писал рапорты, завидуя тем, кто гнал фашистов по полям Украины, Польши и Германии, и боялся одного: счет его мести врагу останется не открытым… Последний рапорт получил ход, и старшина заставы Дагаев возглавил взвод полковой разведки, сформированный из пограничников его родной заставы. Им не нужна была осо бая подготовка — пограничник тот же разведчик, да и бойцы Дагаева превосходно знали этот край и повадки врага. Впереди танковых колонн вел своих разведчиков старшина Дагаев через перевалы Малого Хингана, лесистые лабиринты Восточно-Маньчжурских гор и лессовые болота в пойме Сунгари, прорывая самурайские засады и укрепрайоны, не страшась мин и коварных выстрелов самурайских смертников. Сын краскома Дагаева стоил своего отца.

…Что бы сказали они, те двое Дагаевых, о своем внуке и сыне, который на учении, едва задев «противника», отскочил, заблудился в метели меж двух сосен и засел в тихом закутке, поджидая погоды, грустя о далекой зазнобе, казнясь, что оставил где-то половину своих солдат, и не знает, как их найти? Что бы они сказали?..

Дагаев сейчас, пожалуй, думал о себе несправедливо, но, когда тревожат тени героев, все, что сделал человек, кажется ему ничтожным, и он ищет работы, которая потребует его силы без остатка.

Коротко глянул на часы, разогнулся над догорающим пламенем:

— Так вот, «противник» о нас небось забывать начал. Пора о себе напомнить…

Вместе с решимостью к нему пришло и прозрение. Теперь он знал, куда девалась скала. Нет, ее не разрушило и не унесло ураганом. Может быть, не двадцать шагов до нее от леса, как показалось днем, а все сто. Не промерял ведь, а горный воздух и чистейший снег ох как скрадывают расстояние! И не темная теперь скала со стороны леса — она белая, потому что облеплена влажным снегом! В таком киселе в трех шагах пройдешь — не заметишь.

— Вот, ей-богу, ноги не гнутся, товарищ лейтенант, — вздохнул Воронов.

— В двадцать третьем году, — негромко заговорил Дагаев, — недалеко от здешних мест двое пограничников шесть часов вели бой с вооруженными контрабандистами, которые везли груз на сорока подводах. И заставили нарушителей бросить оружие. Оба к тому времени были ранены, но все же доставили обоз на заставу. У них, между прочим, тоже были обыкновенные руки и ноги, но, видно, было и еще что-то…

Брегвадзе вскочил:

— Зачем его слушать, товарищ лейтенант! Он же все нарочно говорит. Хороший парень, а говорит много, когда молчать надо.

— А ты нервный, Датико. — Воронов с усмешкой покачал головой. — Мое ворчанье легче молчанья. Однажды мой знакомый, йог-любитель, с женой на пару молчали две недели подряд. Кончилось тем, что обоих «скорая помощь» увезла. Так уж я предпочитаю высказываться. Пошли, что ли. раз командир ведет…

Под ветер скользили быстро, и когда в разрывах метели возник лесистый склон, Дагаев поднес к лицу компас, дал успокоиться стрелке. Казалось, горный кряж, тянувшийся строго с запада на восток, теперь сдвинули с места. Постучал по стеклу компаса, усмехнулся: «Что, брат, и у тебя нынче тревога — вон как стрелку увело магнитной бурей, словно сердце влюбленного лейтенанта. С этими мариями только держись. Зато не закиснешь»…

* * *

Он вывел группу к той самой гриве, где лежали в снегу, подкарауливая «противника», развернул в маленькую цепочку. Сквозь метель на дороге смутно мерцали автомобильные фары — «противник» сейчас не опасался наблюдения. Охраны у дефиле не было — здесь, конечно, не ждали, что разведчики так скоро после боя появятся снова. На это и рассчитывал Дагаев. Он спокойно пропустил хозяйственные машины, пересчитав их и отметив, что идут, вероятно, тылы полка, резко поднял автомат, когда сквозь вьюгу, едва озаренный фарами идущей следом машины, проглянул силуэт горючевоза. За ним возник другой, третий… Цель стоила риска и жертв. Машины одна за другой тяжело вползали в дефиле, и он ударил вслед головной. Сразу застучали еще два автомата, грохот взрыв-пакетов заглушил их, колонна горючевозов остановилась, и впереди ее, на снегу, поднялось высокое пламя, выстелилось под ветром, затрепетало, озаряя лес холодноватым красным светом, и Дагаев разглядел там фигуру человека, вызывающе спокойную в начавшейся суматохе. «Посредник!.. Зачтутся труды наши…» Скоро в середине колонны вспыхнул на снегу второй красноватый костер, и тогда лишь нагремели ответные выстрелы; Дагаев скомандовал отход, продолжая бить наугад по замыкающим машинам, погасившим фары.