Умирать вечно

Небо… Одна из немногих ценностей жизни после самой жизни. Забери у птицы небо, и она зачахнет, захиреет, погибнет в конце концов. Забери небо у цветка, и он повесит свою благоухающую голову, загрустит, склонится к самой почве и тоже заснет навсегда. Забери небо у человека, и он более никогда не ощутит себя по-настоящему живым… Оно вдохновляет художника и поэта, писателя и инженера, певца и музыканта. Пожалуй, нет более во всей вселенной подобного источника вдохновения, своеобразного рога изобилия для мыслей, идей и фантазий.

Как много можно увидеть на небе. И зимой, и летом, и ночью, и днем. Можно — если постараться. Притом большая часть увиденного регистрируется вовсе не глазами. Небо с радостью дает ощущение умиротворения и покоя даже тогда, когда все из рук вон плохо, когда жизнь не клеится и хочется плюнуть на все, уйти… Но задерешь голову, всмотришься в необъятную синеву, сольешься на мгновение с океаном безграничности и свободы — и проблемы отступают на второй план. Перестаешь жалеть себя и заниматься самобичеванием, ведь ничто не сравнится по важности и красоте с даром жизни, со счастьем ощутить себя живым. Человек в стремительном беге от роддома до могилы, в головокружительном существовании нынешнего времени забывает, что все еще жив, а не мертв. Человек часто перестает чувствовать себя живым существом, наделенным, помимо жизни, еще и разумом. А ведь это чертовски опасно — забыть, что ты живой. Смертельно опасно…

Небо же всегда напомнит тебе, что ты все еще жив. Пока ты можешь видеть небо, ты жив…

Особенно красив небосвод в часы природных представлений. И самое красивое представление — это гроза. Некоторые боятся грозы, однако то лишнее. Ведь природа не может быть жестокой или злой, страшной или беспощадной. Природа просто есть, и все.

Но нынешняя гроза, нависшая над городом в молчаливом ожидании чего-то страшного, воистину зла и беспощадна. Ее приближение почувствовали только лишь животные, пожалуй: домашние и дико живущие в каменных джунглях. Птицы поспешили покинуть уютные ветви парковых деревьев, облюбованные и обильно покрытые пометом крыши и чердаки. Грязные псы, поскуливая и поджимая взлохмаченные хвосты, стаями побежали на юг, гонимые инстинктами самосохранения. Облезлые коты и кошки короткими перебежками устремились вослед своим собратьям по фауне, но врагам по жизни. Подземные коммуникации наводнили орды обычно прожорливых и оттого агрессивных, но сейчас полоумных от страха крыс; их противный пронзительный визг можно было слышать у любого водостока на проезжей части, у любого неплотно закрытого канализационного люка, в любой ветке метрополитена. Каждая живая тварь, не обремененная разумом, бросилась наутек.

Меньше повезло живности домашней. Завывания, бросание на двери и окна, царапание косяков и хозяйских ног приводили разве что к тому, что сердобольные хозяева навешивали своим любимцам тумаков, пинков и подзатыльников, шикали, ругали матом и замахивались вениками. Совсем немногие догадались выпустить питомцев на волю; человек всегда хотел понять язык зверей, но не делал ничего, чтобы научиться тому.

Когда ударила первая молния, город покинули все животные, способные это сделать. Когда же первый раскат грома тяжело и грозно пробасил под кипящими тучами, началось вторжение. Горожане еще не знали о нем, особо чувствительные что-то чувствовали, но плевать хотели на внезапную тревогу. Подумаешь — гроза в ноябре. Природа может выкинуть и не такой финт, и не так изумить привыкшего к чудесам человека. Взять хотя бы недавние повсеместные наводнения в Европе, никогда не имевшие прецедента. Или целый гарем разрушительных тайфунов над Северной Америкой.

Еще бы человек, разучившийся смотреть на небо, будет прислушиваться к безошибочно работающему, уникальному механизму-радару собственных инстинктов…

Приближение бури было очевидным, но отчего-то незамеченным. Воздух стоял совершенно неподвижно, насколько неподвижно стоит вода в стакане. Воздух был тяжелым, плохо проводящим звук, он вызывал постоянное чувство нехватки кислорода. Его монолитное спокойствие обволокло ветви деревьев, как смола обволакивает заливаемое натуралистом насекомое. Даже автомобили то ли намеренно старались, то ли просто не могли особо набирать скорость при движении по улицам.

Затишье перед бурей — вот что это такое. Последнее затишье перед последней бурей…

Зло пришло с севера, из лиственных лесов, сбросивших свою листву на зимний период. Зло бурлило потоками лавы, перло напролом, пожирало все, что могло пожрать. Зло еще безликое, еще непонятое, неосознанное людьми, двигалось сквозь небольшие дачные поселки, сквозь элитные городки, сквозь разбросанные повсюду мелкие фермы, фабрики и объекты гигантской инфраструктуры. Под покровом темноты Зло продвигалось вперед, совершенно не встречая сопротивления. Ибо некому было сопротивляться в столь поздний час, да и не знал еще никто, как именно можно преградить путь нашествию Зла.

Когда тучи озарились второй, третьей и многочисленными последующими вспышками электрических разрядов, когда чуть ли не единственным звуком стал оглушающий рев грома, в пригороде уже шла резня. В пригороде этого мегаполиса, в пригородах других мегаполисов; армии Тьмы прорвались сразу во многих местах Земли, нахлынули подобно холодной глубинной воде при смертельном погружении подводной лодки; несметные полчища врагов сметали переборку за переборкой, район за районом, улицу за улицей; не в силах сдержать давление инферно, человеческие селения сминались. Не бой, не сражение, не осада, а именно резня началась повсюду. Орды кошмарных существ, будто сошедшие с экранов апокалиптических фильмов, врывались в дома, крушили на своем пути мебель и прочую домашнюю утварь, убивали спящих и не спящих, проснувшихся и хотевших отойти ко сну. Стариков и детей, мужчин и женщин. Даже домашних животных. Демоны истребляли человеческое население беспощадно, жестоко и кроваво, с мрачным упоением, с вопящим ликованием. С горящими адским пламенем глазами, испускающими клубы зеленого тумана. Откуда появились они, эти бесовские существа? Из Ада. Из Яугона, как издревле нарекли Ад. Из Преисподней. Из Царства беспощадного Аида. Они вылезали из-под земли, из канализационных колодцев, из глубоких и темных подвалов, из погребов и карьеров. Орды их двигались на город со стороны северных лесов. Стаи летучих тварей носились под тучами и разрывали на куски тех, кто успевал с криками покинуть свои жилища.

Город, центральная его часть, еще спал, ел, веселился, грустил — продолжал свой обычный дневной распорядок, когда в пригороде свирепствовало зло.

Библейский Конец света наступил. Пробили небесные хронометры, отсчитывающие часы со времен сотворения, разнеслась над сушей и морем последняя песнь небесных колоколов, объявляя пришествие всадников Апокалипсиса. Не фантазия, не бред умалишенного, не сон, но реальность…

Некоторое время спустя оборвались телефоны силовых и медицинских служб. Шквал звонков вывел из строя новейшие цифровые АТС, но перед этим многочисленные истерические крики жителей ясно сообщили органам защиты правопорядка: происходит что-то неладное. Очень неладное. Что-то, схожее, судя по отрывистым репликам и воплям, с началом ядерной войны.

Или пришествием Судного Дня.

Все силовые службы города были мгновенно подняты по общей тревоге. Даже заготовленные на случай больших массовых беспорядков милицейские броневики заворчали дизелями, выкатились на ярко освещенные улицы и помчались на сигнал бедствия к северным окраинам. Вечные пробки на проспектах огибали по встречным полосам, по пешеходным тротуарам, по парковым аллеям; одурманенные спешкой и адреналином милиционеры неслись непонятно зачем на север, никто не говорил им, что именно там произошло и почему ныне по всем крупным и мелким транспортным артериям одновременно движутся такие большие милицейские силы. БТРы отдельной мотострелковой роты ППС Северного округа города колонной двигались по трамвайным путям, а замечающие их водители автомобилей, стоящие в пробках, да прохожие на улицах гадали, что бы это могло значить. Никто не задумывался о начале войны, никто не задумывался о государственном перевороте или о чем-то подобном. Привыкшие ко всему горожане с мимолетным интересом провожали взглядом броневики, перешучивались и тут же забывали напрочь об увиденном, вновь погружаясь в обыденную жизнь рядового гражданина.

Даже когда прямо сквозь город двинулись колонны танков, появляющиеся на улицах разве что в День Победы, горожане не заволновались. Мало ли что взбредет в голову генералам-самодурам. Даже если в стране очередной переворот, что с того? Хуже ведь все равно не будет…

А танки мчались по проспектам, обгоняли автомобили, ревели двигателями и грозно лязгали траками по размеченному асфальту. Экипажи танков, как и экипажи ушедших вперед милицейских патрулей, не знали, что происходит, зачем гусеничные монстры движутся прямо по жилым кварталам на север. Но не прошло и десяти минут, как всем все стало ясно. Относительно ясно, конечно же…

Промышленные зоны Северного округа быстро превратились в зону боевых действий. Бойцы спецназа палили наугад в неясные тени, мелькающие в удушливых клубах дыма, рычащие броневики носились по переулкам, стрекотали пулеметами, а вослед им ползли хищные танки, повременившие до поры использовать главные орудия. Первые минуты боя никто из бойцов не знал, с кем и по какой причине сражается. А когда стало ясно, спецназ плюнул на предостережение командиров не открывать огонь, не забывать, что вокруг — населенные районы города. Спецназ одурел, палил направо и налево во все, что движется либо просто мерещится в дыме.

Бронетранспортеры и армейские танки — единственные на четвертый час боев машины — сносили на своем пути автомобили и какие-то непонятные завалы, хрустели колесами по стеклянному крошеву, без тени смущения переезжали по телам людей и ужасных существ и постоянно в кого-то стреляли. Стрелки на пулеметах при полной боевой защите истекали потом от напряжения, страх они перестали чувствовать уже давно. Многие из бойцов предпочли погрузиться в состояние некоей прострации, когда сохраняется способность четко выполнять приказы и истреблять чудовищ, но пропадает эмоциональный фон и желание анализировать. В моменты крайнего физического и психологического стресса мозг отключает все, что мешает выполнению единственной задачи любого живого существа — выжить во что бы то ни стало.

Давно исчезло централизованное командование, патрули милиции и армейские отделения действовали самостоятельно, без согласования. Нередко бойцы ОМОНа вступали в перестрелку с пехотинцами, сдуру совершенно позабыв, что враг — истинный враг, напавший на город — не использует огнестрельное оружие. Быстро бои перешли и в другие округа, в другие районы города, достигли центральных улиц и проспектов. С расположенных неподалеку военных баз спешно подтягивались дополнительные армейские подразделения, была поставлена на ноги вся милиция, полиция и иные структуры, способные отстреливаться от врага. Очень скоро бойцы поняли, что ведут битву не за спасение горожан, а за удержание позиций. Дома, многоэтажные высотки, битком наполненные жителями, впавшими в жуткий ужас от творящихся на улицах дел, нещадно обстреливались танками и налетевшей откуда-то вертолетной группой. Зачем, по какому приказу, ради чего солдаты вели огонь по жилым массивам, никто так и не узнает.

Горожан даже не пытались эвакуировать. Во всяком случае — централизованно. Пожарные расчеты и медицинские бригады, с ревом сирен носящиеся вперемежку с танками и бронетранспортерами, пытались увезти прочь хотя бы кого-то. Обезумевшие от паники и стрельбы жители метались по дворам и дорогам, сотнями гибли под колесами, под пулями бойцов, лишь немногие сохранили способность мыслить и самостоятельно пытались эвакуироваться подальше от горящих кварталов. Через четыре с половиной часа у всех на устах было лишь одно слово: «война». Но еще немногие, очень немногие знали, с кем же ведутся бои. Львиная доля очевидцев и участников сражения считала, что на город напали финны. Кто пустил такой нелепый слух, тоже останется вечной тайной.

Практически весь Северный округ вскоре превратился в один огромный пожар. Там все еще шли бои, там все еще носились ошалевшие, напрочь безумные жители, но округ считался проигранным. Уцелевшие армейские части старались отойти на юг, под прикрытие начавшей свою работу артиллерии…

Залп реактивных установок превратил кварталы в настоящую, неподдельную Преисподнюю. Зачем? Кто отдал приказ? Как могли солдаты стрелять по жилым массивам? Миллион вопросов останется без ответов после войны, лишь начинающейся ныне. Гудящие винтами вертолеты помчались разведывать местность обстрелянных зон, следом вновь двинулись в наступление танковые подразделения и пехота под прикрытием БТРов. Ни о чем не думающие, впавшие во власть битвы солдаты шли уничтожать ненавистных уже финнов…

Спустя сутки бои в городе прекратились. Стало кристально четко ясно: ни финны, ни кто бы то ни было из ближайших соседей России не причем. По городу поползли страшные слухи о демонах, пришедших прямиком из Преисподней, и слухи регулярно подтверждались появлением странных существ то в одном, то в другом районе города. Так же стало известно, что фантасмагория творится не только здесь, но и в других городах, странах, на других континентах.

Тревожное сообщение принесло весть о том, что между Индией и Пакистаном вспыхнул конфликт, повлекший за собой применение ядерного оружия. Затем люди узнали, что российские корабли атаковали тихоокеанское побережье США крылатыми ракетами. С ядерным зарядом. Война набирала обороты, чудовищный маховик вращался все быстрее и быстрее, и вот уже баллистические межконтинентальные ракеты «Тополь» накрыли ядерными грибами Пхеньян и Пекин. Россия вступила в войну с Китаем.

Мало кто из россиян к концу первой недели после вторжения инферно знал об истинном положении дел в мире. Мало кто догадывался, что десятки стран по роковому стечению обстоятельств оказались втянутыми в войну, глобальную и разрушительную.

И никто до сих пор не знает, чьи именно ракеты ударили по территориям России, по крупнейшим городам, сметая в ядерном вихре миллионы людей…

ГЛАВА 6

Сатана? Дьявол? Люцифер?

Имена главного демона, Аида, властелина подземного царства мертвых, царства ужаса и расплаты за грехи жизни. В него кто-то верит, кто-то не верит, как и в Господа Бога. И это дело каждого: верить или же нет. Религия, вера, оплот человеческой души не может быть навязанной, выбитой из-под палки, она лишь духовный путь ищущего, стремящегося познать и уразуметь. С момента рождения человек получает единственное самое ценное и неотъемлемое право своей жизни: право выбора. Не рок, не пресловутое стечение обстоятельств, не фортуна и не высшие божественные силы творят судьбу человека. Нет. Он сам ее творит, сам. Собственными словами, поступками, действиями, даже мыслями. Он выбирает из двух зол, из трех дорог, из миллионов и миллионов возможных вариантов лишь тот единственный, который считает нужным, необходимым, верным. С самого рождения это право закреплено за человеком, как факт его существования. И никто, даже Бог, не должен лишать сего права. Ибо свобода деяния, мысли и чувства — высшее благо.

Когда человек по-настоящему свободен, он не станет творить зла. Свободная душа устремится в сферу созидания и творчества, воспрянет голосами песен и звонкими руладами мелодий, возвысится на недосягаемые небесные высоты и в свободном, стремительном полете будет гнаться за горизонтом, зная, что никогда ей не догнать горизонт, но радуясь тому. Свободная мысль выберет своей дорогой познание и совершенствование, пытливый разум, не принимающий лишь созерцания, заглянет в самую суть вещей, в глубокие колодцы тайн природы, и, не найдя достаточных ответов, заглянет еще глубже. Деяние же, ведомое парящей в океане свободы души и жаждущего информации разума не может быть злым, разрушительным, негативным. Да, если разум лишить связи с душой, то последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Наоборот — тоже. Разум без души — это вивисектор Моро, не осознающий зла в своих деяниях, ибо не принимающий само понятие «зло». Душа без разума — вздыхающий Нарцисс, зациклившийся на круговой программе самосозерцания. Лишь в прочной связке, в гармонии душа и разум способны воистину творить чудеса, ведь изначально они чисты, непорочны и свободны.

Если ограничить свободу человека, он станет творить зло. Лишь в этом единственном случае человек творит зло.

Поэтому религия, вопиющая о добре и справедливости, не может ограничивать человеческой свободы выбора, не может навязывать самую себя душе и разуму. Не может и не должна. Религия из-под палки — это религия мертвецов. Непонятно мне, как можно рассуждать о дарованной свыше свободе, тут же рассекая мечом предыдущие построения заповедями и запретами; как можно порицать любовь духовную и телесную, ведь то не зло и порок есть, а созидающая светлая сила. Зло порождает зло, гласит древняя поговорка. Но мне кажется, что зло порождается ограничением первородной, принадлежащей тебе по праву рождения свободой.

Я не верил в Бога ни раньше, ни сейчас. Демоны, исчадия Ада, кошмарные твари, выползшие из преисподней, как разбегаются тараканы и разлетаются жирные мухи от потревоженной зловонной мусорной кучи, были для меня лишь метафорой, образным выражением пожилого человека, набожного, на шее которого висит серебряное святое распятие. Логика проста, как линия в школьной тетради: раз нет Бога, то нет и Дьявола, а раз нет Дьявола, то нет никакой Преисподней, раз нет Преисподней, то неоткуда взяться чертям и бесам, которых, впрочем, все равно нет также. Петр Васильевич может верить — для него все эти метафизические студни не менее реальны, чем я, сидящий напротив, пытающийся размышлять о бытие, хмурящий лоб от натуги и вновь давшей о себе знать боли в простреленном теле. Его слова убедительны, ведь он видел их сам, видел этих демонов, за шесть недель превративших Землю в пылающий и бурлящий котел смерти, натравивших брата на брата, государство на государство, народ на народ. Он видел их, виновников разрушений и хаоса, видел в образе мифических, апокалиптических существ.

Он видел то, что хотел видеть.

Я не могу принять рассказ о прорыве некоего инферно, что по-английски, по-немецки и по-итальянски означает одно: Преисподняя. И не потому даже, что я нерелигиозный человек, атеист по образу жизни, даже не крещеный. А потому, что мир, доставшийся мне, как хотелось бы думать, вместе со свободой, мир сей слишком скучен, банален и обыден. Даже война, пускай глобальная — не верх моей фантазии, а фантазия у меня скудна и фактически безынициативна. Пресный вкус имеет жизнь на Земле, в этой забытой всеми богами Универсума реальности; пресный вкус и цветовую палитру лишь из серых оттенков имеет все, окружавшее меня до той минуты в метрополитене. Странный человек с бездонными черными омутами глаз, с тянущимися ко мне прядями лохматых волос, с непонятным желанием выкинуть меня из поезда — вот первое «чудо», что довелось мне увидеть за свои двадцать четыре года бренности. А ведь сколько нелепых слухов плодится, сколько ничем не доказанных событий якобы творится рядом со мной, совсем близко, настолько близко, что, кажется, поверни голову, смести взгляд в сторону, и ты уже увидишь зависший в нескольких метрах над землей НЛО, а дальше, если присмотреться, ты заметишь в небе стаю не людей, но крылатых ангелов, а в ближайшем парковом пруду заплещется прекрасная русалка. Очень нелегко дается принятие горькой правды: чудес не бывает. Еще будучи ребенком человек осознает это, черствеет, теряет блеск глаз, становится такой же серостью, как окружающее его пространство.

Но парящая под облаками душа противится отсутствию чудес. Душа жаждет переживаний, ранее непознанных. Свою жажду выказывает и разум, отягощенный лишь молчаливым созерцанием. И человек отправляется на поиски чудес. Он находит молекулу вещества, вертит ее и крутит так и сяк, пораженный собственной находкой, но то расценивает лишь как веху на пути к чуду, как километровый столбик, проскочивший вдруг мимо бегущего по шоссе автомобиля. Значит, путь не кончается, значит далее, за теми холмами, за горизонтом — истинное чудо! И вот молекула распадается на атомы, поразительные по своему строению, возбуждающие еще большую жажду познания. Атомы в хороводе энергии открывают человеку свое строение, субатомные частицы, настолько ничтожные, что регистрировать их могут лишь сверхсложные приборы и установки. Субатомные частицы — это последний километровый столбик на обочине? Разве? Нет же, ведь дорога все еще стелется под колесами автомобиля, все еще поют шины песню с заманчивыми, трогающими тончайшие струнки души словами! Субатомные частицы распадаются на составляющие, постигнут новый уровень мироздания, проделана колоссальная работа!

Но нет чуда. По-прежнему нет. Для Леонардо да Винчи, великого изобретателя, чрезвычайного искателя чуда субатомные частицы и слагающие их кирпичики — не чудо, а ведь да Винчи жил давным-давно, когда во многих частях света горение пороха было верхом волшебства. Дикарь африканского племени, затерянного в джунглях, расценивает летящий низко самолет как божество или его проделки. Да, для дикаря самолет есть чудо, тут же обернувшееся притчей во языцех. Но для создателей самолета, для инженеров и рабочих — нет.

И ползают вспотевшие, не приспособленные для выживания в амазонских лесах и азиатских пустынях археологи. Раскапывают погребенные Везувием легендарные Помпеи, пытаются отыскать не менее легендарную Трою, трясутся от счастья, нежно сдувая пыль времен с глиняных черепков и костяных наконечников для стрел. Корпят над расшифровкой древних манускриптов, над постижением сложнейших систем иероглифов и клинописи, тратят всю свою жизнь лишь для ответа на единственный вопрос: ну есть ли все же чудо в этом пресном мире? Ныне нет чудес, так быть может, они бывали раньше? Что это за странный аппарат с сидящим внутри человеком на иероглифах ацтеков? Скафандр! Да, нас посещали пришельцы!

Пришельцы… Человек хочет спросить и у них, есть ли чудеса во вселенной. И слушает, слушает он космос днями и ночами, сканирует небо на всех доступных для сканирования частотах и диапазонах, во всех доступных режимах и объемах. Всматривается в холодный свет далеких звезд, в мертвые, погаснувшие давным-давно галактики, все еще горящие для землян, лишь бы отыскать в безграничной пустоте, не поддающейся даже мысленному охвату, братьев по разуму. Мнимой надеждой болеет человек, что уж они-то нам расскажут о чудесах…

Живая клетка — чем не чудо? Ничем. Лишь банальная совокупность органелл. Но посмотрите: в ядре клетки различимы ниточки хромосом! Геном, расшифровка генома, попытка создать… сверхчеловека? Клона? Ну, разве что по ходу дела, так сказать. А по-настоящему, это попытка опять-таки наткнуться на что-то расчудесное, волшебное, яркое и цветное, способное раскрасить серость и скукоту реальности.

Творцы от искусства — художники, музыканты, поэты, писатели и иже с ними — лезут туда же, ступают на ту же дорогу, видят те же километровые столбики и прутся, прутся, прутся к далекому горизонту, постоянно убегающему, упрямому, неподвластному словам и чувствам, но оттого еще более заманчивому. Они рисуют чудеса в своих фантазиях, передают их через картины, мелодии, лирику и книги народу, но прекрасно понимают, что то — всего лишь фантазии. Сие не есть чудо.

Значит, чудо за горизонтом. Надо только догнать его, этот горизонт, вечно ускользающий…

Вот почему я не верю ни в каких демонов. Слишком все было бы просто, возьмись да выскочи демоны из Преисподней как черти из табакерок… Каламбурно, зато по теме.

Петр Васильевич кажется вполне нормальным человеком, но кто знает, как война повлияла на него. Демоны, ангелы, кара небесная и прочие паранормальные явления могут подождать. Мне не так уж и интересно знать, кто именно натворил по всей, судя по всему, Земле кучу дел. Прежде надо выяснить, почему я не помню никакой войны, никакого апокалипсиса и Страшного суда, а помню лишь метро, гетто и выстрел.

Утром я отправился на работу как обычно, в половине девятого. В пять вечера того же дня покинул рабочее место и направил стопы домой. Спустя несколько часов я добрался-таки до дома, но обнаружил в собственной квартире семейку мне неизвестную, да к тому же схлопотал картечью в пузо. И в импровизированном лазарете под школой я провалялся от силы недели две. А тут — шесть недель!

Старик все еще ведал мне о катаклизмах, о каре небесной и кровопролитных боях хрен знает кого хрен знает с кем, но я перебил его.

— Послушайте, Василич, по вашему рассказу выходит, что война шла около шести недель. Глобальная война, в смысле, принесшая все эти разрушения. — Я помолчал, формулируя продолжение вопроса. — Думаю, можно смело приплюсовать еще полгода после войны, и мы имеем в итоге время нынешнее. То есть текущую минуту. Условно, конечно, Петр Василич, условно… Так вот. Как так получилось, что я, промаявшись в вашей светелке пару недель, одновременно провел там же минимум шесть месяцев? Парадокс, не парадокс, но вопрос справедливый, вы не находите?

Петр Васильевич пожевал губами, коротко склонил голову набок, как бы говоря, что вопрос действительно справедливый, а затем ответил:

— Тебя я нашел пару недель тому назад.

— Но пару недель тому назад плюс один день я был здоров и жил нормальной жизнью! — Я решил, что старик не понял сути моего вопроса, и оттого немного вспылил. — Пару недель тому назад никакая война еще не случилась! Вы говорите, что сейчас тринадцатый год третьего тысячелетия, но где же тогда я был целых семь лет? На небесах?

В этот раз Петр Васильевич отвел глаза, посидел минуту, чрезвычайно увлеченный разглядыванием мозолей на шершавых ладонях.

— Я могу представить, как тебе сложно-то сопоставить цифры и факты, сынок. Но я ничего не придумываю, не пытаюсь ввести тебя в заблуждение! У меня ты провел не больше двух недель после того, как я наткнулся на твое едва ли живое тело в водоотводном канале. Где ты пробыл семь лет, я не знаю.

Старик не врал, на самом деле не имел желания вводить меня в какое-либо заблуждение. Он и сам мало что понимал в создавшейся ситуации, не мог подобрать нужных слов, чтобы как-то взбодрить меня, объяснить, успокоить. Мы, как две постапокалиптические крысы, сидели в поношенных, местами рваных уже одеждах, и никто из нас двоих не в силах был разобраться совершенно ни в чем. Разве что в собственных мозолях.

— Получается, мне сейчас тридцать один, — вздохнул я как-то слишком шумно, одновременно погладив не щетину уже, но бороду на подбородке.

Внезапно налетел сильный порыв ветра, холодного, зимнего. Ветер завыл в десятках ржавых труб, в паутине рваных проводов и в пустых глазницах окон. Стало очень неуютно на крыше школы, даже страшно. Мы спустились вниз, вернулись в подвал, где по-прежнему было сухо и тепло, гораздо спокойнее, чем на поверхности. Петр Васильевич поставил жестяной чайник с выгнутым словно лебединая шея носиком на газовую горелку. Недолго поколдовал на полке с чайными принадлежностями, поставил на застеленный чистой клеенкой стол две железные эмалированные кружки и сахар, из сундука у стены достал сухари.

— Иногда встречаются люди, не помнящие прошлого, — начал старик. — Да, встречаются, и довольно-то часто. Обычно они рассказывают похожие истории о том, что некто или нечто попыталось убить их в довоенное время. А потом — как под лед. Ничего не помнят, даже имена свои с трудом вспоминают. Где были семь лет, что творили, каким образом выживали — ничего не известно. И такими людьми, Витя, занимаются специалисты, но не те психиатры, к которым ты, может, привык, а иного рода-то специалисты. Гуру, так сказать, духовные наставники охотников и сталкеров…

— Кого?

— Охотников и сталкеров.

— Это что за охотники и сталкеры такие?

— Об этом ты узнаешь позже, сынок, — поднял ладонь Петр Васильевич. — Я и сам мало что о них знаю, разве что они занимаются поиском всякой белиберды. Но вот что я могу сказать совершенно точно, так это тебе надо поговорить с таким гуру.

— О чем?

— О твоем прошлом. О том существе, в частности-то, которое выкинуло тебя из поезда.

— Думаете, они смогут что-то мне объяснить?

— Ну, смогут, не смогут, — развел старик руками, — но помогут тебе обязательно. Помогут найти хоть какое-то занятие, не дать подохнуть в этом кошмарном мире.

— И вы знакомы с такими… гуру?

— Лично я не знаком. Но я знаю хороших людей, которые могут доставить тебя по адресу.

Я задумался.

— Наверное, вы правы, Василич. Мне в самом деле стоит поговорить с этими вашими гуру.

Пока что я пребывал в том душевном равновесии, относительном, конечно, равновесии, которое приходит сразу после сильного шока. Но за состояние своей психики в дальнейшем я бы не ручался…

— Завтра на рассвете я приведу тебя к охотникам. А они уже доставят куда надо.

Глотнув обжигающего чая, я все ж поежился будто от холода. Оставалось гадать, что за охотники вскоре встретятся на моем жизненном пути, на кого или на что они охотятся и какими событиями сие обернется.

Чай оказался удивительно вкусным…

ГЛАВА 7

— Это тот самый?

На меня смотрели четыре пары глаз, заинтересованных лишь постольку поскольку. С минуту охотники оценивающе разглядывали забитое, убогое, мало что соображающее существо, скромно стоящее в сторонке, а затем перешли к обсуждению ближайших дел и забот, касающихся лишь их.

Существо же, которым являлся ваш покорный слуга, выхватывало из разговора обрывки фраз и пыталось что-то составить, более или менее логичное, о теме чужой беседы. Но ничего из того не получилось. Лишь косо смотрел я на оружие незнакомых людей, и в глубине души скребли кошки. В конце концов, четверка охотников во главе Петром Васильевичем подошла ко мне.

То были совершенно разные люди, эти охотники. Среди них выделялся здоровенный — косая сажень в плечах — блондин, небрежно перекинувший через плечо кажущийся игрушечным в его руках пулемет. Впрочем, то, что здоровяк является блондином, я заключил из-за светлой бороды, весьма непрофессионально остриженной, торчащей клочками на массивном подбородке и гранитных скулах. Голову здоровяка покрывала черная бандана. В одежде его преобладал непонятный материал, нечто вроде дубленой кожи, усеянный карманами, клеммами и металлическими вставками. Вместе с пулеметом здоровяк смотрелся оч-ч-чень устрашающе, буквально как робот-терминатор, но вот глаза «терминатора» светились не злостью и не агрессией, а спокойной, добродушной силой. Глаза словно принадлежали совершенно другому человеку, не молодому богатырю-убийце, а умудренному жизнью старцу, советчику всех нуждающихся и защитнику всех обездоленных.

По правую руку от богатыря стоял и надменно лыбился невысокий, чуть полноватый, с орлиным носом и такими же орлиными глазами, человек. Черные как смоль волосы выбивались из-под вязаной шапочки, на плече висел автомат, на бедрах — какие-то металлические штуковины, очевидно, приборы неизвестного мне назначения. В тонких губах охотника порхала изжеванная зубочистка, пальцы правой руки, перекинутой через матовое тело автомата, отбивали какой-то ритм. Одна бровь его была насмешливо поднята, поперек другой же красовался розовый рубец.

— Как звать? — спросил чернявый, обращаясь ко мне. Голос его оказался скрипуч и довольно-таки неприятен, как вначале почудилось.

— Меня? — смутился я, то и дело скашивая взгляд на оружие охотников.

Из всех возможных ответов я выбрал самый для минуты неподходящий, за что и поплатился тут же. Презрительно растянув губы, так что зубочистка едва ли не выпала изо рта, чернявый гаркнул:

— Нет, бл…дь, меня!

— Гоша! — прикрикнул третий член команды охотников.

Третий член команды охотников был девушкой. Симпатичной, стройной, не воплощением, не идеалом красоты в моем представлении, но все же достаточно милой. Немного неправильные черты ее лица добавляли лишнюю нотку обаяния, большие глаза, расставленные непривычно далеко друг от друга, сверкали зелеными огоньками. Светлые каштановые волосы были собраны на затылке в аккуратную косичку, ногти на пальцах острижены, но кокетливо выкрашены в алый цвет. В воротнике куртки, из-под которой выглядывала черная футболка сеточкой, я заметил рукояти небольших ножей для метания, еще два ножа ремнями крепились к упругим бедрам поверх плотной материи защитной раскраски.

— Цивилизация рухнула недавно, но люди успели-таки деградировать до уровня приматов, мать вашу!

— Гоша! Заткнись!

Судя по тону девушки, она была в четверке лидером. Может быть, не командиром этого весьма экстравагантного отделения охотников, но моральным лидером — бесспорно. Гоше ничего не осталось кроме как подчиниться требованию девушки и прикусить язык.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Витя… Виктор, — запнулся я.

— Меня зовут Ника, — представилась девушка. — Этот старый ворчун — Георгий Виссарионович. Можно просто Гоша…

— Кому можно, а кому, мать, не можно! — вставил Георгий Виссарионович, выплевывая зубочистку.

— …Это Молот, — кивнула в сторону здоровяка девушка. Затем указала на четвертого члена команды. — И Хакер.

Худой, в смешных очках, Хакер протянул костлявую руку. Я пожал ее.

— Очень пгиятно, — улыбнулся Хакер, обнажая жемчужные зубы. — Добго пожавовать в постапокавиптическое настоящее…

Из-за явного дефекта речи Хакера мне пришлось с полминуты переводить то, что он сказал.

Четверка хоть и состояла из разных людей, разных как по характеру, так и по внешности, но было в них нечто общее, общее окромя одежды цвета хаки, оружия и высоких утепленных ботинок. В глазах каждого охотника я отчетливо мог разглядеть отражение какого-то чувства, вероятнее всего — тоски, тоски пришедшей на смену ужасу и горечи пережитых потерь. Глаза их были живыми, но в то же время мертвыми, словно люди смирились с некоей горькой истиной, смирились с непреодолимостью вставших на их пути препятствий, но продолжают жить лишь по инерции, не ради чего-то конкретного, не ради перспектив…

— Значит, ты из тех придурков, которые не помнят, где прошлялись последние семь лет, — не просил, но констатировал Георгий Виссарионович, выуживая из нагрудного кармана новую зубочистку. — А старик Василич думает, что ты Энвиад…