Звездный танец

В мае 1992 года я открыл почтовый ящик в прихожей и нашел в нем письмо от «ВизьюЭнт-Инкорпорейтед», которое уведомляло нас о прекращении сотрудничества — с глубочайшим сожалением и без денежной компенсации. Я отправился прямиком к Шере. В ноге у меня было такое ощущение, будто костный мозг заменили термитом и подожгли. Это был очень долгий путь.

Она работала над «Вес есть действие», когда я добрался туда. Превращение ее большой гостиной в студию стоило времени, энергии и тяжелой работы, а также немалой взятки домовладельцу; но это было дешевле, чем арендовать студию, учитывая, какие нам нужны были декорации. В тот день студия изображала высокогорный пейзаж, и я, войдя, повесил шляпу на фальшивую ольху.

Она озарила меня улыбкой и продолжала двигаться; прыжки увеличивались и увеличивались. Она походила на самую красивую горную козочку, когда-либо виденную мной. Я же был в паршивом настроении и хотел вырубить музыку (Мак-Лаулин и Майлз вместе, тоже немного подпрыгивающие), но я никогда не мог прервать Шеру во время танца. Она постепенно передвигалась в намеченную точку, бросала тело в воздух; казалось, замирала там на столько времени, сколько ей было нужно; затем так же резко опускалась вниз. При падении она иногда катилась, иногда приземлялась на руки, но всегда энергия падения переходила в некое новое движение, а не поглощалась. Это требовало полной отдачи сил, и к тому времени, когда она закончила, я достаточно остыл, чтобы почти философски отнестись к нашему совместному профессиональному краху.

Она завершила танец, сгруппировавшись всем телом, со склоненной головой -изысканно усмиренная в своей попытке преодолеть гравитацию. Я не мог не зааплодировать. Нелепо, конечно, но я ничего не мог поделать с собой.

— Спасибо, Чарли.

— Будь я проклят. Вес — это действительно действие. Я было подумал, ты сошла с ума, когда услышал название.

— Это и правда одно из самых сильных действий в танце — самое сильное, я полагаю; и ты можешь заставить его перейти в любое движение, делать все, что угодно.

— Почти все.

— То есть?

— «ВизьюЭнт» вернула наш контракт.

— Ох.

Глаза ее не выразили ничего, но я знал, что именно она должна была подумать.

— Ладно, кто следующий в списке?

— Никого.

— О, — теперь я увидел реакцию. — О..

— Нам нужно было помнить. Великие артисты никогда не удостаивались почестей при жизни. Нам нужно помереть на месте — тогда все будет в порядке.

По-своему я пытался крепиться — ради нее. Она знала это и попыталась крепиться ради меня.

— Может быть, нам следует заняться страховкой смерти артистов, — сказала она. -Мы платим клиенту премию за право управления его имуществом и гарантируем, что он обязательно умрет.

— Да, так трудно пролететь. А если он станет знаменитостью при жизни, он может выкупить страховку.

— Жуть. Давай оставим эту тему, пока я не умерла со смеху.

— Ага.

Долгое время она молчала. Мысли мои крутились с бешеной скоростью, но, похоже, что-то в машинке испортилось — крутились они на месте. В конце концов она встала, выключила стерео, из которого доносился шорох закончившейся ленты. Послышался громкий щелчок.

— Норри приобрела участок на острове принца Эдуарда, — сказала она, стараясь избежать моего взгляда. — Там есть дом.

Я пытался отвлечь ее, использовав прием из старой шутки о ребенке, убиравшем в цирке слоновник, отец которого предлагал забрать его и устроить на приличную работу.

— Что? Бросить шоу-бизнес?

— К черту шоу-бизнес, — спокойно сказала она. — Если я поеду на остров сейчас, может быть, вовремя расчистят и вскопают землю, чтобы посадить сад. — Выражение ее лица переменилось. — А как ты?

— Я? Со мной все будет в порядке. Меня приглашали обратно в ТДТ.

— Это было полгода назад.

— Они приглашали опять, на прошлой неделе

— А ты ответил «нет». Идиот.

— Может быть, и так. Может быть.

— Вся эта проклятая затея была пустой тратой времени. Всего этого времени. Всех этих сил. Всей этой работы. С таким же успехом я могла бы заниматься фермой на острове — сейчас земля бы уже хорошо родила. До чего же все было напрасно, черт возьми, Чарли.

— Нет, я так не думаю, Шера. Конечно, банально говорить, что «ничего не проходит даром», но.. ну, это как танец, который ты только что танцевала Может быть, гравитацию победить невозможно -но попытка совершить это, прекрасна.

— Да, я знаю. Вспомни «Лайт бригейд». Вспомни «Аламо». Они пытались.

— Она горько рассмеялась.

— Да. И Иисус из Назарета тоже пытался. Ты делала это ради заработка или потому что это нужно было сделать? Даже если больше ничего у нас нет, у нас записано несколько сотен тысяч метров самых прекрасных танцев, коммерческая ценность которых равна нулю, а истинная не поддается исчислению; и, по-моему, это не напрасная трата. Теперь все позади, и нам обоим нужно начинать что-то другое, но это не было потерей. — Я обнаружил, что кричу, и замолчал.

Она сжала губы. Но через некоторое время попыталась улыбнуться.

— Ты прав, Чарли. Это было не напрасно. Я стала танцевать лучше, чем когда-либо.

— Еще бы, черт возьми! Ты преобразовала хореографию.

Она уныло улыбнулась.

— Да уж. Даже Норри думает, что это тупик.

— Это не тупик. Поэзия не ограничивается хайку и сонетами. Танцоры не должны быть роботами, выполняющими телами заученные движения.

— Они должны, если хотят зарабатывать на жизнь.

— Давай попытаемся через несколько лет. Может быть, тогда они будут готовы.

— Конечно. Подожди, я принесу нам чего-нибудь выпить.

Я спал с ней той ночью, в первый и последний раз. Утром я разломал декорации в гостиной, пока она упаковывала вещи. Я обещал писать. Обещал приехать и навестить, когда смогу. Я отнес ее сумки вниз, к машине, и затолкал внутрь. Поцеловал ее и помахал рукой на прощание. Пошел поискать чего-нибудь выпить, а в четыре часа утра на следующий день какой— то козел решил, что я выгляжу достаточно пьяным, и я разбил ему челюсть, нос и сломал два ребра, а потом упал рядом и заплакал. В понедельник утром я показался в студии со шляпой в руке, во рту у меня было, как в пепельнице автовокзала; я пополз на мою старую работу. Норри не задавала никаких вопросов. Что касается повышения цен на еду, то я прекратил есть что бы то ни было, кроме бурбона, и через полгода меня вышвырнули с работы. Так оно все и шло достаточно долго.

Я никогда не писал ей. После слов «Дорогая Шера…» я застревал.

Наконец я дошел до того состояния, когда продают видеоаппаратуру, чтобы надраться, но где-то внутри у меня щелкнуло реле, и я взял себя в руки. Аппаратура — это было все, что у меня осталось от жизни. Поэтому вместо ломбарда я пошел в местное отделение «Анонимные алкоголики» и протрезвел. Вскоре моя душа онемела и я перестал вздрагивать от боли, когда просыпался. Сотни раз я хотел стереть записи Шеры, которые все еще держал у себя — у нее были свои собственные копии, — но так и не смог. Время от времени я задумывался, что делает она, но не в силах был это выяснять. Если Норри и знала что-либо, она мне ничего не рассказывала. Она даже попыталась в третий раз восстановить меня на работе, но это уже было безнадежно. Репутация — ужасная штука после того, как вы ее потеряли. Мне повезло, что я нашел работу на образовательной телестанции в Нью— Брунсвике. Длинными были эти два года.

Видеотелефоны появились к 1995 году, я приобрел один и подключил его, не поставив в известность и не получив разрешения телефонной компании, которую ненавижу по-прежнему больше всего на? свете. Однажды вечером,

— дело было в июне, — маленькая лампочка, которую я поставил вместо проклятого звонка, начала медленно разгораться и гаснуть. Я включил звук на прием, включил также экран — на случай, если собеседник тоже имеет видеотелефон.

— Алло?

У нее действительно тоже был видеотелефон. Когда появилось лицо Шеры, мне в желудок рухнул ледяной куб страха, потому что я только было перестал видеть ее лицо повсюду, когда бросил пить — а в последнее время я подумывал, не стать ли снова на эту дорожку. Когда я моргнул, а она все еще оставалась там, мне стало самую малость легче, и я попытался заговорить.

Ничего не получилось.

— Привет, Чарли. Давно мы не виделись.

Со второй попытки удалось.

— Кажется, это было вчера. Вчерашний день какого-то другого человека.

— Да, правда. Чтобы найти тебя, я потратила несколько дней. Норри в Париже, а больше никто не знает, куда ты девался.

— Н-да. Как фермерство?

— Я… оставила эту затею, Чарли. Там приходится творить даже больше, чем в танцах, но это не одно и то же.

— Тогда чем же ты занимаешься?

— Работаю.

— Танцуешь?!?

— Да. Чарли, ты мне нужен. То есть я хочу сказать, что у меня есть для тебя работа. Мне нужны твои камеры и твой взгляд.

— Ни слова о квалификации. Не важно, какого рода помощь тебе нужна, я помогу. Где ты? Когда следующий самолет туда? Какие камеры мне нужно паковать?

— В Нью-Йорке; через час; никаких. Я не имела в виду буквально «твои» камеры — ну разве что ты в последнее время пользуешься GLX-5000s и «Хэмилтон Борд».

Я присвистнул, от чего сделалось больно губам.

— Мне это не по карману. Кроме того, я старомоден — люблю держать камеру в руках.

— Для этой работы ты будешь пользоваться камерой типа «Хэмилтон», и это будет «Мастерхром» с двадцатью каналами, совершенно новая модель.

— Ты что, выращиваешь маки на своей ферме? Или недавно выкопала бриллианты тяпкой?

— Тебе будет платить Брюс Кэррингтон.

Я моргнул.

— Ну что, успеешь на этот самолет, чтобы я тебе смогла все рассказать?

Отель «Нью Эйдж», спроси президентский номер.

— К чертям самолет, пойду пешком. Так будет быстрее.

Я прервал связь.

Как следовало из журнала «Тайм», который я читал в приемной дантиста, Брюс Кэррингтон был гениальной личностью; он стал мультимиллиардером, убедив ряд гигантов индустрии поддержать Скайфэк, огромный орбитальный Комплекс, который выбил фундамент из-под рынка кристаллических микросхем — и нескольких десятков других рынков тоже. Как мне помнится, какое-то редкое заболевание типа полиомиелита забрало у него обе ноги и поместило его в инвалидную коляску. Его ноги утратили силу, однако не утратили способность функционировать — в уменьшенной гравитации они действовали вполне сносно. Итак, он создал Скайфэк, основал шахты на Луне

— для того, чтобы поставлять оттуда дешевое сырье, и проводил большую часть времени на орбите, в условиях меньшей гравитации. На фотографии он выглядел довольно удачливым дельцом. Больше о нем мне ничего не было известно. Я вообще уделял мало внимания новостям, а космическим — тем более.

В то время «Нью Эйдж» был образцовым отелем в Нью-Йорке, отелем отелей, построенным на руинах «Шератона». Ультраэффективная система безопасности, пуленепробиваемые стекла, ковер пушистее воздуха и вестибюль того архитектурного стиля, который Джон Д. Мак-Дональд однажды назвал «Ранняя зубная пластинка». Здесь прямо-таки воняло деньгами. Я был рад, что приложил усилия для розыска галстука, и пожалел, что не начистил туфли. Потрясающий тип преградил мне дорогу, когда я вошел через шлюз. Он двигался и был сложен как самый сильный и крепкий вышибала, когда-либо виденный мной, а одет был и вел себя как дворецкий самого Господа. Он сказал, что его зовут Перри, с таким видом, как будто ожидал, что я не поверю. Затем спросил, может ли чем-нибудь мне помочь, с таким видом, будто серьезно в этом сомневался.

— Да, Перри. Ты не против задрать ногу?

— Чего?

— Ставлю двадцать долларов, что подметки надраены.

Он криво усмехнулся и не сдвинулся ни на дюйм.

— Кого вы хотели видеть?

— Шеру Драммон.

— Не числится.

— Президентский номер.

— О! — Забрезжил рассвет. — Леди мистера Кэррингтона. Так бы сразу и сказали. Подождите здесь, пожалуйста.

Пока он звонил, чтобы удостовериться в том, что меня ждут, приглядывая за мной и держа руку возле кармана, я попытался зажать сердце в кулаки из— менить выражение лица. Значит, вот как обстоят дела. Ну ладно. Значит, дела обстоят именно так.

Перри вернулся, протянул мне маленький кнопочный передатчик, с которым можно пройти по коридорам «Нью Эйджа», не попав под огонь из автоматических лазеров, и тщательно объяснил, что во мне появится большая дырка, если я сделаю попытку покинуть здание, не вернув передатчик. Из его поведения я заключил, что мне только что удалось перескочить через четыре ступеньки общественной лестницы. Я поблагодарил его, хотя будь я проклят если знаю зачем.

Следуя указаниям зеленых флюоресцирующих стрелочек на потолке, на котором не было лампочек, после долгого живописного пути я пришел в президентский номер. Шера ожидала меня возле двери, одетая во что-то наподобие пижамы ангела. Одеяние заставляло ее большое тело выглядеть утонченным.

— Привет, Чарли.

Я был веселым и сердечным.

— Привет, малышка. Недурственно. Как ты это содержишь?

— Это не я.

— Ну, тогда как Кэррингтон содержит тебя?

Спокойно, парень.

— Входи, Чарли.

И я вошел. Это походило на те апартаменты, где размещалась королева, когда посетила город, и я уверен, что она была в восторге. В гостиной можно было приземлиться на самолете, не разбудив никого в спальне. Там были два фортепиано, но только один камин (всего лишь достаточно большой, чтобы зажарить быка, не больше— надо же где-то и сэкономить, верно?).

Квадрофонически звучал Роджер Келлэвэй, и на какой-то безумный миг я было подумал, что он действительно находится в номере, играя на каком-то невидимом третьем фортепиано. Значит, вот как обстояли дела.

— Тебе что-нибудь принести, Чарли?