Помоги проекту - поделись книгой:
— Ничего тебе не ясно, — усмехнулся старший политрук. — Значит, здесь учишься. Молодец! Будем вместе служить.
Но Димку эта перспектива уже не устраивала. Как меняются люди? Таким был хорошим парнем, и вот что из него получилось!
— Погоди! — снова рассердился старший политрук. — Куда бежишь? Я разговор не окончил.
«Бывший Женя» взял у Димки газету и не отпустил до тех пор, пока не вытянул у него все подробности, начиная от возможной дразнилки «морские поварята», то есть «коки», до категорического ответа капитана третьего ранга Радько.
Майдан совсем потерял разговорчивость. Он больше ни на что не надеялся и отвечал «бывшему Жене» только для того, чтобы побыстрее от него отделаться. Мог ли Димка предполагать, что так разочаровавшая его встреча будет иметь удивительные последствия?
Политический руководитель спецшколы пошел с Димкиной газетой к Радько и сразу же приступил к делу:
— Напортачили с обмундированием, нагородили черт знает что! Порочный принцип — лишь бы не походила на взрослую.
— Сегодня у меня была делегация учеников, — нахмурился военрук. Он не привык, чтобы командир, младший по возрасту и воинскому званию, который к тому же являлся его заместителем по политчасти, разговаривал в таком тоне. — Пришлось им разъяснять значение слова «утверждено». Надеюсь, вы не нуждаетесь в подобной воспитательной беседе.
— Приказы обсуждать не намерен, — возразил старший политрук. — Однако знаю, что умных и заинтересованных руководителей обычно знакомят с проектом приказа на стадии его подготовки.
Это было уж слишком. Радько рассердился. Говоря по правде, в Управлении военно-морских учебных заведений, сочиняя образцы новой формы, с ним не очень-то советовались. Военрук только сейчас понял, что надо было проявить больше настойчивости. Но только что назначенный в спецшколу старший политрук Петровский излагал свою позицию с грубой прямолинейностью. И нельзя сказать, чтобы характер его вполне подходил для тонкого дела воспитания будущих моряков.
— У вас тоже была делегация?
— Какая там делегация, — отмахнулся Петровский. — Никакой делегации не было. Меня просто решили употребить по знакомству.
— По блату то есть! — натянуто уточнил Радько.
— Вот-вот, — сурово подтвердил старший политрук. — Дмитрий Майдан из третьей роты просил что-нибудь предпринять, Утверждает, что иначе будут дразнить.
Петровский коротко изложил содержание беседы с Майданом, а капитан третьего ранга понял, как уязвить политрука.
— Вот он какой, Митя! — улыбнулся Радько. — Так и обращался на «ты» до самого конца?
— Что с него взять? — развел руками старший политрук. — Знал меня еще курсантом.
— Думаю, что допущена педагогическая ошибка, — сказал Радько. — Необходимо решительно всем называть учеников на «вы». Как вы считаете, Евгений Николаевич?
— Это же мальчишки! — пожал плечами Петровский. — Что ж, давайте попробуем.
Назначение в спецшколу выбило его из привычной обстановки. Казалось бы, повидал в жизни всякое, бывало, двумя-тремя словами обуздывал отпетую шпану, да так, что некоторые потом ему письма писали. В спецшколе же учились «домашние» мальчишки. Им преподавали солидные учителя, такие образованные!
И Петровский никак не мог решить, с чего начать работу.
Старший политрук прокашлялся и снова вернулся к прежней теме.
— Нельзя допустить, чтобы ребята стеснялись формы, — настаивал он.
— Боюсь, что протестовать уже поздно, — поморщился Радько, но все же спросил: — Что вы предлагаете?
Старший политрук ничего пока не имел в виду. Но, посмотрев в насмешливые глаза Радько, понял, что промолчать нельзя. И в этот момент к нему пришла великолепная идея.
— Пусть протестует Наркомпрос, — заявил Петровский. — Они люди гражданские. Им можно.
— Как будто Наркомпросу не все равно, — покачал головой Радько, слегка пригладив черные усики.
— Не думаю, — возразил Петровский. — Поскольку дело упирается в экономику…
Старший политрук объяснил, что рубаху со стоячим воротом из обыкновенной фланелевки не переделать — ее надо шить на заказ. Бескозырку без кантов тоже. Все обойдется гораздо дороже стандартного обмундирования военных моряков.
— А кто платит? — торжествовал старший политрук. — Платит-то Наркомпрос!
Он еще не успел закончить фразы, как Радько порывисто пожал ему руку и ухватился другой за фуражку:
— Необходимы конкретные расчеты, смета. Поехали быстро в порт!
ГЛАВА 5. ЧЕРТ С НИМ, С БАНТИКОМ!
Заманчивая перспектива прослыть «морскими поварами» и в этом качестве переплюнуть «сухопутных полковников», как оказалось, никого из ребят не устраивала.
— Никто нас не понимает, — с горечью объявил в классе Димка Майдан. — Был у меня знакомый краснофлотец Женька. Он мне точно объяснял, что в морской форме все имеет смысл. Три белых полоски на гюйсе в память о победах русского флота.
— Правильно, — кивнул Донченко. — Гангут, Чесма, Синоп.
— Ничего не правильно, — огрызнулся Майдан. — Сейчас он говорит, что ходить со стоячим воротом даже красивее.
— Кто говорит? — не понял Раймонд. — Этот Женька?
— Ну да. — И вдруг Димка спохватился и уточнил: — Не Женька, а товарищ старший политрук. Еще не знакомы? Рыжий Политура, а не Женька.
Ребята засмеялись, но им не было весело. Трудный мужской коллектив переживал кризис. Прекратились прогулки по набережной Невы, никто не ходил друг к другу в гости, и Антон больше не спорил с сестрой из-за газеты. А Жанна стала донимать его расспросами о спецшколе и как-то между прочим спросила о Бархатове.
— Его назначили помощником командира взвода, — нехотя ответил Антон. — В общем, неплохо справляется. Он собирался какие-то стихи тебе передать.
— Вот как? — сказала Жанна и неожиданно добавила: — Почитаю с удовольствием. Пусть приносит. Можешь даже пригласить его к нам в гости, — продолжала сестра и ехидно улыбнулась. — Конечно, после того, как вы наденете новую форму.
Встреча с Бархатовым, когда он будет одет в смешной мундирчик, представлялась Жанне куда менее опасной. В крайнем случае всегда была возможность проехаться насчет «трамвайного кондуктора» и тем пресечь любые комментарии насчет ее попытки стать «спецшкольницей».
Донченко не замедлил передать приглашение сестры, и Аркашка Гасилов неожиданно обнаружил возросший интерес к стихам Бориса Смоленского.
— Как будто ты обещал их переписать, — напомнил Лека Бархатов.
— Ничего я не обещал, — возмутился Гасилов. — Тем более для девчонок.
— Ну ладно, я пошутил, — соврал Бархатов. — Почитай нам что-нибудь еще…
Гасилова не требовалось долго уговаривать. Аркашка растаял, но стихи читать все же воздержался. Вот песня другое дело. Борис Смоленский сочинил ее на Аркашкиных глазах. Правда, она не про Ленинград, но все равно настоящая морская…
Гасилов пел первым голосом, высоким и чистым. Недаром его сразу взяли в солисты школьного хора. Аркашке очень хотелось, чтобы песня понравилась, и он старался изо всех сил. Но Димка не мог слышать без смеха, как тоненький «гогочка» выводил слова сожаления насчет «фартовых девочек» и еще о том, как ему больше «клешем не утюжить мостовые». Аркашка в клешах. Вот потеха. Его ведь наверняка в школу за ручку водили.
— Как?.. Я не ослышался? — воскликнул кто-то в стороне. Толпа слушателей разомкнулась, и все увидели военрука.
— «И Вера Инбер, Бабель из Одессы», — напевая, смеялся Радько. — Но почему я этой песни не знаю?
— Просто шутка, — смутился Гасилов. — Ее написал мой знакомый. Он студент Ленинградского института водного транспорта. На судоводительском факультете.
— Неплохо, — одобрил Радько. — Я ведь тоже родом из Одессы. Прошу вас переписать для меня слова.
Аркашка выполнил просьбу с удовольствием, военрук — это не какая-нибудь девчонка. Скоро весь второй взвод, а затем и другие подразделения голосили хором: «Ой, мамочка, роди меня обратно!»
С легкой руки военрука популярность «Одессы-мамы» росла с каждым днем, а вместе с ней и популярность солиста Гасилова. Хотя Рыжий Политура воспротивился включению песни в репертуар самодеятельности, ее пели и так.
Димка захотел познакомиться с автором текста. Гасилов пообещал. А Лека Бархатов на своей просьбе больше не настаивал. Не все ли равно, что поднести Жанне: стихи или новую песню. Гораздо важнее, что предлог теперь уже есть. Только оставалось получить обмундирование.
Жанна тоже готовилась к встрече. Местная комсомольская пресса предоставляла для этого немало возможностей.
— У вас учится такой Тырва? — однажды спросила у Антона сестра.
— Мы в одном взводе, — сказал Донченко как можно небрежнее и не удержался, чтобы не съязвить: — Помнишь, он тебе еще сказал: «Какой из тебя моряк?»
— Который семафор свободно читает? — отчего-то обрадовалась Жанна. — Посмотри, про него в газете напечатано.
Заметка называлась «По сигналу воздушной тревоги».
«…В особенности хорошо работали юные бойцы. Командиру пожарного звена комсомольцу Роме Тырве шестнадцать лет… В прошлом году, после окончания курсов, он был назначен командиром… У Ромы несколько оборонных значков…»
Антон засомневался. Он никогда не видел значков у Раймонда. Даже когда назначали командиров отделений.
— Спроси! — потребовала сестра. — И заодно можешь передать от меня привет!
Непонятно, зачем это ей понадобилось, но Антона тоже заинтересовала заметка. Все сходится: и возраст, и редкая фамилия…
— Ты живешь не на улице Писарева? — осторожно спросил он Раймонда на перемене.
— Ну и что? — пожал плечами Тырва.
Тогда Донченко вытащил «Смену» и прочитал:
— «В 21 час 45 минут во дворе огромного дома прозвучал сигнал воздушной тревоги…»
Дальше Антон запнулся, как репродуктор, на полуслове, потому что собеседник не выразил ни удивления, ни восторга. Наоборот, Раймонд взял у него газету, бегло просмотрел и, возвращая назад, сказал:
— Зря все это.
— Все равно все прочитают, — отозвался Антон.
Раймонд поморщился.
— Может быть, не все? — Ему даже говорить о заметке было неприятно.
— Значит, ты вообще против печати? — недоумевал Антон. — А еще комсомолец!
Малоподвижное лицо Тырвы с опущенными углами рта показалось ему особенно непривлекательным.
— Против, когда печатают ерунду! — ответил Раймонд.
— Как ерунду? В газетах? — Антон был воспитан в уважении к печатному слову.
— На учениях были недостатки, — пояснил Тырва. — А здесь о них ни слова. Значит, и заметка ни к чему.
Логика здесь присутствовала, но Антон ей не поверил.
— Дурак ты, Антоша, — ласково сказал Тырва и с сожалением улыбнулся. Улыбка смягчила его последние слова, и получилось совсем не обидно, но Донченко все равно прищурил глаза.
— Пожалуй, мне придется информировать некоторых читательниц, что ты — это вовсе не ты, а потому передать привета не удалось.
— Жанна? — догадался Раймонд. — Кстати, как дома обстановочка?
— Предупреждали ее, упрямую, — махнул рукой Антон, но от ответа на вопрос воздержался…
— Ну как? — спросила Жанна на следующий день, разворачивая газету. — Это он?
— Он, — сообщил Антон. — Тебе-то что?
Сестра оставила реплику без внимания.
— Привет передавал?
— Говорит «спасибо», — пожал плечами Антон. — Чего же еще говорят в таких случаях?
Жанна внимательно посмотрела на брата. Антон перехватил этот взгляд и вдруг заулыбался. Жанна вспыхнула, а Антон добавил как можно небрежнее:
— Еще спрашивал, как дома обстановочка.
Жанна независимо вскинула подбородок и углубилась в газету. Завтрак прошел в молчании. Если бы Антон знал, о чем она читает, то наверняка завладел бы газетой, не останавливаясь перед физическими методами. Бессовестная девка цитировала всякую ерунду, а когда в «Смене» напечатали про самое главное, словно язык проглотила.
Заметку прочитал перед строем старший политрук Петровский. Она называлась так же, как и первое сообщение о форме для «спецов», и поначалу не вызвала у слушателей никаких эмоций.
— «Мастерские Краснознаменного Балтийского флота изготовили для учащихся военно-морской спецшколы зимнее обмундирование…»
Читая, старший политрук не глядел на Майдана, но тот понял, что бывший Женя старается для него. На черта Димке нужна его декламация…
— «Форма, которую получают учащиеся спецшколы, такая же, как и у курсантов военно-морских училищ, только лента с золотым тиснением на бескозырке заканчивается бантом, укрепленным с левой стороны…»
Ребята загалдели, когда старший политрук сильно нажал голосом на слова: «такая же», а насчет бантика прочитал скороговоркой. Как будто бантик не имел ровно никакого значения. В конце концов, с бантиком действительно можно было примириться. Главное: «такая же!»
Поделиться книгой: