Как поймать длиннозавра

Я зарычал от злости, выпустил рукоять управления и обеими руками ударил по сиденью. Совершенно ясно: еще два-три таких форсажных рывка окончательно опустошат наши энергетические батареи. Рисковать нельзя. Остается надеяться… На что? На чудо? А почему бы и нет! Ведь у приключения — свои законы… Мы уже были свидетелями необъяснимого эффекта локальной остановки времени.

Но чудо почему-то не происходило.

— Знаете, что! — прокричала Тася. — У нас в запасе еще один вариант! Мы бросаем здесь длиннозавра, засекаем точные темпоральные координаты и возвращаемся в нашу эпоху за помощью. Слышите?

— Лучше бы не слышать! — проорал я ей прямо в ухо.

— Почему?

— Я!!! Уважать!!! Себя!!! Перестану!!!

— Но ведь мы и себя, и его погубим!..

Пауза. Вой ветра. Мобиль заходил ходуном, переваливаясь с одного бока на другой. Мне ужасно хотелось домой. Или в какую-нибудь другую эпоху, все равно какую, только поспокойней. Но я знал, в самый трудный момент отступать ни в коем случае нельзя. Потом придется расплачиваться за слабость. Иногда расплата приходит через пять минут, иногда — в конце жизни. Но обязательно наступит минута, когда будешь отчаянно жалеть, что в свое время не собрался с силами и не потерпел еще хотя бы чуть-чуть.

Ведь если перетерпеть этот самый трудный момент, потом обязательно станет легче. Конечно, в будущем встретятся минуты и потруднее. Но с высоты, которую уже покорил, и высочайшие вершины выглядят не такими уж неприступными великанами… Извините, конечно, за красивость.

Я снова сжал пальцами рукоять управления, решив еще раз, а если понадобится, и два, повторить рывок на форсаже. Но вдруг пальцы мои сорвались с рифленой поверхности. Мощный поток воздуха ворвался в мобиль. Вихрь стащил меня с кресла, как я ни цеплялся за обшивку сиденья.

Пробоина?

Пыль забила глаза. Я ослеп и оглох. Плотно закрыв лицо ладонями, я начал усиленно моргать. Это мне немного помогло. Потом чуть-чуть раздвинул пальцы, чтобы видеть сквозь тонкую щелку: пыли попадало все-таки меньше.

Это была не пробоина. Маковкин сам открыл дверцу мобиля. Держась одной рукой за поручень и обхватив коленями порожек, он высунул в свищущую раскаленной пылью щель лаузер и давил на гашетку.

В зенит уносились ослепительные тонкие полосы. Потом вверху вдруг что-то просияло, и это сияние пробилось сквозь ураган к нам, к поверхности земли. Маковкин оттолкнулся от порожка и в падении изо всех сил потянул дверцу на себя. Дверца захлопнулась. Можно было снова усаживаться в кресла, выбивать из себя пыль, проверять работу приборов. Прежде всего я взглянул на Тасю — как она?

Гм… Если и я в таком же виде, то, наверное, мне не следует тыкать в нее пальцем и хохотать. Волосы у Новгородцевой сбились в грязный колтун. По лицу, покрытому пылью, проточили путь две светлые полоски — слезы. У меня глаза тоже слезились. Со страхом взглянул на Маковкина. Лица у него в привычном понимании слова не было. Глаза закрыты, или их просто не видно под коричневой спекшейся коркой.

Он показал нам руки. Тася, закусив губу, потянулась к аптечке. Появился баллончик с регенерантом. Она обильно обрызгала вздувшиеся и посинелые клешни Маковкина, походившие на проржавевшие манипуляторы робота.

Свечение в небе распространялось. А ураган стал утихать. Маковкин выпустил в верхние слои атмосферы весь заряд антивещества из своего лаузера. Колоссальное количество энергии сконденсировалось в эпицентре тысячелетнего циклона, и область сверхвысокого давления поставила барьер круговерти ветров и вихрей. Квадратный километр вполне приличных метеоусловий — это было то, что требовалось.

Наконец-то мы смогли осмотреть местность. На равнине не было ни деревца, ни былинки. Только рытвины, галечные дюны, песчаные свеи. Но рептилии, владыки мезозоя, жили и здесь!

Приземистое, сплюснутое сверху существо, укрытое мощным панцирем, довольно резво бежало к мобилю, видимо, заинтересовавшись, нельзя ли нас сожрать. Мы не стали дожидаться, когда оно сломает зубы о броню. Я снова взялся за рукоять управления, и мобиль отправился вдогонку за длиннозавром.

Мы настигли его, неторопливо трусящего по взрыхленной земле.

— Что теперь? — спросила Тася. — Опять будете стрелять?

— Можно попробовать взять его в фокус темпорального трансивера, — предложил я. — Может, знаешь: разведчики времени используют его для отправки посылок. Чтоб самим каждый раз не прорываться сквозь толщи миллионолетий.

— Ничего себе посылочка весом в сто тонн, — Тася ухмыльнулась.

— Дело не в массе, — поспешил объяснить я, — а в точности прицела. И чтоб объект был поближе к времеатрону. Образуется темпоральная воронка, которая засасывает «посылочку».

Тася кивнула, перебралась с заднего сиденья на переднее, и привела в действие сонар. Звуковой луч сноровисто обежал окрестности, и на экранчике приборной панели появился светящийся контур ящера. Тася включила трансивер, но тут же перевела его на нейтралку.

— Расстояние великовато, — сообщила она. — Надежнее всего — метров с десяти. И веди машину поаккуратнее, сбиваешь настройку.

Мне пришлось увеличить скорость, в то же время тщательно избегая сотрясений на неровностях почвы. Задача почти невыполнимая, если учесть, что мобиль я должен был вести строго по прямой. Но, наконец, Тася улучила момент, и ее палец лег на кнопку «Старт».

И сейчас же под колесо попала колдобина. Машину сильно тряхнуло. Я успел заметить, как над гребнем ближайшей дюны поднялась обомшелая драконья морда, изумленно вытаращилась на нас, и тут же исчезла. Зверюгу без остатка всосала отклонившаяся от избранной цели темпоральная воронка.

— Кошмар, — прошептал я. — Новгородцева, мы не в того попали.

Длиннозавр продолжал свой неторопливый бег.

Маковкин, укрытый пледом, спал на заднем сиденье.

А местность вокруг постепенно теряла свой блеклый пустынный вид, складки ложбинок и холмиков начинали отсвечивать нежной зеленью. Казалось, растительность только и ждала передышки, временного прекращения жестокой бури, чтобы, не теряя ни минуты, выпустить из-под обугленной земли свежие язычки ростков. Ростки торопились тянуться к солнечному небу, набирая рост даже быстрее, чем известный рекордсмен бамбук.

И вот наш мобиль движется по ковру зелени. Растения преобразили вид пустыни, обитатели которой с жадностью набросились на сочные побеги. Должно быть, ураган, показавшийся нам вечным, все же время от времени утихомиривался, и природа тут же брала свое, торопясь наверстать упущенное, радуясь краткому миру расцвета. А потом снова начинали дуть свирепые ветра и загоняли жизнь в глубину, под спекшуюся корку земли и песка, где она, затаившись, опять ждала своего часа.

Длиннозавр, не проявляя никакого интереса к обилию пищи, трусил по свежей зелени.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Помещение хроновокзала на цокольном этаже Института Времени своей белизной и яркой освещенностью напоминало операционную. За стерильным столом-пультом дежурил старший научный сотрудник Кончак Баскунчакович Половцев-Печенежский. Шурша накрахмаленными рукавами белого халата и напевая себе под нос «Хочешь, возьми коня любого!», он листал стереоальбом «Несохранившиеся фрески Феофана Грека».

Со стороны хронотрансивера донесся предупредительный звонок, и над боксом № 714 вспыхнула красная лампа: прибыла посылка.

За чуть нагревшейся во время хронопередачи дверцей бокса обнаружилась одна-единственная микрокассета, которую Кончак Баскунчакович тут же опустил в прорезь настольного фонора. Из динамиков зазвучала запись руководителя группы № 714:

— Внимание, внеочередной рапорт! Докладывает Федор Шереметев. Только что наши приборы засекли мощный телепатический всплеск. Просто буря какая-то! Если б мы находились не в мезозое, я бы подумал, что где-то поблизости проходит конгресс экстрасенсов. И что самое удивительное, всплеск произошел как раз в том районе, где мы ведем поиски гигантского динозавра. Ну, вы помните, конечно… Ученые назвали его «гигантозаурус сапиентиссимус».

— Еще бы не помнить! — воскликнул Кончак Баскунчакович, позабыв, что руководитель группы № 714 не может его услышать. Над проблемой связи сквозь временные толщи ученые только-только начинали работать. Из прошлого в настоящее и обратно приходилось пересылать кассеты с записями.

— Нам наконец-то удалось вывести на орбиту спутник, теперь поиски пойдут быстрее. Доклады буду пересылать каждый час… Эх, дежурный! — в голосе Федора Шереметева прорезались ликующие нотки. — Не зря мы все-таки этого сапиентиссимуса ищем. Если кто-то и сомневался раньше в его разумности, то теперь… Оказалось, зарегистрированная буря в психосфере вызвана мощной телепатемой ящера. Расшифровать ее на месте не имеем технической возможности. Запись пересылаю вам. До связи!

Динамики умолкли, но Кончак Баскунчакович тут же взялся за верньеру тонкой настройки. Переведенные в доступный человеку звуковой диапазон телепатические импульсы ящера воспринимались, как гулкое чавканье. Будто в акустически совершенном концертном зале октет усердных киберповаров месил тонну сдобного теста.

На мониторе побежали строчки: компьютер делал первую попытку перевода. Мелькали математические формулы, пульсировали волны мелодических фрагментов, сыпались обрывки цепочек химических соединений, возникали и пропадали значки-символы телепатических образов. Но чаще всего на экран выбрасывало короткое НРЗБ — электронный мозг признавался в своем бессилии распознать смысл предложенной ему записи.

Наконец, он выстрелил строчкой «Требуется более быстродействующая модель» и затих в ожидании. Но Кончак Баскунчакович, откинувшись в кресле и свесив голову на плечо, тих посапывал. Ему снился шелест ветра в высоких кронах гингковых деревьев, лазурное небо, в котором чертили изломанные линии полета едва видимые крестики-птеродактили. От нагретой солнцем земли поднимались потоки воздуха и приятно согревали кожу. Царапина на ноге уже зажила, и теперь место вокруг рубца слегка чесалось. Кончак Баскунчакович усилием воли заблокировал желание нагнуться и почесать. Все свои чувства он нацелил на получение удовольствия — от этого мирного пейзажа, от теплых солнечных лучей, небесной голубизны… Ведь так редко выпадает возможность отдохнуть, расслабиться, позабыть про все заботы и ощутить себя настоящим курортником… Слиться с природой…

Кончак Баскунчакович сорвал с верхушки сигиллярии молодой сочный побег и принялся жевать его, подрагивая от наслаждения хвостом. Но что это? Он смутно ощутил какую-то опасность. Почти рефлекторно сознание начало собирать складками пространственную метрику, приоткрывая вход в межвременной туннель. Еще одно маленькое усилие — и он исчезнет из этого мира, как бы растворится в его воздухе.

Но каждая клеточка тела завопила: нет! Только не это! Ведь здесь так хорошо, так тихо и тепло, и радиационный фон просто идеальный, и слабые потоки гамма-лучей приятно щекочут нервные окончания… Кончак Баскунчакович слегка мотнул головой, отгоняя беспричинные страхи, и снова разнежился.

— Подъем!!!

Половцев-Печенежский вздрогнул, открыл глаза.

— Дежурный! Вы получили мой рапорт?

На стартовом столе стояла хронокапсула с № 714 на боку. Человек в перепачканном комбинезоне, пахнущем озоном вольного мезозойского ветра, тряс его за плечо.

— А-а… Кхгм-м… — Кончак прочистил горло, провел ладонью по глазам, прогоняя остатки сна, и виновато взглянул на Федора Шереметева.

— Извините… Рапорт? Да, получил… А что случилось, почему вы здесь?

Вместо ответа Шереметев выдвинул из пульта голопроектор и всунул в него черный квадратик. Строчки недорасшифрованной телепатемы исчезли с монитора, а вместо них появилось темно-зеленое пятно, кое-где прорезанное белыми и голубыми завитками.

— Снимок со спутника, — прокомментировал Шереметев. Сейчас уменьшу масштаб… Вот. Видите?

— Ну, — Половцев-Печенежский, еще не окончательно пришедший в себя, уставился на изображение сомкнутых зеленых крон лесного полога, на фоне которого почти терялась маленькая проплешинка полянки. — И что?

— Внимание сюда, — палец Шереметева уперся в дымное пятнышко на экране. — Костер. Здесь кто-то развел огонь

— Ну, может, это самовозгорание, — промямлил Кончак. — или молния ударила.

— Какая молния, грозовой фронт сюда еще не приблизился. А самое главное…

Картинка на мониторе метнулась вправо — и на новом участке снимка возникла точечка, которая после увеличения превратилась во внедорожный мобиль класса «сафари» с откинутым верхом и распахнутыми дверцами.

— Никогда не понимал туристов, — сквозь зубы процедил Шереметев. — Все эти походы, ночевки, палатки — просто ностальгия по пещерным кочевым временам. Терпеть лишения по собственной воле, создавать себе искусственные трудности — до этого только от чрезмерного комфорта можно додуматься. Я с ребятами в этих чащобах мыкаюсь ради дела, все удобства к минимуму сведены. Об ионном душе только мечтать приходится… А эти… Рома-а-антику ищут, видите ли.

— Представляю, как им от вас досталось, — Половцев-Печенежский ухмыльнулся.

— Еще нет, но достанется обязательно. — Руководитель группы № 714 ткнул указательным пальцем в нужную кнопку, голопроектор выплюнул черный квадратик микрокассеты, а сам медленно погрузился обратно в пульт. — Они уже смылись из контролируемого нами участка времени.

— Хоть динозавра-то вы обнаружили?

— В том-то и дело, что нет. Похоже, эти туристы встретили его раньше нас. И увели из-под носа. Только вот куда? В какую эпоху? Эх, развели самодеятельность. Кто хочет, тот по времени и шастает. Вы телепатему расшифровали?

Кончак Баскунчакович покраснел.

— Ясное дело… Баиньки на рабочем месте. Проверьте ангары с хронокапсулами. Наверняка один из времеатронов — тю-тю.

Пока красный, как вареный трилобит, Половцев-Печенежский вызывал на экран своего пульта изображения ангаров и осматривал хронокапсулы, Шереметев успел сгонять на лифте на седьмой этаж, где располагался машинный зал компьютеров высшего быстродействия. А потом вышел на связь с Кончаком Баскунчаковичем через видеопульт отдела дешифровки египетских иероглифов и вавилонской клинописи (одиннадцатый этаж).

— Ну, как? — поинтересовался он.

— Все на своих местах, — буркнул расстроенный Половцев-Печенежский. — Ни один времеатрон никуда не «тю-тю». А у вас что?

— Дешифровка началась. Лингвисты говорят, что дело можно ускорить. Нужен человек, легко поддающийся гипнотическому воздействию. У вас нет знакомых сомнамбул на примете?

— Нет, — обиженно ответил Половцев-Печенежский. — Впрочем, разве что…

Он вспомнил свой недавний сон и происшедшее в этом сне его превращение в ящера. Сопоставил это с тем фактом, что сонливость на него напала, когда фонор считывал запись телепатемы гигантозауруса…

— Разве что я сам мог бы попробовать.

— Ну, вы даете, дежурный, — хохотнул Шереметев. — А кто за вас поиски «туристов» организует?

— Вы, — твердо ответил Кончак Баскунчакович, окончательно освобождаясь от подчинившей было его волю всепроникающей энергичности разведчика времени. — Как дежурный по хроновокзалу я имею право вам приказывать. Так что слушайте приказ: оповестить о ЧП все находящиеся в прошлом группы. Привести в действие все хронозонды и выяснить маршрут движения «туристов». Узнать, кому принадлежит мобиль класса «сафари», обнаруженный спутником. Все. И прошу вас, не обижайтесь. Я чувствую, что есть прямая связь между появлением в вашей эпохе незваных гостей и внезапной мощной телепатемой ящера. Чем скорее ее расшифруем, тем скорее и нарушителей обнаружим.

— Слушаю и повинуюсь, — Шереметев насмешливо осклабился и исчез с экрана.

Дальнейшие события развивались с необыкновенной быстротой.

В отделе дешифровки на одиннадцатом этаже на голову Кончаку Баскунчаковичу Половцеву-Печенежскому водрузили шлем, внутренняя поверхность которого была усеяна датчиками. Будто сотни мягких лапок обхватили виски, затылок, макушку. Сознание стало меркнуть, с него просачивались смутные обрывки каких-то видений, гулкие чавкающие звуки…

Когда глаза его закрылись, трое лингвистов-дешифраторов прильнули к мониторам, соединенным с быстродействующим компьютером.

— Предварительная фаза. Символ удовольствия, — отрывисто бросил лингвист — обладатель шапки курчавых волос. — Дальше!

— Интуитивное ощущение угрозы. Ага, уже интереснее, — подхватил его коллега с седыми висками.

— Пошли формулы. Что-то напоминающее теорию нуль-пространственного перехода, — заинтересовался широкоплечий усач. — Но выпущены целые звенья… Эх, математика бы сюда!

Немедленно из отдела математического обеспечения (двадцать седьмой этаж) был вызван математик, который занял место у четвертого дисплея.

— Ну-с, что у вас тут? — поддергивая рукава пиджака, спросил он. — Нуль-пространственный? Да, эту формулу можно использовать и для нуль-перехода. Но звено сигма-преобразований здесь очень удачно заменено на цикл дельта-перехода. Кто автор этой формулы? Я должен пожать ему руку.

— Потом, — отреагировал усач, — мы предоставим вам эту возможность. Если не передумаете.

— Не передумаю! — уверенно провозгласил математик и снова жадно впился в монитор. Тут выражение научного торжества на его лице несколько прокисло. — Позвольте, но это совсем уж ни к селу, ни к городу. Уверены, что ошибки нет? Сия картинка ну совершенно из другой оперы.

Седоватый лингвист пригладил свои дыбом вставшие виски.

— Не из оперы, а из симфонии, скорее, — упавшим голосом заметил он. — Похоже на дирижерскую партитуру. За плечами у меня только детская музыкальная школа, но рискну заметить, что подобных гармоний, размеров и темпов история земной музыки еще не знала. Какой-то немыслимый авангард. Тут без хорошего музыковеда не обойтись.

Но в небоскребе Института Времени не было этажа, где водились бы музыковеды. Шереметев немедленно связался с консерваторией.

— Алё! — ответила консерватория. Федор узрел на экранчике видеофона диковинного робота, зачем-то напялившего на лицевой одорецептор антикварные очки, и обвязавшего голову ситцевыми платочком с изображением начальных тактов симфонии «Юпитер» Вольфганга Амадея Моцарта.

— Это консерватория? — недоверчиво спросил разведчик времени.

— А тебе, милок, зачем? — старушечьим басом поинтересовался робот, опуская на металлопластиковые колени недовязанный шерстяной носок. — На скрипке хочешь научиться играть или на альпенхорне? Опоздал ты, милок. Нонче у нас каникулы. Все профессора разлетелись, куды кто. Осенью звони, научат. На виоле да гамба или, к примеру, на марсианской двухрядной ободрыньде.

Если б на экранчик видеофона взглянули Женька Маковкин или Тася Новгородцева, то они сразу признали б в необыкновенном роботе свою старую знакомую Капитолину. Роботу-вахтеру летом в школе делать нечего, поэтому Капитолина в каникулярное время подрабатывала в консерватории: принимала заявки абитуриентов, составляла гастрольные графики и на досуге писала монографию «Влияние вибрации колец Сатурна на развитие сонатной формы».

Энергичному Федору Шереметеву, впрочем, не составило большого труда выудить у словоохотливой Капитолины необходимую информацию. Ближайшим к Институту Времени музыковедом в данный момент можно было считать Екатерину Баталину, она читала лекции о разнице между какофонией и додекафонией для младшей группы марсианского детсада имени Эдгара Райса Берроуза. Причем улетела она туда не ранее, как вчера. Во вчерашний день немедленно была отправлена хронокапсула, Екатерину перехватили на космодроме, на трапе каботажного космопарусника и доставили на одиннадцатый институтский этаж.

Баталина мельком взглянула на партитуру, слегка засоренную математикой, и вынесла вердикт: со времен палеолита и до периода постминимализма музыки подобного характера никто не сочинял.

— Я бы даже не рискнула назвать это музыкой в привычном смысле слова, — объяснила Баталина. — И странность ее заключается не в гармониях или размерах, а именно в темпах. Не советую исполнять это произведение перед неподготовленной аудиторией. Дело в том, что симфония меняет субъективное восприятие времени. Слушателю покажется, что он находится одновременно в разных кульминационных пунктах. Вот здесь, в анданте, время несется скачками, а скерцо будто накрепко замораживает каждое мгновение, и оно длится вечность… Пока не утыкается в реакцию замещения атомарной ртути на фтористый нейтрид в трициклогидровелофотогеназе. Но тут вам потребуется специалист другой квалификации… Кстати, а кто автор? Мне бы хотелось взглянуть ему в глаза.

— Если не передумаете, — снова пришлось повторить усатому лингвисту.

Химик в институте нашелся (минус третий этаж, подземный). Он возжелал похлопать по плечу тот талантище, который разработал сложномолекулярные соединения, превращающие селезенку в аналог хроноэмиттера и заставляющие поджелудочную железу работать в режиме темпоральной локации.

— Я всегда говорил, что будущее за биотехнологиями, — провозгласил химик. — Зачем громоздить конструкции из плазмокристаллов, оптоволокна и ядерных нанореакторов, если наш собственный организм можно научить играть роль машины времени или антигравитатора. Да хоть карманного фонарика, если понадобится.

Затем математик, музыковед и химик объединились, совместными усилиями еще раз проанализировали предоставленную им запись и пришли к ошеломляющему выводу. Необычное сочетание научных и художественных дисциплин создают новую философскую картину мироздания. В этом мире можно не только прокалывать пространство для мгновенной нуль-транспортировки, причем без помощи каких-либо технических средств, но и вообще творить с пространством-временем все, что угодно. В складки собирать. Вытягивать. Сворачивать. Ускорять, тормозить или вообще останавливать течение времени. А главное, в наших руках оказались ключи к технологии, открывающей двери в другие измерения Вселенной, в параллельные миры!