Помоги проекту - поделись книгой:
— Сатурналии еще не начались! — Аппий так и кипел, он даже протянул руку, будто собирался схватить Клодия за плащ. — А ты расхаживаешь в этих серых рабских тряпках! Постыдился бы! Ты — патриций! Где твоя тога?
— Еще не Сатурналии? — почти искренне удивился Клодий. — Как жаль! Люблю повеселиться от души! Это же замечательно, когда все равны, и не надо делить людей на рабов и господ; можно пировать, обнимая одной рукой хорошенькую рабыню, а другой — хорошенькую матрону.
— Ты пьян!
— Ничуть. Пьян я был вчера и буду сегодня. Но в промежутке между вчера и сегодня я трезв. — Клодия забавляла Аппиева злость.
— Ты позоришь род Клавдиев!
— Братец, что с тобой? С чего ты решил меня воспитывать? Мне двадцать восемь, наш отец скончался, и в правах мы с тобой равны.
— Ты пьянствуешь в тавернах с рабами. Всякий сброд у тебя в друзьях! Твое место в лупанарии![25]
— Я не против. Там порой попадаются милашки, одна беда — у них такие тесные клетушки! Одну смугляночку из Вифинии я выкупил и выделил ей в своем доме покои попросторнее.
— Прекрати фиглярствовать! Ты… — Аппий замолчал, сообразив, что их перебранку слышат рабы-носильщики.
— Ну да, ты мной недоволен, я понял, — кивнул Клодий.
Тут опять хлынул ледяной дождь.
— Э, так не пойдет! — возмутился Клодий. — Ты читаешь наставления, сидя в лектике, а мне прикажешь слушать поучения и мокнуть?
Аппий нахмурился, будто, в самом деле, был готов разразиться очередной гневной тирадой, но потом вздохнул и отодвинулся в глубь носилок. Клодий запрыгнул внутрь, снял мокрый плащ и, свернув, сунул под ноги.
— Скажи носильщикам, чтобы шагали к таверне «Свиное вымя», — велел Клодий. — Там, кстати, подают отличные свиные колбаски. Не хочешь попробовать?
Аппий брезгливо скривился.
— Не хочешь? Жаль. Могли бы пообедать вместе.
— Счастье, что наш отец не видит тебя из царства Дита, — вздохнул Аппий. — Он бы опечалился, он бы рыдал непрестанно.
— Да ладно тебе! — Клодий взъерошил ладонью свои великолепные каштановые кудри. — Счастье, что он не видит нашего тупоголового братца Гая, а то бы, в самом деле, обрыдался. Гай так глуп, что даже не сумел ограбить вверенную ему провинцию. Ты читал жалобы, что на него подали? Это занятней речей Цицерона. Теперь его осудят — вот увидишь. Если ты не сунешь пару миллионов кому надо.
— Публий!
— Ты первый потревожил память отца.
Аппий нахмурился еще больше, отчего в лице появилось что-то обезьянье, хотя в юности Аппий был почти так же красив, как и младший брат:
— Публий, если ты не прекратишь ночные попойки и драки в тавернах, мои выборы окажутся под вопросом!
— Он волнуется за свои выборы! Братец, ты, кажется, забыл, что за тебя будут голосовать мои друзья из «Свиного вымени». Больше, извини, некому.
В этот момент носильщики остановились перед таверной, вывеской для которой служило изображение огромной свиньи. Клодий нырнул в дверь, из которой пахнуло теплом, пряностями и дымом.
— Нельзя же так себя вести! — простонал Аппий, хотя младший брат его уже не слышал.
II
Клодий уселся за стол в таверне, налил из кувшина полную чашу неразбавленного вина. Прежде чем выпить, проверил, на месте ли кошелек и кинжал. И то, и другое надо держать под рукой в таких местах. Пить здесь в одиночестве — безрассудство. Два факела освещали закопченное помещение, в очаге вспыхивал и гас притомившийся огонь. На улице — стремнина суеты, здесь — пищевой омут, где над медными крышками медленно курится пар, плывет запах петрушки и сельдерея.
Любил молодой патриций такие места — сомнительные и темные. Здесь можно встретить удивительных людей, поговорить о девчонках, гладиаторских боях, начале мира и его конце, выучить какой-нибудь мудреный прием для уличной драки и расстаться закадычными друзьями, чтобы никогда потом не встретиться.
Ноябрь. Год заканчивается. Скоро начнется новый, год новых консулов, новых преторов и эдилов,[26] старых склок в сенате и неразрешенных проблем. Какие интриги, какие схватки на форуме! И зачем? Чтобы один год повелевать этим сумасшедшим Городом на пару с каким-нибудь идиотом, а потом удалиться от дел и смотреть, как другие набивают свои кошельки? Разве не безумие, что народ, покоривший весь мир, год от года становится все беднее! Разве не безумие, что воинственные римляне не жаждут больше служить в легионах; разве не безумие, что в этот великолепный Город стекаются сокровища со всего мира, а следом сюда же стекаются подонки со всех концов огромной Республики, все мерзавцы, преступники и подлецы?
Клодий выпил полную чашу хиосского вина, но не почувствовал хмеля. Человек шесть подозрительных личностей о чем-то совещались в темном углу, да еще три философа, явно вольноотпущенники, драли глотку, споря о цели бытия и природе богов, готовые вцепиться друг дружке в растрепанные бороды. Один философ тайком что-то записывал — чужие мысли, надо полагать, чтобы выдать потом за свои. И правильно делал. Разве можно удержать при себе мысль? Высказал — улетела. И, может быть, не умрет. Если проходимец-бродяга запишет ее и употребит. Но философия сейчас мало кого интересует. Теперь в Риме говорят о пирах и безумно дорогих рыбных блюдах, о драгоценных камнях и драгоценных шелках, что привозят с Востока, — они стекают с пальцев летним дождем и сверкают, как солнце. Где прежняя римская суровость, где строгость жизни, доходящая до аскетизма, когда со всего Города — о, насмешка! — для приема послов смогли собрать по ложечке и кубку один-единственный столовый прибор из серебра?
Но жизнь меняется, и порой — слишком быстро.
Кожаная занавеска в дверном проеме рядом с кухней дрогнула, в зал выглянула смуглая девица. Ее наряд — узенькая нагрудная повязка и полупрозрачная юбка с разрезами — был украшен стеклянными бусинами. Танцовщица. Девушка обвела взглядом гостей, приметила Клодия. Узнала. Да, в любой таверне его узнают — от этой славы ему не уйти.
— Привет, Красавчик! — Девушка подмигнула ему и улыбнулась. Зубы у нее были ровные, белые, улыбка ее красила. Девушка об этом знала. — Что-то ты сегодня грустный. Станцевать тебе? — Она вызывающе повела бедрами. — Могу с раздеванием, если дашь серебряный денарий.
Клодий бросил ей монету. Девушка не сумела поймать, и монета, звеня, покатилась по полу. К добыче рванулись сразу двое — танцовщица и один из философов. Девушка оказалась проворней. Клодий расхохотался:
— С философами надо держать ухо востро!
— Так как насчет танцев, Клодий?
— Не сейчас! И не кричи мое имя на всю таверну. — Он приложил палец к губам.
Но предупреждение запоздало. Один из компании в темном углу тут же поднялся и направился к патрицию. Краем глаза Клодий видел, как человек подходил — закутанный в плащ и под этим плащом явно скрывающий меч или кинжал.
— Можно рядом с тобой присесть? — спросил посетитель.
— Нельзя, видишь, все места заняты сиятельными членами сената. — Клодий поднял голову. Перед ним стоял Луций Сергий Катилина, в простой тунике из грубой шерсти и сером плаще с капюшоном, точь-в-точь таком, как у Клодия.
В сорок шесть лет римлянин должен выглядеть солидно, выступать неспешно, уметь красиво говорить, но при этом не забывать искусство владения мечом и копьем. Катилина был худ, порывист, угловат, как подросток. Черные слишком длинные волосы торчали во все стороны. Но в этом человеке чувствовалась бешеная энергия, и многих к нему влекло, будто магической силой.
— Неподходящее место для патриция из рода Клавдиев. — Катилина улыбнулся. Улыбка эта не сулила ничего хорошего.
— Для патриция из рода Сергиев подходит не больше.
Приятели Катилины подошли следом. Клодий узнал Цетега и Марция. Вряд ли Катилина и его дружки явились сюда лишь затем, чтобы перекусить свиными колбасками.
— Друзья мои, не кажется ли вам странным, — Катилина повернулся к спутникам, — что Публий Клодий Пульхр сидит в таверне «Свиное вымя» в одиночестве и пьет вино. — Катилина взял чашу Клодия, понюхал — хиосское вино, причем не разбавленное. Совсем неплохое для такой дыры.
Цетег изобразил улыбку. Марций остался невозмутим.
— А мне почему-то кажется, — продолжал Катилина, и лицо его исказилось, — что ты шпионишь за мной, Красавчик! — Он грохнул кулаком по столу так, что и чаша, и кувшин подпрыгнули, а деревянная столешница треснула вдоль — мятежный патриций обладал поразительной силой. — Так что ты здесь делаешь? — Голос его мгновенно вновь сделался вкрадчив.
— Жду Гая Цезаря.
Катилина расхохотался:
— Представь, мы тоже ждем Цезаря.
— Отлично. Подождем его вместе. — Клодий сделал приглашающий жест. — Эй, хозяин, вели, чтобы принесли чаши для моих друзей!
Мальчишка-прислужник мгновенно выполнил просьбу, не дожидаясь окрика кабатчика.
Луций Сергий уселся напротив Клодия. Руки его двигались по столу непрерывно, будто он вязал невидимые узлы.
— Луций, оставь его. Он нам не помешает, — сказал Цетег.
— Э, нет. Или, кто-то думает, я мог забыть, что Красавчик был обвинителем на моем процессе. Он — меня — обвинял.
— Тебя оправдали, — напомнил Клодий.
— Не твоими стараниями, любимчик Цицерона!
— Что ты имеешь против консула Цицерона?
— Что я имею против Цицерона?! Вздумал шута разыгрывать? Консул Цицерон провалил меня на выборах. Он представил дело так, будто выбери меня народ — и Риму конец. Он клялся, что я опаснее чумы и Ганнибала, вместе взятых.
— Цицерон — прекрасный оратор, — поддакнул Клодий.
— Кучка мерзавцев захватила власть в Республике. Все остальные, патриции и плебеи, стали чернью, зависящей от их высокомерия. Тебе такое положение нравится, как я посмотрю.
«Кучка мерзавцев — это сенат и, прежде всего, оптиматы,[27] которых так любит Цицерон», — уточнил про себя Клодий высказывание Катилины.
— Высшая власть принадлежит народу, — сказал он вслух.
— Народ! О боги, ты сказал «народ»?! Какой народ? Республика давно уже не прежняя. Рим похож на шлюху, которую посещают все похотливые козлы по очереди — были бы деньжата.
— Но все равно это самая желанная красавица в мире, — перебил Клодий.
Катилина тут же подхватил:
— Женщину надо держать под опекой, даже если в душе она — волчица. Тот, кто этого не видит, — дурак и слепец. О чем только думают эти идиоты? О чем? — Он схватил Клодия за плечо и тряхнул, как будто тот должен был отвечать за всех сенаторов, вместе взятых. — Ответ прост: лишь бы сохранить свою власть, свое богатство, свое
— Что ты хочешь сделать? — спросил Клодий, хотя и так уже понял, на что намекает собеседник.
— Огромное тело фактически лишено головы. Я готов дать ему новую голову. Свою.
Вдруг представилось Клодию, что голова Катилины с длинными черными волосами, с холеной бородкой венчает огромное тело Республики — столь огромное, что даже богам не окинуть его взглядом: от Геркулесовых столбов и Испанских владений на Западе до Ливийских песков и Понтийского царства — на Востоке. И это странное видение уродливого кентавра вызвало на губах Клодия невольную улыбку.
— Хочу, чтобы ты был на моей стороне, Публий.
— Я уже почти твой друг. — Клодий бросил взгляд на дверь.
Цетег шагнул ближе и выхватил кинжал Клодия из ножен, после чего отступил, демонстративно поигрывая трофеем.
— Просто так моими друзьями не становятся. Друзья обязаны оказывать друг другу благодеяния, — усмехнулся мятежный сенатор.
— Как мне облагодетельствовать тебя, Катилина? — было не понять, шутействует молодой патриций или всерьез желает услужить.
— Убить Аппия Клавдия Пульхра.
— Моего брата Аппия? — переспросил Клодий ошарашенно. — Зачем? У него куча детей. Мне после него не достанется ни асса.
— Дело не в деньгах.
Клодий понял, что из таверны ему живым не уйти.
— Это шутка? — Он сумел улыбнуться.
— Нет, я сегодня не в настроении шутить. Но, пожалуй… Можно сохранить Аппию жизнь. Если ты прикончишь Цицерона. Ты же бываешь у консула в доме. Ты — его друг и почти телохранитель.
— Думал, ты лично жаждешь это сделать и никому не уступишь подобного удовольствия.
Катилина щелкнул пальцами, подзывая своего вольноотпущенника, что сидел в углу, пока его господин вел беседу.
— Луций, подай-ка сюда таблички и стило.
Вольноотпущенник положил на стол перед Клодием навощенные таблички и бронзовое стило.
— Хочешь хлебнуть? — Клодий протянул вольноотпущеннику свою чашу. — Отменное винцо. У тебя, парень, вид какой-то прибитый, щеки бледные. Пей, чего смутился?
— Пиши, — приказал Катилина.
— Что именно? — Клодий попытался притвориться непонимающим.
— Обязательство убить Цицерона. Это пароль, который откроет перед тобой дверь таверны. Надеюсь, кольцо с печатью при тебе?
Клодий взял стило.
— А если я не сумею убить консула? Вдруг Цицерон отобьется?
Это предположение вызвало дружный хохот в компании Катилины. Только Луций Сергий не улыбнулся.
— Главное, ты напишешь обязательство. — Катилина погладил свою холеную треугольную бородку, похожую на приклеенный к нижней губе лоскут черной материи.
— Понимаю, ты хочешь взять за образец Суллу.
— Взять за образец? Может быть. Сулла сделал великое открытие, придумал проскрипционные списки. Помнишь, как все было? Да нет, ты не можешь помнить, в те дни ты был мальчишкой!
— Кое-что помню.
Клодий склонился над табличкой.
— Тебе нравилось убивать собственноручно? — спросил молодой патриций, а стило его быстро царапало воск.
— Запах крови волнует! — Катилина улыбнулся. — Эй, хозяин, подай-ка нам еще вина. Неразбавленного.
Катилина отвернулся.
Поделиться книгой: