Соперник Цезаря

Марианна Алферова

Соперник Цезаря

Был некий Публий Клодий…

Плутарх

Пролог

18 января 52 года до н. э.[1]

I

Матовое стекло в окне напоминало осколок льда; в комнату лился свет, холодный и ленивый. Глядя в окно, особенно приятно было сознавать, что в комнате тепло. Красные угли на черной решетке жаровни напоминали россыпь гранатовых зерен. Кто-то из слуг бросил в огонь несколько шариков благовоний, и небольшая комната наполнилась терпким ароматом. Клодий смотрел, как причудливые фиолетовые завитки утекают к кессонному потолку, и отхлебывал из серебряной чаши подогретое вино.

Утром сенатор Публий Клодий Пульхр выступал перед избирателями городка Ариций, вторая половина дня осталась пустой, как выеденный орех, — ехать в Рим было уже поздно, а в крошечном Ариции делать было абсолютно нечего. Со всеми нужными людьми Клодий переговорил. «Здравствуй, Марк, ты будешь голосовать за меня? А ты, Тит?» — «Ну как же, как же, ты, Пульхр, — народный любимец!»

Пульхр — любимец, Пульхр — защитник, Пульхр — последняя надежда. Какими только прозвищами его ни награждали! А еще кликали Красавчиком и Смазливым. Потому как родовое прозвище Клодия[2] необыкновенно подходило к его внешности: сенатор был замечательно красив. Гладкая, очень светлая для римлянина кожа, тонкие черты лица, надменный рот, роскошные кудри, которые он намеренно носил чуть длиннее, чем требовала мода, — Публий Клодий выглядел куда моложе своих тридцати девяти.

Тридцать девять. Возраст, когда можно претендовать на преторскую[3] должность. В том, что Клодия изберут, сомневаться не приходилось. Рим не посмеет отказать своему кумиру.

Клодий любил Арицийскую усадьбу — небольшую, уютную, с тенистым садом. С огородов усадьбы свежую зелень привозили в Рим к столу хозяина. Сам дом стоял близ Аппиевой дороги, этой главной артерии Республики, что было очень удобно для человека, который уже десять лет был в центре политической жизни столицы мира. К тому же в усадьбе хорошо отдыхать летом, а зимой надо быть в Риме. Город лежал за зелеными Альбанскими горами и манил, и звал. Жизнь — только там, весь остальной мир — стоячая вода, болото, скука. Так что же, в Рим? Завтра, завтра утром. Рим — это слово напоминало вдох, но воздуха всякий раз не хватало.

Во дворе послышались громкие голоса, потом чей-то крик. Клодий узнал голос Зосима. Вольноотпущенник[4] с кем-то ругался. Тот, второй, не желал уступать, спорил рьяно. Кажется, это Гай. Сенатор удивился. Гаю положено быть в Риме и заниматься подготовкой к преторским выборам. Если Гай приехал в Ариций, значит, дело очень важное.

Клодий шагнул к окну, повернул раму в бронзовом шарнире, зимний воздух хлынул в комнату. Два дня назад шел снег, а теперь растаял, трава и кустарники в саду сделались стеклянными, неживыми. Настоящая зима, с морозами и метелью, Ганнибалом прорвалась через Альпы в Италию. С утра плыли по небу плотные облака, но их стада так и не сбились в свинцовые тучи, не пролились дождем. Клодий зябко передернул плечами. На нем были две туники: нижняя — с длинными рукавами, зеленого цвета, из тонкой шерсти, верхняя — с начесом, обшитая бахромой. Белоснежная тога кандидата, в которой он выступал перед жителями Ариция, была аккуратно уложена и спрятана до следующего раза.

Клодий глубоко вдохнул холодный влажный воздух, и прежняя вялость вмиг с него слетела. Он услышал шаги, но не обернулся, — и так знал, что пришел Зосим.

— Доминус,[5] гонец из Рима от народного трибуна Мунация Планка.

Клодий захлопнул раму, резко повернулся и протянул ладонь. Вольноотпущенник вложил ему в руку письмо — две скрепленные друг с другом вощеные таблички. Клодий сломал печать и пробежал глазами послание.

— Милон сегодня выехал из Рима. С ним тридцать человек паразитов и рабов-музыкантов. Из настоящей охраны — почти никого. — Клодий швырнул таблички на стол, и они тут же затерялись среди папирусных и пергаментных свитков. — Зачем Милону выезжать из Рима накануне консульских выборов? Что у него за дела?

— Не знаю.

— Тридцать человек… — Сенатор по своему обыкновению размышлял при Зосиме вслух. — Пускай все тридцать — охранники, это мизер. Зосим, старый ворон! Ты хоть понимаешь, что мы можем шутя сорвать этому парню выборы! — Клодий рассмеялся дерзко, белозубо, по-мальчишески. — Поедем тихо-мирно в Город и будто ненароком столкнемся на дороге с Милоном. Аве, Милон! Как дела? Аппиева дорога всего одна, — заявил он самым невинным тоном. — Наш смельчак Полибий затеет ссору с чужими паразитами, вспыхнет драка. Мои люди немного помнут бока бездельникам Милона. А потом я обвиню его в насильственных действиях и отдам под суд.

— Его не осудят, — предрек Зосим.

— Разумеется. Но если Милон окажется под судом, то его исключат из списков кандидатов в консулы,[6] должность он не получит. А я тем временем стану претором. Неплохой план? А?

— Доминус, ты же собирался вечером поехать в Альбанскую усадьбу к сыну, — напомнил Зосим.

— Нет, не поеду. У меня, наконец, появилась возможность разделаться с Милоном. Один раз не удалось. Теперь получится. Кто упускает второй попутный ветер? Ну, скажи, кто?

— Я бы не рисковал, — нахмурился Зосим. — Мы сможем выставить не более тридцати бойцов. Наши самые лучшие гладиаторы сейчас в Риме.

— Кроме Полибия, он один стоит десяти, — напомнил Клодий. — Не суетись, Зосим, все получится. У нас же с тобой всегда все получалось. Сам посуди, мне быть претором при консуле Милоне — это же смешно. Тогда уж лучше совсем не избираться. Так что пускай Милон сядет на скамью обвиняемого в траурной одежде. А я — в курульное кресло,[7] отделанное золотом и слоновой костью. Вели собираться. Поскорее! Полибия предупреди!

II

В усадьбе началась суматоха: рабы бегали и кричали, демонстрируя показное усердие; управляющий орал на всех без разбору; ребятня путалась под ногами. В Город с хозяином отправлялись тридцать человек. Зосим записал имя каждого на вощеной табличке и пометил, кому из рабов что нести. Носилок не брали: сам сенатор Публий Клодий, его гость Кавсиний Схола и клиент[8] Гай собирались ехать верхом.

Зосим был мрачен: ему не нравилась вся эта затея. Выезжали слишком поздно и могли не добраться в Город до темноты, да и людей с собой брали маловато, по нынешним временам тридцать человек — не ахти какая охрана. Предстоящая встреча с Милоном и драка тоже не сулили ничего хорошего. Милон — человек опасный, хотя многие не принимают его всерьез. Однажды он уже нанес Клодию чувствительный удар. Но Зосим знал, что отговаривать патрона[9] от затеи — дело бесполезное.

Зосим направился в конюшню, проверить, готовы ли лошади, но его остановила женщина в длинной тунике до пят и в черном гиматии,[10] черном, как ночь или вороново крыло. Женщина эта, совершенно незнакомая, еще нестарая и даже миловидная, положила руку Зосиму на плечо и торжественным голосом сообщила:

— Сегодня утром родился двухголовый теленок, и я этого теленка только что видела.

— Ну и что? — Зосим усмехнулся. О двухголовых телятах, волках, землетрясениях, облаках серы и каменных дождях непрерывно толковали все последние годы. Он сам видел, как кровавый пот выступил на статуе Меркурия, и кровь с мрамора стирали губкой.

Женщина смотрела на Зосима в упор, не мигая. Ее темно-оливковое лицо — оттенок скорее Востока, нежели Италии, — обрамляли черные кудри. Зосим даже сквозь шерстяной плащ чувствовал, как горяча ее ладонь. Незнакомка походила на служанку, но из тех, что сами руководят господами.

«Не рабыня, скорее — вольноотпущенница. Как я», — уточнил про себя Зосим. Он всегда все уточнял, ибо был человеком обстоятельным.

— Так в чем дело? — Он раздраженно стряхнул ее руку с плеча.

— Добрая богиня помнит обиды. — Женщина отступила, ее тонкие губы сложились в злорадную улыбку.

У Зосима от этой усмешки холодок пробежал по коже. Богов он чтил, особенно таких древних римских покровителей, как Добрая богиня. А вот его патрон перед Доброй богиней провинился. Много лет назад оскорбил смертельно. Но это для людей — много лет, для богов — миг единый.

Женщина повернулась и пошла из усадьбы к Аппиевой дороге, что-то бормоча. Зосим кинулся вслед за нею и нагнал уже возле придорожной гробницы. Гробница была старой, яркое италийское солнце сделало мрамор янтарным, дожди почти смыли рельеф: с трудом угадывались фигурки многочисленных гениев с опущенными факелами.

— Почему Добрая богиня? Ее празднества давно миновали.

— Ты уезжаешь сегодня? — Женщина глянула на Зосима то ли презрительно, то ли сожалеюще. «Глупый, неужели не понимает?» — так и читалось в ее глазах.

— Мы едем в Рим. Мой патрон, сенатор Публий Клодий Пульхр, решил до темноты вернуться в Город.

— Так не забудь про Добрую богиню, — повторила женщина, слегка толкнула его в грудь и добавила: — Красавчик!

Зосим хмыкнул и пожал плечами. Уж кем-кем, а красавчиком его называть нелепо. Глаза светлые, галльские, нос слишком короткий, а на щеке от угла рта к уху — рваный шрам. Да и роста Зосим высокого, слишком высокого, чтобы считаться красивым. Правда, одет хорошо: новенькая туника из синего сукна, всего один раз стиранная, плащ тоже новый, на поясе меч, рукоять серебром украшена.

— О чем ты? На Клодия намекаешь?

Его злила потеря драгоценного времени. Пока он болтал неизвестно о чем с этой странной пророчицей, уже полклепсидры[11] утекло наверняка. Но расспросить незнакомку толком Зосим так и не успел — к ним подскакал Клодий на рыжем жеребце. Скакун был горяч и своенравен — патрон всегда выбирал непокорных коней.

— Красавчик! — воскликнула женщина и опять рассмеялась.

Клодий лишь скользнул по женщине взглядом: она была для него старовата и явно не его круга.

— Зосим, что с тобой? Мы выезжаем! Забыл, что ли?! Иди, присмотри за рабами, чтоб тупицы взяли с собой толстые палки и ножи. И мечи пусть захватят, но спрячут под одеждой. Полибию напомни, что он должен делать.

— Не волнуйся, доминус, он все понял, Полибий — большой задира.

— Там, где не надо! Провалит дело — я его на свободу отпущу! Поторапливайся! Или ты хочешь дождаться темноты, чтобы нас по дороге ограбили?!

— Но, доминус, эта женщина говорит… — начал было Зосим.

— Ладно, можешь затащить свою телку в гробницу и предаться Венериным утехам, но быстро. — Клодий ударил пятками жеребца и поскакал обратно к усадьбе.

Зосим обернулся, чтобы спросить у пророчицы, что за опасность угрожает хозяину, но женщина исчезла. Вольноотпущенник огляделся — дорога была пуста. Он кинулся к гробнице — женщина могла укрыться только там. Решетка была сломана, внутри воняло мочой — у гробницы не было охранника, и путники использовали ее вместо латрин.

— Еще говорят, что римляне чтят своих предков, — пробормотал Зосим, бегом возвращаясь в усадьбу. Он редко говорил о римлянах пренебрежительно — только когда сильно злился.

А злиться было отчего: все уже приготовились к отъезду; Клодий, Кавсиний Схола и Гай сидели в седлах; рабы лениво разбирали мешки с поклажей. Зосим понимал, что предупреждение запоздало, он не успеет отговорить хозяина от поездки.

— Мечи спрятать! — приказал Зосим. — Этруск! — позвал он рыжего раба с наглыми искорками в темных глазах и лиловым пятном клейма на лбу. — Праща при тебе?

— А то! И праща, и свинцовые снаряды. — Этруск осклабился: пращник он был отменный. Еще Этруск мог аккуратно вскрыть чужую печать, потом склеить ее так, чтобы она выглядела нетронутой. За эту ловкость он был клеймен, за нее же выкуплен Клодием у прежнего хозяина.

— Говорят, ты подцепил какую-то красотку? — спросил гладиатор Полибий. — Хороша хоть оказалась, или так себе?

— Сбежала. Наговорила всякой чепухи и пропала, будто в Тартар провалилась.

— У тебя всегда с девками проблемы, — хмыкнул Полибий.

— У меня нехорошее предчувствие, — сказал Зосим. Они уже вышли на Аппиеву дорогу. Впереди них погонщик нещадно хлестал груженого мула, чтобы до темноты успеть в Город.

— У меня тоже предчувствие — что вечерком я буду трахать хозяйскую кухарку. — Гладиатор громко заржал.

Полибий три года провел в гладиаторской школе, но на арену так и не вышел: гладиаторы Публия Клодия занимались другим. Тоже делом небезопасным, если судить по свежему шраму на предплечье. Гладиатор прихрамывал: опрометчиво надел новые сандалии и стер пятки. А до Города еще идти и идти. Дорога, правда, гладкая, без единой лунки или ухаба — Гай Юлий Цезарь, тот, что теперь воюет в Галлии,[12] когда был смотрителем Аппиевой дороги, истратил на ее ремонт тысячи сестерциев.[13] Да, хорошую дорогу построил цензор Аппий Клавдий, двести шестьдесят лет простояла и еще две тысячи лет простоит. Как Рим. Вспомнив Аппия Клавдия Слепого, Зосим невольно перевел взгляд на своего господина — прямого потомка знаменитого Слепца. Патрицианский род Клавдиев сейчас в Риме один из самых могущественных, ну, а слава Клодия превзойдет славу его предка — в этом Зосим не сомневался. Надо только сегодняшний день пережить!

Зосим прибавил шагу и нагнал хозяина. По левую руку от Клодия ехал на вороной фракийской кобыле Кавсиний Схола. По правую — немного приотстав, на низкорослой галльской лошадке трусил Гай Клодий, клиент, тот, что привез письмо. Этого клиента Зосим не любил — за лживость, вороватость и совершенно невозможную наглость, а еще потому, что Гай при каждом удобном случае стремился Зосима унизить. Завидовал: Зосим — вольноотпущенник, а Гай — свободнорожденный, но бывшему рабу хозяин доверял, а Гаю — нет. Не кому-нибудь, а именно Зосиму поручал Клодий покупать гладиаторов, знал, что вольноотпущенник не возьмет себе ни асса,[14] а к нечистым ручонкам шустрого клиента прилипнет, по меньшей мере, половина золотых.

Зосим ухватил Клодиева скакуна за повод. Жеребец захрапел, мотнул головой и глянул на вольноотпущенника лиловым сумасшедшим глазом, как на заклятого врага. Успокаивая, Клодий похлопал коня по шее.

— Доминус, давай вернемся и заночуем в усадьбе, — проговорил Зосим, глядя на патрона снизу вверх.

— Трусишь? — вместо хозяина спросил Гай.

— Не нравится мне затея с Милоном.

— А мне нравится! Эй, шагай веселей! — обернулся Клодий к рабам. — Иначе топать всю ночь придется. Уж, верно, девятый час.[15]

— Ну уж, не доберемся, — хмыкнул Кавсиний Схола и ударил пятками лошадь. — Мы до святилища Доброй богини доехали! — Он указал на старинный храмик у дороги. Слева и справа от святилища высились шатрами огромные пинии. Чуть поодаль громоздилась роскошная, отделанная мрамором гробница на высоком подиуме — куда выше и просторнее, чем храм. По другую сторону дороги расположилась харчевня, сама неказистая, но двери хорошие, дубовые. Крепкие двери…

Добрая богиня… Зосима будто холодной водой окатило. Как раз в этот момент он и увидел на дороге толпу, что двигалась им навстречу.

Милон? Что-то не похоже, что при нем тридцать человек. Больше. Гораздо больше.

— Кто это там тащится? — кривляясь, спросил клиент Гай. — Может, Помпей Великий?

— Это же наш друг Милон! — Схола зааплодировал и свистнул, как будто был в театре и на просцениуме появился его любимый актер.

— Друга Милона я всегда рад видеть! — с мрачной усмешкой проговорил Клодий.

— Неужели Милон станет консулом? — продолжал Схола. — Говорят, он три состояния истратил на театральные зрелища и бои гладиаторов, заискивая перед плебсом.

— Семьдесят миллионов сестерциев, — уточнил клиент Гай, который знал все, что касалось денег, особенно чужих.

— Зря старался! — Клодий натянул повод, потому как жеребец под ним все больше и больше тревожился и уже пару раз пытался встать на дыбы, и лишь железные удила его сдерживали. — В консулы я его не пущу! — Лицо Клодия окаменело. Он напоминал полководца, готового бросить в бой легионы.

Путники тем временем приближались. Среди толпы рабов видна была раззолоченная повозка. Белые шерстяные занавески колыхнулись, и наружу выглянуло женское личико.

— С супругой путешествует, — прокомментировал Схола.

Зосим тем временем считал Милонову свиту. Рабов было как минимум шестьдесят человек, но все больше носильщики, актеришки, музыканты, девицы и изнеженные мальчишки — то есть ленивая и ни на что не годная челядь. Где же гладиаторы? Все это очень-очень странно…

— Эй, куда собрались? — поинтересовался у проходящих мимо рабов Милона Полибий.

«Ну вот, началось!» — с тоской подумал Зосим и положил ладонь на рукоять меча.

— Не твое дело, — огрызнулся раб с голубой стеклянной вазой в руках. Разобьет — будет у носильщика спина полосатой.

— По-моему, тебя вежливо спросили! — прикрикнул Зосим. — Чтоб тебе умереть рабом!

Большая часть свиты Милона уже прошествовала мимо, оставалось еще человек двадцать.

— Так куда идете, если не секрет? — не унимался Полибий.

— В Ланувий, — отозвался старик, судя по всему, музыкант. — Ты часом не из Эпира, приятель?

— Не из Эпира. Я из Неаполя. В гладиаторы пошел добровольцем. Я все понял: они отправляются в изгнание, — расхохотался Полибий. — Зачем иначе Милону столько бездельников?!

— Что ты там болтаешь насчет изгнания?! — тут же взъярился низкорослый парень из свиты Милона, по сложению видно — атлет. — Это по твоему хозяину карцер плачет!

Кто-то швырнул в Полибия яблоком, как в шута.

— Отброс арены! — ругнулся в ответ гладиатор.

Атлет замахнулся палкой. Полибий отскочил, выставляя копье.

— Что?! Что ты сказал, вонючка?! — наседал на гладиатора атлет.

Клодий повернул коня и подскакал к спорящим.

— Иди, куда шел, раб! И оставь моих людей в покое. Или, клянусь Геркулесом, сейчас ты у меня получишь!

— Бей! — вдруг раздался зычный крик, будто центурион отдал команду.

С лязгом распахнулась решетка роскошной гробницы, на дорогу хлынули вооруженные люди. Среди них Зосим приметил крепких парней с копьями. Гладиаторы! Сразу узнал Евдама и Биррию. Эти два бойца стоили целого отряда. Зосим очень хорошо помнил прежние столкновения.

«Засада!» — мысленно простонал Зосим.

Он не сумел счесть, сколько людей у Милона. Понял только, что много. Прятались в гробнице, как заправские разбойники, и теперь мчались на помощь Милоновой своре. Зосим рванул меч из ножен и всадил клинок в ближайшего Милонова раба прежде, чем тот успел замахнуться палкой.

Сразу человек пять или шесть бросились на Клодия. Биррия — впереди. Один из нападавших тут же отлетел, перекувырнулся через голову и рухнул в пыль. В ответ Биррия вонзил копье в плечо Клодию.

— А… — только и выдохнул сенатор, покачнувшись в седле.