Битва в пути

— У человека в мозгу чирей, а она знай убаюкивает! Ты б еще в люльку положила!

— И положила, если б знала, что ты заснешь!..

Она засыпала, а он, полежав без сна, снова шел к столу.

Ночью Бахирев кончил анализ остановок конвейера за полгода. Цифра получилась интересная — около двух третей простоев уходило корнями в чугунолитейный цех. Он и до этого знал, что ЧЛЦ — это узкое место завода, но такой цифры не ожидал. С рассвета он отправился в «чугунку».

«Все не так и не то», — думал он, стоя на высоких мостках у вагранки. Мелкая палубная дрожь от вагранки передавалась в подошвы, била в ладони, охватившие поручни. Чайниковые ковши, раскаленные докрасна, плыли в полутьме цеха вдоль конвейера, и вместе с ними плыли красные отсветы. Балки и шланги при их приближении алели, словно мгновенно накалялись, и тотчас угасали, когда ковши проплывали мимо. Опоки ползли по конвейерам. На некоторых опоках горели маленькие стройные факелы, синие у оснований и трепетно-оранжевые наверху. На других беспорядочное желтое пламя скользило по поверхности.

Плавильщики шли осторожными и напряженными шагами, в характерных позах: правая рука внизу, у ковша, левая поднята высоко над головой.

«С факелами только половина опок… Значит, жди брака… — думал Бахирев. — Ковши красные… Плохая обмазка! Воздуходувка гудит рывками. Куда ни глянь, все не то… Но как сделать, чтоб стало «то»? Не знаю. Главный должен знать завод, как малый знает мамкину титьку… Посмотреть, что там с опоками?»

Он спустился и пошел узким пролетом цеха. Сосредоточенный на своих мыслях, он не заметил, как автокарщица едва не налетела на него, не услышал, как она пожаловалась:

— Загородит весь пролет и едва топает… Бегемот хохлатый!

Он пошел вдоль конвейера. Опоки требовали замены. По одним и тем же конвейерам шло то малое, то среднее литье. В неумолчном грохоте и чаде ручной выбивки литье путалось, на обрубку в другой конец цеха транспортировалось, петляя через весь цех. «Перепланировать, расширить весь цех, — думал Бахирев. — А пока? А пока как минимум еще один конвейер для мелкого литья, механическая выбивка, правильная подача деталей».

Обдумывая и прикидывая в уме так и этак, он прошел через весь цех и близ выхода, там, где было свежее и тише, наткнулся на девчонку лет семнадцати. Она сиротливо прикорнула на опрокинутом ящике. Был обеденный перерыв. Она сидела в одиночестве, разложив на коленях белый платок с небогатой снедью, но не ела.

Она плакала и в то же время деловито подбирала обильные слезы, уберегая от них соль и яйца.

«Что тут еще за горькая душа?» — подумал он и спросил:

— Ты чего?

Она подняла голову. Лицо у нее было курносенькое, с широко распахнутыми глазенками, похожими на те полукруглые окна, что делают в мезонинах.

— Кто тебя обидел?

— Да стержни же! — сказала девчонка, всхлипывая, и хлопнула слипшимися ресницами.

— Что стержни? — допытывался он.

— Да разваливаются же!.. — с отчаянием, сквозь слезы ответила она.

Бахирев вспомнил карикатуру, висевшую на стенде, и уловил отдаленное сходство с лицом девушки. Так это была она, виновница вчерашнего брака!

— Когда разваливаются? — спросил он, желая уточнить это обстоятельство.

— Всегда! — с силой и отчаянием сказала девчонка. — Всегда разваливаются! — И все лицо ее сразу взмокло.

Теперь казалось, что слезы капают отовсюду — из глаз, с носа, с подбородка, со щек.

— Веерный душ! — невольно улыбнулся он. — Ну, подберись! Отчего они у тебя разваливаются?

— Вредные очень потому что… — плакала девчонка.

— Кто тебя учил?

— Да Люда же! Да разве она учила? «Стой, говорит, рядом да гляди…» Я стою!.. Я гляжу!.. Разве за ней углядишь?! Руки-то у нее снуют, ровно стрижи… а там этой одной арматуры миллион.

— Ты мастеру говорила?

— Нет…

— Почему?

Она помолчала, потом ответила односложно:

— Боюся..

— Чего же ты боишься?

— А он меня брать не хотел, — внезапно успокаиваясь, сердито сказала девчонка. — «У меня, говорит, стержневая, а не детский сад..» А разве я детский сад?! Я в колхозе в звеньевых ходила с пятого класса, в школьной бригаде.

— А теперь плачешь? Вот и выходит, что детский сад! Как тебя зовут?

— Дашей…

— Ну, Даша, кончай душ Шарко, пойдем за мной… Девчонка не совсем поняла его слова, она не знала, кто он, не знала, куда он собирается ее вести, но по тону безошибочно определила, что ей желают добра, деловито высморкалась, хлопотливо вытерла слезы, быстро собрала в узелок яйца, соль, хлеб и бодро пошла. Постепенно ею овладели сомнения, она замедлила шаги и тронула Бахирева за рукав.

— Послушайте… А как он на вас закричит, то вы не забоитесь?

— Авось не забоюсь… — улыбнулся Дмитрий.

— А я так боюсь до ужасти!.. — созналась Даша. — На Василь Васильиче завод стоит! Для всего завода самый что ни на есть главный наш чугунолитейный цех, А наша стержневая — для всей чугунки стержень. И вся стержневая держится на Василь Васильиче! Как он выходной — так программа летит.

Он улыбнулся и подумал: «Девчонка-несмышленка, а глядит в корень!»

— Про это даже Дуська говорила… — продолжала Даша. — Он на нее не кричит. А на меня кричит. Такое у него обо мне мнение… А на меня как закричат, так я хуже все позабываю.

Пока они бродили в поисках, девушка говорила не переставая, но едва мастер мелькнул за печами, мгновенно умолкла на полуслове.

Не только спецовка, но даже седые, пышные, холеные усы Василия Васильевича — его гордость и украшение — потемнели от копоти. Он смотрел на Бахирева, видимо, досадуя на внезапную помеху.

— Как обучали девушку? — спросил Бахирев.

— Как обыкновенно, — буркнул мастер. — Две недели обучалась. К лучшей стерженщице ставили.

— Да не обучала она меня, — набралась смелости Даша, — «Стой, говорит, да гляди!»

— Сколько заводов видел, а такого обучения не видел! Надо вам лично проследить за обучением. Этот брак не на ее, а на вашей ответственности!

Усы Василия Васильевича дрогнули от негодования,

— На моей ответственности! — горько повторил он. — Да разве у нее у одной брак?! Какой земледелка состав подает? Это на чьей будет ответственности?! Вы подите да поглядите!

— Пойдем…

По пути они столкнулись с начальником чугунолитейного Щербаковым.

— Попрошу пройти со мной к земледельному, — сказал Бахирев.

Щербаков, широкоплечий человек с младенческими глазами на одутловатом лице, покорно пошел за ним.

В углу, отведенном для земледелки, облаком стояла едкая пыль. Медленно вращались лопасти, вздрагивали бункера, и с ног до головы перепачканные женщины на глазок засыпали песок, глину, добавляли воду.

Подойдя к земледелке, Василий Васильевич старательно вытер платком усы, и теперь они решительно торчали, знаменуя боевую готовность мастера.

— Что у вас тут с составом? — ринулся он на маленького, сердитого и всегда с ног до головы закопченного Кузькина.

— Завезли с карьера крупнозернистый песок, — не глядя, ответил Кузькин.

— Вот, — посетовал Щербаков. — Докладывал я директору. Качество спрашивают, а песок дают некачественный.

— Эх, Леонид Леонидыч, и зачем вы всякому слову верите?! — яростно вступил в бой Василий Васильевич. — Да у них только один вагон такого песка, а брак все время! Ничего же не дозируют! Болтушку на худой свиноферме и то делают лучше. А вы, Леонид Леонидыч, всему как есть верите, — горько упрекнул он Щербакова. — Уж (такой вы доверчивый, такой доверчивый! Это же просто беда, какой вы доверчивый!.. Сколько ты льешь, Ольга Степановна? Как ты льешь? — повернулся он к худой старой женщине.

— Как семь лет лила, так и восьмой лью, — вяло ответила она.

Под глазами у нее лежали мертвенно-синие тени. Верхних зубов не было, и губа запала. Бахирев взглянул ей в глаза и встретил тусклый и ко всему безразличный взгляд. Эта старая женщина с пустыми глазами стояла у истоков техпроцесса. Сколько остановок большого конвейера зарождалось в этих ладонях с омозоленной и неотмывающейся кожей? Знает ли она об этом?

— Век атома, а песок и глина держат завод. Вот так и работаем! — со вздохом сказал Щербаков.

— Наивно работаете, — едва процедил Бахирев и, подумав, отчетливо подтвердил это определение: — Наивно…

Он знал за собой прямо противоположный недостаток— он все должен был прощупать своими руками, до всего дойти своим умом. Младенческая доверчивость Щербакова казалась ему преступным безразличием. Но он еще не считал себя вправе предъявить обвинение. Пока он мог говорить лишь о своем личном впечатлении, и он в третий раз гневно повторил:

— Наивно работаете…

«Что мертвому припарки, то чугунолитейному полумеры», — думал он, шагая узкими переходами цеха. Мысли были едкими, как гарь земледельного. — Детали путаются в этих лабиринтах. Тонны металла буквально уходят сквозь землю, кое-как сляпанную прадедовским способом. Брак, чад, гром, чехарда! Кадровый рабочий не унизится до такого цеха. Вот и работают несмышленыши вроде девчонки из стержневого или ни к чему не пригодные старухи вроде этой пустоглазой».

Он понимал, что основные части трактора зарождаются в пораженном чреве. Рожденные порочным цехом, они от рождения обременены тайными и явными пороками. Они расходятся отсюда по всем цехам и всюду тащат за собой свои изъяны. И вот где-либо в моторном ломаются резцы или в сборочном обнаруживается овальная гильза. Сборочный и моторный начинало лихорадить, словно в них вместе с деталями проникала из чугунолитейного тайная зараза. Весь завод бьется в лихорадке, зарождающейся в чугунолитейном болоте.

Он видел все это, но чем мрачнее было существующее, тем ярче становились мечты. И, как в юности, безудержно потянуло его к расчетам, схемам, планам нового, совершенного чугунолитейного цеха. Нужны были немалые суммы и сроки, — это могло решиться лишь в правительстве. Но улучшать работу цеха надо было немедленно. Он изучил все планы и фонды завода. Технические богатства и денежные фонды распылялись по многим цехам. Если бы сконцентрировать их на этом цехе! Многим цехам предназначались площади в новых домах, во многих цехах намечались усовершенствования цеховых столовых, клубов. Если бы повременить с другими цехами, но зато в этом, самом тяжелом, создать преимущественное положение с жильем и с питанием. Только удвоенной заботой о рабочих можно закрепить кадры в цехе, который вдвое тяжелее других цехов.

Расплывчатый план оргтехмероприятий, полученный Бахиревым от Вальгана, ночь от ночи превращался в два целеустремленных и систематизированных плана — план-максимум, для которого нужны были санкция и помощь министерства, план-минимум, который можно было провести в жизнь своими силами. Планы вызревали в мозгу с мучительной медлительностью. Он считал преждевременным делиться замыслами, поэтому его поручения к разным отделам и службам казались людям бессмысленными и плохо выполнялись. Лишь несколько его заданий выполнили так, как ему хотелось.

Он поручил отделу главного металлурга произвести расчеты и дать свои соображения по внедрению кокильного литья. В точности и последовательности полученной докладной было что-то близкое складу его ума. Ему доставили наслаждение строгая логичность параграфов и умение выделить основное. Он сам с удовольствием подписался бы под этой докладной. С любопытством он посмотрел на почерк — размашистый, с твердым латинским «t». Записка была подписана технологом отдела главного металлурга Т. Карамыш. «Толковый инженер. Татарин, что ли? Знает, видно, и иностранные языки. Следит за специальной литературой…»

Напряженная, но подспудная работа Бахирева была не видна никому, а видная всем его бездеятельность беспокоила многих. Трудности росли, предстояло увеличение программы, а «новый» все еще сохранял позицию безучастного наблюдателя. «В чем дело? — спрашивал себя Вальган. — Неужели я ошибся? Когда я ошибался?»

Он вспомнил, как состоялся выбор Бахирева.

Вальган был на совещании в министерстве.

— Вот. Выбирай любого вместо твоего, — полушутя сказал ему на ухо приятель, начальник главка, указывая на участников совещания.

— Обмозгуем, — ответил Вальган.

Он присматривался к людям. Среди выступавших был Бахирев. Его выступление отличалось от других краткостью, систематичностью и обилием цифр, которые он приводил на память. Вальган знал, что для такого выступления необходимо дотошное знание завода, точность ума и редкий дар памяти.

— Это что за зверь? — заинтересовавшись, спросил он заместителя министра.

— Из сибирских «тягачков».

Вальган недаром слыл блестящим организатором — в Бахиреве он угадал как раз то «дополняющее», чего не хватало ему самому. Выступление свидетельствовало о кропотливой методичности, а весь облик инженера — о неограниченной выносливости и некоторой тяжеловесности, которые также были на руку Вальгану. «Такие неповоротливые тяжеловесы лучше других умеют сохранять раз заданное направление. Таких нацель — и будь спокоен!» Он стал собирать о Бахиреве подробные сведения, и они подтвердили впечатление. Бахирева рисовали как человека, способного упорно въедаться в повседневные» подчас мелочные и скучные заботы производства, день и ночь сидеть на заводе, не пасовать, не нервничать при трудностях и упорно тянуть всю упряжку. Сама неизвестность Бахирева играла на руку Вальгану — он искал человека непритязательного, «тыловика»,

В конце недельного совещания он сказал начальнику главка:

— Знаешь? Думаю взять «тягачка».

— Вот тебе и на! — удивился тот. — Не промахнешься? Я бы рекомендовал другого. — Он назвал фамилию известного инженера. — Голова с идеями!

— Идей у меня и своих достаточно. У меня дефицит не на идеи, а на исполнителей. Я по характеру рвусь з авангард. Мне нужно закреплять тылы. А этот из тех, что если впряжется, то потянет. — Он прищурился и привычно огладил подбородок. — И поперед батька в пекло не полезет…

Так «сибирский тягачок» появился на заводе в качестве нового главного.

Но он не оправдывал ожиданий — он не «тянул»… — Не подключается главный, — жаловался Вальган Уханову.

— Знаете, как его называют? — улыбнулся Уханов. — Первой ошибкой Вальгана.

Вальган засмеялся, но тут же нахмурился.

«Не мог же я ошибиться, — снова подумал он. — Но в чем дело? Боится? Осторожничает? Но главное — внутренне неповоротлив! Ну что ж, я тебя поверну, — уже весело подумал он. — Еще пару дней полиберальничаю, а там нажму — колесом завертишься!»

— Он тут собирается говорить с тобой по вопросам технологии. Ты человек огневой — вот помогай подключать, заражай энергией… Протяни, так сказать, руку помощи.

— Есть протянуть руку помощи! — весело ответил польщенный Уханов.

— Завтра тебе с утра в горком. Может, поручим ему провести вместо тебя рапорт? — думал вслух Вальган. — Пусть хоть голос его услышат. — Он нажал кнопку и сказал секретарше: — Разыщите главного инженера и Шатрова.

Когда Бахирев вошел к директору, Вальган мягкими, эластичными шагами ходил по кабинету и раздраженно говорил Шатрову:

— Газеты надо читать, Борис Ильич… «Правду», «Известия»! «Пионерскую правду» читайте, и в ней про это пишут!.. — Он увидел Бахирева и на ходу бросил ему: — Садись? Вот хочу, чтоб ты был в курсе некоторых наших сложностей. Ребятишки в нашей школе, — снова обратился он к Шатрову, — пишут в диктантах о снижении себестоимости трактора, а главный конструктор самоустраняется от этой задачи…

Шатров виновато улыбнулся и посмотрел вокруг своими бегающими тоскливыми глазами.

— Как это ни тяжело, — с выражением мужественной решимости произнес Уханов, — но я считаю своим долгом сказать, что вопросы технологичности конструкции опять ускользают от главного конструктора. — И, словно выполнив неприятную обязанность, сменил официальный тон на дружески веселый, наклонился к Шатрову: — Борис Ильич… Помнишь, два года назад мы тебя за уши тащили к вопросам модернизации!.. Что жизнь показала? Тебя же, чудака, проголосовали в Комитете по Сталинским премиям!

Вальган и Уханов уговаривали конструктора, как малого ребенка, а тот молчал, мигал пушистыми ресницами, шевелил худыми пальцами и улыбался не то фальшиво, не то виновато.

Бахирев не понимал ни его тоскливых глаз, ни уклончивой улыбки, ни настояний директора.

Вальган оборвал уговоры и заключил своим обычным, не допускающим возражений тоном:

— По всему этому роду узлов, — он подвинул к Шатрову бумагу, — закончить работу в два месяца!