Пилигрим

— Мой муж — пятнадцатый маркиз Куотермэн. Зовут его Гарри. Кстати, «Куотермэн» пишется через «э». Многие необразованные люди пишут нашу фамилию через «е», не понимая, что буква «э» символизирует наши французские корни. Девять столетий назад мы прибыли в Англию из французской провинции Мэн. Когда я говорю «мы», то, естественно, имею в виду предков мужа.

— Да, конечно.

— Яурожденная Сибил Копланд. Мой отец, лордСирил Копланд, просидел в палате лордов дольше всех своих сверстников и умер в возрасте девяноста девяти лет. Мне тогда исполнилось двенадцать. А зачал он меня, когда ему было восемьдесят шесть. Своего рода рекорд, я бы сказала.

— И не просто рекорд. Это феноменально!.

Наблюдая за тем, как доктор записывает сведения, Сибил заметила:

— Вы очень хорошо говорите по-английски, доктор Фуртвенглер. Вы швейцарец или немец?

— Вообще-то я австриец, однако медицинское образование получил в Эдинбурге.

— Вот откуда у вас эта легкая картавость! — улыбнулась Сибил. — Она очаровательна.

— Я полюбил Шотландию и Англию тоже. Знаете, леди Куотермэн, я обожаю походы. На каникулах я исходил пешком весь Озерный край, Уилтшир и Кембриджшир. Чудесно! Вы знаете эти районы?

— Прекрасно знаю. Все мои братья и муж учились в королевском колледже в Кембридже. Сельская местность там просто рай.

— А мистер Пилигрим?

— Он учился в Оксфорде, в колледже Святой Магдалины. Мне жаль его, — снова улыбнулась Сибил.

— Жаль?

— Ну да. Мы в Англии так шутим, доктор. Забавно, но студенты любого университета считают, что все остальные сильно обделены жизнью.

— Понятно. — Доктор Фуртвенглер посмотрел в свои записи. — Мистер Пилигрим — искусствовед, верно?

— Да, и это нас с ним тоже объединяет. Мой брат Симс был искусствоведом.

— Был?

— Да. Он… — Сибил отвела взгляд.

Фуртвенглер внимательно следил за ней.

— Вы не обязаны мне говорить.

— Нет-нет, я скажу. Просто… — Она закрыла глаза, теребя перчатки, а затем приложила одну из них к щеке, словно руку друга, решившего ее утешить. — Он покончил с собой. И теперь, после того как Пилигрим тоже попытался свести счеты с жизнью, у меня такое чувство, будто Симс вернулся и преследует меня.

Сибил открыла глаза и положила перчатку на колени, к ее товарке, после чего выудила из сумочки носовой платок. Взяв себя в руки, она вновь заговорила уверенным и решительным тоном:

— Симс Копланд был моим младшим братом. Он погиб, когда ему исполнилось тридцать, в сентябре 1901 года. Знаете, он принимал участие в создании галереи «Тэйт». Она как раз тогда открылась. Симс работал как проклятый, но ему нравилось. Он всегда был слишком погружен в свою деятельность. Порабощен ею, если хотите. Кто бы мог. подумать, что… Он чересчур хорошо умел скрывать свои чувства. — Сибил помолчала. — Простите, но при мысли о его гибели я прихожу в ярость. Такая нелепая смерть!

— Я вижу, он много значил для вас.

— Да. В детстве мы были очень близки. Наверное, оттого, что у нас небольшая разница в возрасте. Я считала себя его ангелом-хранителем. Но не уберегла…

— Никто не может быть виновен в самоубийстве другого человека, леди Куотермэн.

— Трудно поверить.

— И тем не менее вам надо с этим смириться. Он сам лишил себя жизни. Вы не убивали его. Это он себя убил.

— Да.

Сибил отвернулась.

— Мистер Пилигрим был коллегой вашего брата?

— Нет. Симс был экспертом исключительно по искусству конца шестнадцатого и начала семнадцатого веков. А Пилигрим… мистер Пилигрим — специалист куда более широкого профиля.

— Ясно. Кстати, как его зовут, леди Куотермэн? Почему нам не сообщили его имя?

— Он говорит, у него нет имени.

— Вот как?

— Да. И, как ни странно, я приняла это без каких-либо вопросов. Я много знаю о нем, хотя, многого и не знаю.

— Вас познакомил с ним брат?

— Нет. Мы друзья с давних пор.

— У вас есть дети, леди Куотермэн?

— Пятеро. Двое взрослых сыновей, две взрослые дочери и маленькая дочь.

Доктор умолк. Сибил Куотермэн подняла на него глаза.

— Что вы так смотрите, герр доктор?

— Простите, Бога ради.

— Да, но в чем дело?

Фуртвенглер уставился вниз, на лежащую перед ним страницу.

— Мне кажется, вы слишком молоды, чтобы иметь взрослых сыновей и дочерей.

— Вот оно что! — рассмеялась Сибил. — Сейчас я вам все объясню. Мне сорок пять лет. Моему старшему ребенку — двадцать. Это вовсе неудивительно, правда? Его зовут Дэвид и, если откровенно, я не очень его люблю. — Она моргнула. — Боже мой! Зачем я вам это сказала?

— Вы устали, леди Куотермэн. В таком состоянии люди часто говорят, не подумав.

— Да, наверное.

— У мистера Пилигрима есть еще друзья, кроме вас?

— Есть, но немного. А еще уйма знакомых и пара poдственников. В основном мужчины.

— Понятно.

Доктор снова умолк.

— Что-нибудь еще?

— Он сам попросил вас приехать после попытки самоубийства?

— Нет. Я была у него накануне, и он показался мне каким-то потерянным. Отрешенным, что ли. Отчужденным. Вернее, не просто отчужденным… Он даже говорить связно не мог! Все время запинался. Не так, как пьяница, нет. Просто терял нить разговора. Начинал говорить — и сам забывал, о чем он. Я даже подумала — может, он перенес сердечный приступ, пусть даже в легкой форме? По крайней мере так это выглядело. А потом, вместо того чтобы пожелать мне спокойной ночи и расцеловать, как обычно, в обе щеки, он взял меня за руку, очень крепко сжал ее и сказал: «Прощай». Это совсем не в его духе. Поэтому я вскоре вернулась. Как вы можете убедиться из медицинских свидетельств, которые я вам предоставила, его объявили мертвым до моего приезда. Но — и это случилось тоже до моего приезда — он начал подавать признаки жизни, Так что к нему снова вызвали врачей.

— И что было дальше?

— Я осталась с ним на неделю. А потом съездила домой, чтобы собрать вещи и взять с собой горничную.

В наступившей тишине Фуртвенглер принялся методично поправлять предметы, лежавшие на столе.

— Леди Куотермэн! Я хотел бы кое-что выяснить.

Сибил бесстрастно смотрела на него.

— После нашего первого телефонного разговора я побеседовал с доктором… — он бросил взгляд на лист бумаги, — Грином, если не ошибаюсь.

Сибил кивнула.

— Поэтому я знаю о необычных обстоятельствах, сопутствовавших возвращению мистера Пилигрима к жизни после попытки самоубийства. Однако в мою задачу не входит расследование этого случая. Моя цель — во-первых, определить, почему он хотел покончить с собой, а во-вторых, как пробудить в нем желание жить. Вернее… — доктор поднял руку, как бы предупреждая возможные возражения, — как пробудить в нем волю к жизни!

Сибил помедлила минутку, потом сказала:

— Не волнуйтесь так, доктор Фуртвенглер. Я именно затем и привезла мистера Пилигрима в Бюргхольцли. Чтобы пробудить в нем волю к жизни.

— Прекрасно. Итак, вас беспокоила его отрешенность накануне вечером. Значит ли это, что он и прежде вел себя подобным образом?

— В какой-то степени да. Бывают периоды, когда его… — Сибил задумалась, тщательно подбирая слово, — уносит.

— Уносит?

— Да. Он как бы уплывает куда-то. Или улетает.

— Такие периоды предшествовали в прошлом другим суицидным попыткам?

— Что за бред, доктор! — возмутилась Сибил. — О каких попытках вы говорите?

— Разве вам не известно, что он пытался уйти из жизни раньше?

— Впервые слышу.

— Вы действительно ничего не знаете?

— Нет, — сказала она после короткой заминки. — Ничего.

Доктор Фуртвенглер незаметно написал· рядом с ее именем: «Sie lugt». Оuа лжет. И добавил: «Warum?»

Почему?

4

Палата Пилигрима находилась на третьем этаже. Он поднялся туда вместе с Кесслером на застекленном лифте с вычурной медной решеткой. Через стекло виднелась винтовая мраморная лестница, обвивавшая шахту лифта наподобие штопора. Перила лестницы были из темного дерева, только какого именно, Пилигрим не понял.

В кабине их встретил оператор неопределенного возраста. Одетый в зеленую униформу, без фуражки, он сидел на откидном деревянном стуле, управляя лифтом с помощью рукоятки, торчащей из колеса. Туфли у него были отполированы до такой степени, что отражали свет, руки затянуты в белые хлопчатобумажные перчатки. Лицо лифтера всю дорогу оставалось совершенно бесстрастным. Он не заговорил с Кесслером, итот тоже не промолвил ни слова.

Когда они поднялись на третий этаж, Пилигрим попятился назад.

Медная дверь открылась. Кесслер вышел на мраморную площадку и, протянув руку, сказал:

— Идите сюда. Все хорошо.

Оператор так и не встал с сиденья, лишь нагнулся немного вперед, придерживая дверь. Вторая рука лежала у него на коленях.

— Мистер Пилигрим! — позвал Кесслер.

Пилигрим посмотрел на протянутую руку санитара и, похоже, воспринял ее не как приглашение, а как предупреждение или же барьер.

— Вам нечего бояться, — сказал Кесслер. — Вы у себя дома.

Пилигрим ступил на мраморную площадку, и дверь лифта закрылась. Обернувшись, он мельком увидел, как по-прежнему, непроницаемое лицо оператора исчезает прямо под ногами, за краем площадки.

Кесслер повел его по темно-бордовому ковру с золотистой кромкой, устилавшему коридор с вереницей запертых дверей. Но фрамуги на дверях были открыты, и из них струился рассеянный свет.

Далеко-далеко впереди — а может, так только казалось — стояла старуха в наброшенном на плечи одеяле. Темная фигура в ореоле мягкого белого сияния.

— Вам повезло, мистер Пилигрим, — сказал Кесслер. — Вас поместили в номер 306. Оттуда открывается великолепный вид.

Он пошел было вперед, затем вернулся, взял Пилигрима под руку и повел его по заглушающему шаги ковру.

Женщина не шевельнулась. Смотрела она на них или нет, было неясно. Пилигрим не смог разглядеть ее глаза.

Они остановились у белой двери с закрытой фрамугой.

Кесслер провел Пилигрима через прихожую ко второй двери, затем в гостиную. Палата походила на номер в отеле. Ничто в ней не напоминало о клинике. Между окнами была уютная ниша с резным столиком. В гостиной стояли также другие столы и плетеные стулья с подушками. Ковры — имитация турецких — были недорогие, но яркие, с узорами голубого, красного и желтого цветов. Бахрома — бесплатно прилагаемая имитация грез — сонно разметалась по полу.

Кесслер легонько подтолкнул пациента к спальне.

Посреди комнаты стоял пароходный кофр Пилигрима. На кровати лежали два закрытых чемодана. Весь багаж доставили со станции, пока Пилигрим с леди Куотермэн пили кофе.

Два окна были закрыты ставнями изнутри.