«A! — молвил Сатана. — Он мне знаком! Давно ему пора сюда явиться… Но он ведь глуп как пробка, и притом Талантишком своим весьма гордится! Мой милый Асмодей! С таким ослом Совсем тебе не стоило возиться, Ведь даже без доставки он бы сам Сегодня или завтра прибыл к нам! LXXXIX
Но, уж поскольку здесь он, пусть прочтет, Что он писал…» — «Да можно ли такое? — Воскликнул Асмодей. — Он, идиот, Вообразил себя самим судьею Всех дел людских! Ведь он же чушь несет! Он никому не даст теперь покоя!» «Нет, пусть прочтет! — воскликнул Михаил. — Послушаемте, что он сочинил!» ХС
Тут бард, счастливый, что нашел вниманье, Которого не находил у нас, Готовя рифмы к буре излиянья, Прокашлялся, подготовляя глас, Могучим рыком удивил собранье, Но в первом же гекзаметре увяз, В котором так подагра угнездилась, Что ни одна стопа не шевелилась! XCI
Он дактили пришпорил что есть сил, Спасая стих свой неудобочтимый, Но тут затрепетали тьмою крыл И серафимы все, и херувимы, И наконец поднялся Михаил: «Помилуй, друг! Уже утомлены мы! „Не радует, — Гораций говорит, — Non Di, non homines…[47] плохой пиит!“» XCII
И тут поднялся шум: не мудрено, Что всем стихи внушали отвращенье: Ведь ангелам наскучили давно И славословия и песнопенья, А бывшим смертным было бы смешно Прийти от грубой лести в восхищенье. Георг и тот воскликнул: «Генри Пай![48] Лауреат! Довольно!!! Ай, ай, ай». XCIII
Гул рос и рос, зловеще свирепея, От кашля сотрясался небосвод, Так, изумлять риторикой умея, Наш Каслрей шумиху создает. Кричали где-то: «Прочь! Долой лакея!» В отчаянье от этаких невзгод Бард бросился к Петру, ища защиты, Петра ведь уважают все пииты! XCIV
Сей бард природой не был обделен: Имел и острый взгляд, и нос горбатый, На коршуна похож был, правда, он, Но все же в этой хищности крылатой Имелся стиль, — он был не так дурен, Как стих его шершавый и щербатый; Являвший все типичные черты Холуйства и преступной клеветы. XCV
Вдруг затрубил архангел, заглушая — Невероятным шумом шум большой, — И на земле метода есть такая: Лишь раз дебаты окриком покрой — И водворится тишина немая, Смущаемая только воркотней. Ну, словом, стихло все, и бард польщенный Предался болтовне самовлюбленной. XCVI
Сказал он, что, не видя в том труда, Писал он обо всем — писал немало, Он хлеб насущный добывал всегда, И лакомство ему перепадало; Он мог бы перечислить без труда Десятки од своих о чем попало: О Тайлере, Бленгейме,[49] Ватерло[50] — Ему ведь на издателей везло! XCVII
Он пел цареубийц и пел царей, Он пел министров, королей и принцев, Он пел республиканских главарей, Но он же поносил и якобинцев, Пантисократом[51] слыл из бунтарей, Но он напоминал и проходимцев, Всегда способных в нужный срок линять И убежденья с легкостью менять. XCVIII
Сраженья проклинал и пел сраженья, Их славу восхваляя до небес, Он защищал поэзии творенья И нападал на них, как злобный бес, Всем продавал он музу без стесненья, Ко всем влиятельным в любимцы лез, Стихов он написал немало белых, Но мыслящий читатель не терпел их! XCIX
Вдруг к Сатане он обратился: «Я Пишу и биографии на славу! А вашу написать — мечта мок! Два превосходных тома in octavo! Все критики теперь мои друзья, Читателей-святош я знаю нравы: Вот только вас чуть-чуть порасспрошу — И ваше житие я напишу!» С
Но Сатана молчал. «Я понимаю! — Воскликнул бард: — Горды вы и скромны! Тогда я вам, архангел, предлагаю Мой бескорыстный труд за полцены! Я так вас расхвалю, что вы, сияя, Затмите все небесные чины! Как та труба, которой без усилий Вы медь моих литавров заглушили! CI
Но вот мое творенье! Вот „Виденье“! Вот — справочник: кого и как судить! Вы можете теперь свои сужденья О всех и вся бездумно выносить! Я, как король Альфонс,[52] без затрудненья И богу мог бы дело облегчить Советами: ведь ясновидцы все мы, Легко решаем сложные проблемы!» СII
И тут он важно рукопись извлек — Старались тщетно черти и святые Остановить неистовый поток: Их доводов не слушал наш вития! Но сонм теней уж после первых строк Исчез, как пар, лишь запахи густые Амброзии и серы после них Стояли долго в небесах пустых. CIII
Все ангелы захлопали крылами, Заткнули уши и умчались ввысь, Все черти, оглушенные стихами, В геенну, завывая, унеслись, Все души смертных робкими тенями В туманности внезапно расплылись. Дрожа от страха, а у Михаила И затрубить-то духу не хватило. CIV
Тогда апостол Петр ключом взмахнул: Он после пятой строчки разъярился И так пиита нашего толкнул, Что тот, как Фаэтон, с небес свалился, Но в озере своем не утонул, А за венок лавровый ухватился! Но зреет в мире буря! Дайте срок: Смерч вольности сорвет с него венок! CV
Что утонуть не мог он от паденья, Пожалуй, объяснить не мудрено: Всплывает на поверхность, к сожаленью, Вся грязь и мерзость — так заведено! И сор и пробки — все несет теченье Реки времен. Писака все равно «Видения» кропать не перестанет: Беда, беда, коль бес ханжою станет! CVI
Но чем же этот гам и суетня Закончились? Я ныне слаб глазами: Нет больше телескопа у меня, И трудно мне следить за небесами. Однако наш Георг, уверен я, Пробрался в рай: выводит он с друзьями (Для этого не надобно ума!) Теперь рулады сотого псалма! Равенна. 4 октября 1821
КОММЕНТАРИИ
В конце рукописи поэмы «Видение Суда» Байрон пометил: «Равенна. 4 сентября, 1821. Mem.[53] Поэма начата 7 мая 1821 г., но в тот же день отложена. Возобновил работу около 20 сентября того же года и закончил, как датировано выше».
Поводом для написания этой сатиры послужило опубликование в апреле 1821 г. поэтом Робертом Саути (с 1813 г. поэтомлауреатом при дворе английского короля) верноподданнической поэмы, названной им «Видение Суда» и созданной на смерть английского короля Георга III (1738–1820). В предисловии к ней Роберт Саути не только поносил деятелей Французской революции, но и разрешил себе грубые клеветнические выпады против Байрона и Шелли, причислив их к «сатанинской школе поэзии».
В связи с уклонением издателя-тори Джона Меррея от публикации сатиры Байрон передал рукопись издателю-радикалу Джону Ханту, который за опубликование «Видения Суда» в первом номере журнала «Либерал» был привлечен к суду Королевской Скамьи и оштрафован. Поэма была издана под псевдонимом Quevedo Redivivus лишь 15 октября 1822 г.
